Дом без номера

      Ей хватило пары минут, чтобы понять, что он по-прежнему аурик. И пары минут, чтобы понять, почувствовать — он пришёл, чтобы сравнять счёт. С ней, потерянной добычей, с ней, ускользнувшей от рыбака крупной рыбой, с Анной, наплевавшей на древние законы, которым он, проклятый в веках, по его собственным словам, поклонялся в надежде сохранить последнюю иллюзию порядка. С разорвавшей ауросвязь. Не скорость реакции, не физическая сила, всё, что у неё оставалось — быстрота мысли и врождённый темперамент, всё то, что она столько лет считала в себе самым бесполезным. И то, что взыграло в ней в ту секунду, было сильнее рассудка и быстрее реакции аурика. Она спрыгнула с мостков и в несколько быстрых шагов оказалась с ним лицом к лицу, стоя совсем близко, так близко, что в холодном лунном свете могла различить обезобразившие его лицо рытвины шрамов. Опешив, он машинально бормотал заранее заготовленный текст: о её беспомощности, о тщетности её попыток и о том, как она всегда была движима эмоциями. Как единственным выходом для неё было бы вернуться под его покровительство. Она не слушала. Сейчас она будет делать то, что хочет. Когда шансов всё равно нет, нет и смысла думать о чём-то другом. Нет повода не разрешить себе делать то, что всегда хотела. И она размахнулась, ударила его наотмашь и сбила с ног. Она, человек, его, аурика. Он потерял равновесие лишь потому, что не ожидал. Осел на землю, онемев от удивления. Мысли набегали, словно волны на речном ветру — что его, конечно, обратила старшая Усольцева. Что он сразу же пришёл сюда за ней, Анной. Что сейчас, растерявшись, он не успел ухватить её ауру, выпустил её, будто конец нитки из клубка и теперь никак не поймает, что нитка спуталась, а значит, он не всесилен. Им, аурикам, можно противостоять, просто никто этого раньше не знал. Она отступила, испытав брезгливость от прикосновения к упругой, словно каучуковой коже. Потрясённая своим открытием, она со странным восторгом смотрела на Ди Тройу — как он поднимается, отряхивая с одежды песок, как смотрит на неё со смесью вопросительной обиды и требовательной, капризной злости. — Ты не понимаешь, от чего отказалась! Анна, ты будешь жалеть об этом всю жизнь. Вернись, я тебе предлагаю в последний раз. Сейчас она повернётся к нему спиной и пойдёт к лодке. И он не сделает и шага, чтобы догнать её, настолько он убеждён, что это было бы ниже его. — Вернись! (Твёрдо, всё ещё сверху вниз). Она шагнет, и лодка качнется, так что придётся поспешно ухватиться за борт. Она заведёт мотор. — Ты останешься одна. Смертная, тебе некуда идти в этом мире. Ты не из этого времени. Ты здесь чужая. Ты ничего здесь не знаешь. Ты никто без меня, всегда была никем. (Злее и уже не так уверенно). — Анна! Я хочу, чтобы ты выслушала спокойно. Видишь, я не принуждаю. Ты больше его не увидишь, ты же понимаешь. Собственное дыхание и бешеный стук в ушах, в висках, казалось, заглушали мотор. Брызги, холодные колкие брызги, то и дело бившие в лицо, возвращали в реальность. Неужели она смогла? Ночь. Ревущая моторка. Пегас на стене, всевидящий, кажется, даже так издалека. И далёкий, у самого края неба впереди за мостом, новорожденный рассвет. Холод. Смогла. Смешно. Выбравшись из лодки на холодный песок пустого пляжа, она широкими шагами пересекла влажную илистую полосу и повалилась навзничь, утопая взглядом в льдистой, прозрачной синеве, уже тронутой первыми розовыми отсветами нового, грядущего дня. Однажды она возвращалась домой на рассвете, полуголодная, в последний момент отказавшись от добычи. Это был мальчишка лет двадцати четырёх, который, ради того, чтобы казаться крутым в глазах приятелей, решился на мерзость и теперь был отвратителен сам себе. Она ушла, разозлившись от скуки и оставив его жить, а по дороге успокоилась, даже развеселилась, несмотря на голод. У продуктовой лавки на мостовой отрешенно восседал бродячий пёс. Завидев Анну, поднялся на долговязые лапы, потянулся и подошёл, поводя носом и внимательно глядя в глаза. Она зашла, купила колбасы и, выйдя, присела на поребрик, протягивая псу угощение. Пёс понюхал и стал есть, неспешно, с достоинством. