Дом без номера

      Даниэль смерил «гостя» холодным взглядом, удержавшись от ремарки о неуместном пафосе. Шагнув на крыльцо, быстро повернул ключ в замке, толкнул дверь и жестом показал следовать за собой, в глухую темноту прихожей. Брессак молча поднялся за Даниэлем на второй этаж и так же, не произнося ни слова, но с нескрываемым любопытством оглядел просторную комнату. Даниэль зажег торшер возле кровати и показал на белую дверь в противоположном углу. — Ванная там. Он наконец смог рассмотреть того, с кем уже дважды успел подраться: угловатое, геометрически-строгое лицо, тонкие черты, резко очерченные губы, глубоко посаженные глаза, взлохмаченная копна светло-пепельных волос. Ростом он был с Даниэля, не выше и не ниже. Они встретились взглядами, и Даниэль уловил за колким любопытством в будто покрытых тонким слоем матово-синего льда глазах Брессака что-то смутно знакомое. Так едва заметно оттаивает, словно поймав нужную волну, взгляд убеждённого мизантропа, привыкшего смотреть на всех свысока, когда он, неожиданно сам для себя, встречает кого-то достаточно пригодного для разговора на равных. Не отводя взгляда, Брессак размеренно кивнул и прошел в ванную, аккуратно прикрыв за собой дверь. Даниэль невольно усмехнулся и направился на кухню. Когда он вернулся, с горячим кофе, камамбером и тарелкой бретцелей, то застал Брессака сидящим на коленях на полу перед камином — тот увлеченно выкладывал из дров причудливую, идеально симметричную конструкцию. С мокрых волос стекала вода, и рубашка, которую он застирал от крови, была практичкески вся мокрая. Холод не способен причинить вреда аурику, но Даниэль поморщился, глядя на липнущую к телу француза ткань. Поставив поднос на ковер, он порылся в шкафу и протянул Брессаку теплый синий свитер. — Давай рубашку. В ванной есть электросушилка, — между делом пояснил Даниэль и вытянул руку в ожидании. Брессак ухмыльнулся, глядя исподлобья и быстро расстегивая пуговицы. — Если у тебя еще и коньяк найдется, я, наверное, возьму назад свои слова о твоем фиговом гостеприимстве. — Бар вон там, — небрежно кивнул в сторону Даниэль, поймав налету рубашку, — мне тоже налей. Приняв душ и переодевшись, он бесшумно открыл дверь ванной. Брессак сидел на ковре, скрестив по-турецки длинные ноги в узких черных брюках, прямо и неподвижно, глядя на огонь в камине. Ворот свитера доходил до его упрямо вздернутого подбородка и оттенял и без того неестественную белизну его кожи, холодную, как матовый фарфор, даже в отблесках пламени. Коньяк был разлит по бокалам, но ни к нему, ни к кофе Брессак до сих пор не притронулся. Даниэль подошел и опустился рядом на ковер, надевая чистые носки и с веселым любопытством поглядывая на француза. Ушибы и раны давно исчезли, и после горячего душа ситуация начала казаться ему комичной и в немалой степени интригующей. Брессак быстро повернулся, вскинул глаза на Даниэля и точным, изящным движением поднял свой бокал. Тоже сделав глоток коньяка, Даниэль придвинул ближе поднос. — Я нечасто здесь бываю, так что это все, что есть. Брессак понимающе кивнул и взял треугольный ломтик камамбера. — Прекрасный коньяк, — произнес он и прибавил без паузы, чуть прищуривая нижние веки, — почему именно этот? — Что? — удивленно переспросил Даниэль. Брессак показал на свитер. — Почему именно этот цвет? Даниэль не нашел, что ответить, поняв, что машинально, не раздумывая ни секунды, выбрал для него именно эту вещь, чей крой и оттенок были максимально подходящими к одежде Брессака, к цвету его въедливых, надменных глаз, казавшихся теперь электрически-синими, и к металлически-сапфировым переливам циферблата часов на его руке. Как будто это имело значение. — Я знаю, — с внезапным азартом в голосе продолжал