Дом без номера

      Запирая дверь гаража, где оставался теперь, на неопределенное время, мотоцикл, он думал только о том, сколько времени займет путь до старого причала. И что Погодина следовало прикончить еще тогда, у входа в подворотню дома Марии. Ключ в новом замке округло и мягко щелкнул, и прежде, чем сесть в машину, Даниэль положил его на крыльцо. Взглянул еще раз на дом — лишь на долю секунды удержал его перед глазами — и нырнул за руль стоявшего с включенным двигателем седана. Черная машина, как напрягший мускулы зверь, будто пригнулась перед прыжком, низко зарычала, когда пришлось красться по извилистой дворовой дорожке и, наконец, полетела, набирая скорость, обещая успеть, по еще пустым улицам, вниз, в сторону реки. Он смотрел на дорогу. В мыслях мелькнуло никино лицо. Она поняла все сразу, когда столкнулась с ним, минутами раньше, на лестнице. Не спросила ни про Алекса, ни про Макса, ни про Ди Тройу. Сразу заговорила, негромко и быстро, глотая слова и будто чуть запыхавшись. Погодин не знал, что она дома. Даже не подумал отключить громкую связь, когда Ди Тройа говорил ему, куда везти Анну. Идиот он и есть идиот. Анна была без сознания, когда Погодин нес ее в машину. Даниэль метнулся к ней, вверх через одну ступеньку, взял за плечи и прошептал, приникнув щекой к мягким волнистым волосам: — Спасибо! Она все так же стояла на лестнице, положив одну руку на перила, когда Даниэль обернулся в дверях. — Я сюда не вернусь, — сказал он, гдядя вверх, в никины немигающие, изумрудно-темные глаза. — Я поняла, — буднично ответила она. Потом память крутила перед глазами, будто подвыцветшую кинопленку, сцены вечера в мотеле, пятьдесят с лишним лет назад, когда он оставил ее одну в розоватом сумраке, на разметанной постели, под портретом сонного Элвиса и отправился за Анной, в мокрую, шумно хлещущую ненастьем темень. Страха больше не было. Парадоксальное, удивительное спокойствие от ощущения того, что все идет так, как надо, на несколько секунд захватило все его внимание. За лодочной базой начинался необъятный лабиринт гаражей, и Даниэль запетлял по нему, следуя указаниям Ники. В самом дальнем конце, где за мозаичными пыльно-зелеными кронами вязов виднелась промзона, у высокой насыпи под железнодорожными путями, последний ряд гаражей упирался в пестрящую граффити бетонную стену. Машина Погодина была припаркована поодаль, у парапета над рекой. Наготове. Погодин ждал его. Завидев издалека, он не шелохнулся, возвышаясь грузной горой на фоне ржавых ворот самого последнего гаража. Даниэль приблизился. Они стояли теперь друг против друга, как когда-то давно у дома Марии. Погодин смотрел исподлобья своими непроницаемыми, блестящими, как чернила, глазами. — Где хозяин? — спросил он зычным, хрипловатым басом, словно требовал немедленного и самого правдивого отчета в том, что и сам уже знал, о чем догадался сразу же, как увидел фигуру Даниэля вдалеке у гаражей. — У тебя больше нет хозяина, ты свободен, — ответил Даниэль. В лице Погодина мелькнуло что-то похожее на удивление, которое быстро сменилось неопределенной гримасой. Вопрос, непонимающая усмешка, наконец — тяжелый и неподвижный взгляд загнанного зверя. — Значит, я должен выполнить приказ, — механически произнес он и, рванувшись с места и на лишь на долю секунды опережая Даниэля, распахнул створку ворот. На что рассчитывал Даниэль? На что надеялся, говоря Погодину, что тот свободен? К чему пытаться договориться с цепным псом? Даниэль успел с новой силой возненавидеть себя и свою наивность, летя в прыжке, точно вратарь, между приоткрытых ворот в полутьму, вслед за горящей спичкой, похожей на сказочного прозрачного мотылька. Он не поймал ее. Запах бензина едко ударил в ноздри, и одновременно каменный пол ожил, закипел желто-рыжими языками, воздух заалел заревом, в котором, словно фантастическое видение, явилось лицо Анны. Погодин не успел захлопнуть дверь. С воплем ужаснее любого звериного, Даниэль вцепился обеими руками в его лодыжки и втянул в гараж. Потеряв равновесие, хрипя и глотая дым, Погодин рухнул в огонь. Он боролся, он хватал