Дом без номера

      — Все просто, — произнёс Брессак, глядя вверх, туда, где потемневшие от времени балки сходились в заострённые эллипсы, подобно рёбрам какого-то фантастического существа. Выдержав паузу, будто убеждаясь, что Алекс достаточно заитригован, Брессак продолжал: — Тёмные аурики, по сути, ничем не отличаются от всех остальных. Их Тёмная Ложа — лишь условное название организации, аналогичной Совету, который основали нам подобные. Все произошло довольно банально, как в какой-нибудь старой книжке о тайных обществах, или, проще сказать, как всегда бывает и в человеческой истории. В какой-то момент, группа ауриков, не желавшая следовать законам Совета, вышла из него и основала свою, аналогичную иерархию, ту самую Ложу. Позднее, два эти общества начали противостоять друг другу. Тёмные убеждены, что аурик — это высшее существо, которое не обязано подчиняться законам мира людей, их морали, системе ценностей и так далее. Тех ауриков, которые думают иначе, они презирают. Светлые же, условно назовем их так, с самого начала существования Совета следовали идее о мирном сосуществовании с миром людей, признавая ценность жизни. Идея тёмных в том, что аура — не священная энергия жизни, а лишь топливо, и оно принадлежит им по умолчанию, как хозяевам этого земного мира. Понимаешь теперь? — Значит, — спросил Алекс, — нет никакой «тёмной ауры», есть только система и противоборствующие идеологии? Все настолько скучно, что даже смешно, Брессак. Этьен усмехнулся, встретив разочарованный взгляд Алекса. — Вспомни старую метафору о том, что «вначале было слово». Думаю, тебе не надо объяснять. Слово это облеченная формой мысль, а всякая мысль есть энергия. Подобно тому, как мысль способна менять физическую структуру мозга, формируя нейронные связи, определенный вид энергии способен влиять на физику таких существ, как мы, менять их глубинную суть, создавая другие волны, другие энергетические вибрации. Если говорить совсем просто, то аурик, как некий живой ретранслятор, способен настраиваться на определённые частоты и постепенно адаптироваться под них. Поглощая ауру, он преобразует её в то, чем сам выбрал стать. Жажда власти и крови, алчность, жадность, все то, что испокон веков громоздкие скрижали человеческой архаики именуют нехитрым и универсальным словом «грех», становится для тёмного аурика его физической и энергетической сущностью. Если попробовать его ауру, сразу поймешь, кто перед тобой, ведь аура никогда не лжет. — Значит, жажда власти над всем, что содержит в себе ауру и есть их основная идея, — заключил Алекс, — а портал это способ её заполучить. Власть над всем миром! Вот что подразумевал Кастелла, когда написал, что «тьмой проникнется мироздание, когда рука лжи повернет ключ»! Брессак невесело улыбнулся. — Открыв портал между мирами, они получат такое количество энергии, что смогут, говоря примитивно, «обратить весь мир». Ауросвязь подчинит им все живые существа. Человечество станет послушным стадом, чьей жизненной силой они смогут питаться без каких-либо препятствий, до его полного уничтожения. — Уничтожение! — воскликнул Алекс, вдруг осознав до конца всю грандиозную схему, — в этом их конечная цель! — Да! — Брессак вскочил с подоконника и встал напротив Алекса. Острый блеск его глаз сделался ярче, — Я рад, что до тебя наконец дошло! Аура — энергия созидания, энергия бытия. Для светлых она священна, их главный закон — беречь ее, а значит, и все живое. Для тёмных — единственный смысл состоит в её поглощении, то есть разрушении! Смысл в отсутствии смысла. Небытие — высшая точка существования, вот чему они поклоняются, вот то единственное, во что они верят. Они называют это «великим парадоксом». И стремятся достичь его как некоего абсолюта. Алекс прислонился к стене и провёл ладонями по лицу, выдыхая и собираясь с мыслями. — Ну нифига себе постмодернизм! — покачав головой, безыскусно произнёс он. Брессак усмехнулся. — Так значит, — повернувшись к Брессаку и пристально глядя ему в глаза, сказал Алекс, — цель светлых ауриков — не допустить открытия портала! Весь смысл в том, чтобы портал никогда не был открыт! Вот почему ты всякий раз мешал Ди Тройе. Брессак медленно кивнул. — Как когда-то сказал Кафка, «Ты стремишься к воротам, которые, быть может, созданы только для того, чтобы ты никогда через них не прошёл.» Ты всё понял сам, Брюгге, а значит, теперь не станешь обвинять меня во лжи. В том, что Ди Тройа — один из тёмных, полагаю, у тебя нет сомнений? Алекс покачал головой, мрачно глядя в окно. — Нет, я знаю это точно. Я прочитал записки чекиста Корицкого, через которого Ди Тройа достал себе в тридцатые годы очередные подложные документы. Забавы ради, он рассказал ему, кем является на самом деле. Потом сдал Корицкого, написав анонимный донос, а сам скрылся. Полагаю, так Ди Тройа заодно хотел получить для себя козырь в моих глазах, на будущее. Но послушай. Если Ди Тройа тёмный, то почему, обратив меня и Анну, он не сделал нас такими же? — Обратить в тёмного практически невозможно, — ответил Брессак, — ты или Анна могли бы стать тёмными по собственному выбору. При обращении, твой собственный свет нейтрализует энергетическую тьму. И лишь такие, как Погодин, становятся тёмными сразу, потому что их собственная аура слишком слаба и слабость — была их собственным выбором. Алекс в задумчивости молчал. Брессак посмотрел на него с невесомой, хитроватой ухмылкой. — Держу пари, ты сейчас подумал о своём Даниэле, который в былые годы убивал направо и налево и вообще, изъясняясь языком добропорядочного буржуазного общества, купался во всех возможных пороках и все-таки не стал тёмным. Ты размышляешь, почему так? Видишь ли, такие натуры, как он, примеряют пороки, как карнавальный костюм. Ради острых ощущений, из любопытства или в качестве игры. Это своего рода исследовательский интерес, и мне он понятен всецело. Они лишь играют роль. Но грязь не липнет к ним. Их аура настолько мощна, что просто не позволяет злу пустить корни. Поэтому-то Ди Тройа так взбесился, когда ты обратил его. И знаешь, я ведь говорил с ним. Даниэль вовсе не серийный убийца, каким пытается казаться тебе. Пытается — из глупой ребяческой вредности, вот и всё. — Я знаю, — коротко взглянув на Брессака, ответил Алекс. Пройдя в задумчивости круг по гулкому залу кирхи, где шорох кирпичной крошки вторил его шагам, Алекс остановился, сунул руки в карманы джинс и посмотрел в упор на Этьена. — Так значит, Брессак, — заговорил он, — ты утверждаешь, что старая книжная дихотомия добра и зла так же реальна, как мы с тобой, или как эти старые камни, и буквально зовешь меня на битву с тьмой? Я правильно понял? Этьен иронично хмыкнул. — Не берусь утверждать, Брюгге, что именно нас ждет в эту полночь: Рагнарёк, в который верили твои предки, или дрянная комедия, которую так любят наши с тобой нынешние современники. Посмотрим! Алекс не успел ответить. Он обернулся на звук шагов, а несколько секунд спустя в освещённом луной дверном проёме возникли два силуэта.