Брессак, — это едино для таких, как мы и абсолютно понятно. Картинка вокруг тебя должна быть последовательной, она должна быть логичной. Цельной. Как аура. Ну или как музыка, где даже одна фальшивая нота нестерпима для абсолютного слуха. Его лицо оставалось равнодушным, но голос и тон поддевали, бросали смутный вызов. — И вот ты всегда, абсолютно всегда находишь недостающую часть паззла. Детали, — Брессак повернулся к огню и снова пригубил коньяк, — детали должны иметь понятную и четкую структуру. Из вселенского хаоса должна родиться упорядоченная, математически прозрачная схема, только обретя её, мы можем существовать. Не это ли отличает нас от людей? — Полное отсутствие иммунитета к хаосу, к недосказанности, к парадоксу? — изучающе разглядывая Брессака, произнёс Даниэль. Тот мотнул головой. — К хаосу, и только. — То есть, наша самая очевидная слабость. Брессак залпом осушил бокал и насмешливо покосился на Даниэля. — Не все ли равно? Даниэль налил ещё коньяка и придвинулся ближе к огню. — Тогда в музее… — Я за вами следил, — перебил Брессак. Он прищурил один глаз и поднес к лицу бокал, глядя на танцующее пламя сквозь коньяк, словно в подзорную трубу или в прицел. — Я видел, как вы шли через сквер, слышал, о чем вы говорили. Сцена с типом, которого Алекс оживил, была нелепой. Хотя, по-своему показательной. Даниэль хмыкнул. — Ты всегда убиваешь, когда питаешься? — спросил он, с хрустом откусывая край бретцеля. Брессак пожал плечами. — По настроению. Он вскользь покосился на Даниэля, очевидно желая увидеть его реакцию, но встретив невозмутимый взгляд, продолжал: — Я считаю, твое вегетарианство не обычный самообман и не побочный продукт трусости и глупости, как это обычно бывает. Нет, в твоем случае это, скорее, отчаяние. В которое ты влюблен. Алекс тоже исключение из правил, но другое. Ему невыносим сам процесс убийства. Настолько, что сводит на нет наслаждение от насыщения. Можно сказать, что у него аллергия. Ты же хочешь купить себе индульгенцию перед ним. Хочешь быть достойным его? Только грош цена самопожертвованию мазохиста, правда? Даниэль презрительно фыркнул. — Ну надо же, какой глубокий психоанализ. Ты это хотел мне сказать тогда в музее? Брессак вдруг широко улыбнулся. — Неа. Тогда в музее я надеялся задержать вас. Вы утащили портрет, отобрать его у вас на улице не было бы шансов. Пришлось задержать Алекса и заманить тебя обратно в музей. Я рассчитывал выбраться раньше вас и прихватить с собой портрет. Пойми, он мой. Вернее, записка в нём адресована мне. — Вот оно как! — теперь был черёд Даниэля улыбаться. Брессак кивнул. — Именно. Поль и Виржини, кстати, тоже мои. Она позировала с книгой, которую я подарил. Даниэль оживился. — Ты подарил книгу Усольцевой! Брессак покачал головой, бесстрастно глядя на огонь. — Не Усольцевой. Художнице, которая её писала. Даниэль стремительно думал. Насколько много хочет рассказать Брессак и сколько в его словах правды? Как подвести его к дальнейшему рассказу, как заставить рассказать чуть больше, чем он хотел? — Портрет все еще у нас, — проговорил Даниэль, следя за выражением лица Брессака, — И я знаю, что в записке. Брессак все так же смотрел на огонь. — В конечном итоге, каждый из нас находит для себя идеальный симбиоз с этим миром, — вдруг заговорил он, — и я не убиваю всех подряд. Предпочитаю быть разборчивым. Вот скажи, в ком больше энергии, в ком она кипит, как в бездонном котле — в каком-нибудь жалком, пресном клерке? В рядовом обывателе, обремененном кредитами и отупевшем от бытовых забот? Или в психопате? В серийном убийце, одержимом своими больными фантазиями, в мародере, в насильнике, неспособном совладать со своими демонами? Ты прекрасно знаешь ответ. Так вот, я избавляю от ублюдков и