Даниэля за руки, за ноги, не давал отбросить себя. Схватив стоявший среди инструментов в углу лом, Даниэль последним страшным, неописуемым усилием поднял его и вогнал Погодину прямо под дых. Он не чувствовал боли, когда полз через огонь. Анна лихорадочно дергала скованными толстой цепью руками. В ярости ей удалось вырвать из бетона кольцо, к которому крепилась цепь. Но сил оставалось все меньше. На ней горело платье. Огонь отражался в ее огромных прозрачных глазах, будто они тоже были полны огня. Горели руки Даниэля, которыми он рвал и стягивал плявящиеся пластиковые хомуты на ее ногах. Белая кожа чернела, переливалась алыми змейками, и невесомые, будто бумажные хлопья взвивались в воздух. Сверхъестественные ткани плавились, как воск и смешивались гибкими тягучими струйками. Белоснежные тонкие фасции, блестящие черные сгустки и тонкие, трескуче искрящие волокна сливались в единую угольно-черную массу. Огонь жадно лизал шею Анны, подбираясь к лицу, и в отчаянных объятиях они вместе тонули в нем, став теперь одной, рвущейся вверх, как огненная птица, силой, то ли криком, то ли столбом дыма, то ли мольбой. Никто и никогда не говорил Даниэлю, что в огне может существовать течение, словно в горной реке. Или это невесомый дым подхватил их, обращённых в пепел, и милосердно вынес прямиком в сияющий ослепительной солнечной чистотой прогал? Никто и никогда не узнает. В небе, далеко за речным горизонтом, мирно остывал закат. Волны с мелодичным воркованием перебирали мелкие камушки и ракушки, оставляя на плотной глади мокрого песка сверкающие пузырьки. Мягкий розовый свет, явившись, не обжег глаз. И речной вечерний ветер сострадательно погладил оголенную, обугленную, состоящую из чистой боли плоть. Или это ему показалось. Потому что плоти не было, а были два переплетенных воедино, черных, в лохмотьях пепла, остова. Одим из них был он сам, другой был его продолжением. Как они, эти останки, оказались на берегу у кромки воды, неизвестно. Он больше не был Даниэлем Тиденом, бывшим органистом, сверхъестественной тварью ста тридцати восьми лет от роду. Он вообще не существовал более. Он превратился в одну лишь боль, которую сострадательно гладил речной ветер. Боль, почему-то наделенную зрением. И он видел перед собой свое отражение. И глядя на него, он заплакал. Без звука, без движения. Без слез. Вбирая бестелесными глазами высокое, похожее на перламутровый океан, небо. И вдруг кое-что произошло. Отражение оказалось вовсе не его отражением. Будто графичный набросок, оно медленно обрело форму человеческого тела. Женского тела, тонкого, словно готическая статуя. Поначалу сотканное из одних лишь линий, будто старинная гравюра, оно плавно наполнилось мягким, как сон, светом. Свет сгустился — и превратился в снежную белизну чистой, покрытой мурашками холода кожи. Сквозь нее робко проступил румянец. Заголубели в молочной глубине тонкие жилки. Она дрогнула — и задышала. Встрепенулись русые ресницы на белом лице, губы налились холодно-розовым и приоткрылись. Из его глаз побежали слезы: не по пеплу, по теплой коже. И пальцы, которыми он коснулся ее щеки, были его собственными. Но не гладкими, как алебастр, пальцами аурика, а человеческими, теплыми, чуть дрожащими. С облупившимся черным лаком на розовых ногтях. Она упруго приподнялась и села. Длинные светлые волосы, мокрые на концах, в налипших песчинках, тяжело рассыпались по плечам. — Как мы здесь оказались? — спросила Анна. Даниэль уронил лицо в ладони. — Я не знаю! — сказал он и рассмеялся, хрипло и неловко, дрожа на вечернем холоде, зарываясь пальцами ног в мокрый песок. Она обняла его за плечи. — Как красиво. Дани, ты только посмотри! Они сидели так долго, наслаждаясь речной тишиной, плеском волн, шероховатым шепотом рогоза. Позади в деревьях запели сверчки. — Поехали? — наконец сказал Даниэль. — Куда? — Да куда угодно. — Прямо так? Голые? Оба засмеялись, и Анна спросила сквозь смех: — Кстати, что же портал? Как же… Развернувшись к Анне, Даниэль долгим взглядом посмотрел ей в глаза и снова обнял ее. — Мой портал для меня уже открылся. Другого не надо.