выродков этот мир и не трогаю бедолаг, которые и так едва тащатся по самой обочине жизни, без энергии, без воображения… потому и говорю — симбиоз. Даниэль вскинул брови, уже не заботясь о том, что Брессак вдруг сменил тему. — Да ты прямо Робин Гуд! — торжествующе оскалился Даниэль, — сам ты перед кем покупаешь индульгенцию, м? Или искренне радеешь за справедливость? Брессак взглянул на него почти с сочувствием. — Плевать я хотел на справедливость, — ответил он, — я так много повидал поборников справедливости, еще в молодости, когда одни из них сотнями отправляли других на гильотину, что уж поверь, успел набить оскомину. По их мнению, кстати, туда должен был отправиться и я, — он усмехнулся, — и вот тогда-то я и решил для себя, раз и навсегда, вопрос о справедливости. Я живу так, как я хочу, а иначе быть не может. Не всегда… Он развернулся и пристально посмотрел на Даниэля. — Не всегда подходящий элемент паззла очевиден с первого взгляда! Брессак держался спокойно, его тон стал почти доверительным. Ему явно доставляло удовольствие держать Даниэля в напряжении, играть его любопытством, попутно изучая его. Он слушал внимательно, холодно и терпеливо, говорил быстро и энергично. Внезапная редкая улыбка преображала его лицо и шла ему. Было невозможно угадать, что скрывается за ней: бесшабашность, коварство или пустота. Он был совсем не таким, как описывал его Ди Тройа. Даниэлю стало не по себе, когда он понял это. — Кто та художница, что написала записку? — прямо спросил он. Брессак молчал, выжидающе держа его взгляд. — Зачем вам понадобились те двое, Усольцева и её приятель, к чему был тот спектакль на даче? Взгляд Брессака стал вопросительным, потом в нём мелькнула подозрительность. — О чем ты говоришь? Какой спектакль и какая дача? Даниэль покачал головой. — И снова спектакль? Слушай, если тебе нужен портал, давай говорить начистоту. Но Брессак нетерпеливым жестом остановил его. — Постой-постой, мне кажется, нам обоим есть, что рассказать, и я не против говорить начистоту. За тем и пришёл сегодня. О каком приятеле Усольцевой ты говоришь? И о какой даче? Я помню её усадьбу, ты об этом говоришь сейчас? Брессак говорил почти без акцента, и Даниэль в первый раз за их разговор вспомнил, что русский не его родной язык. Казалось, Брессак ступил на тонкий лед сомнения, не зная наверняка, правильно ли понял иностранное слово. Это было любопытно, и снова внутри шевельнулся смутный, ещё не сформулированный вопрос. — Не та Усольцева, что на портрете, — раздельно произнёс Даниэль по-французски, — а та, что живёт сейчас, недалеко от портала. Брессак недоверчиво вгляделся в его лицо и ответил, тоже переходя на свой родной язык: — Я не знаю её. — Забавно, — сухо проговорил Даниэль. — Ты знаешь, кто я, — принялся рассуждать Брессак, все так же по-французски, — значит, Ди Тройа уже побывал у вас и поведал вам мою историю. На свой лад, конечно. Скажи мне, Тиден, не возникало ли у тебя сомнений в том, что Ди Тройа говорит вам одну сплошную правду? Он попал в точку, задев то самое, что не давало покоя и что Даниэль пока не успел облечь во внятные слова. Вспомнилась фраза Ди Тройи: «лучше всего ему удавалось вызывать доверие к себе». Он не спешил отвечать. Брессак скрестил на груди руки и задумчиво произнёс: — Ты, пожалуй, вполне способен допустить, что Ди Тройа врет. Вопрос в том, сможет ли усомниться в его словах Алекс. — Скажи ещё, что от этого зависит, откроется ли портал, — бросил Даниэль. Брессак покачал головой. — От этого зависит гораздо больше. Даниэль выпрямился. — Ди Тройа рассказал нам о твоей связи с тёмными. Он сказал, что ты один из них. Брессак сдержанно улыбнулся в ответ. — Так проверь, — вкрадчиво произнёс он и протянул Даниэлю раскрытую ладонь.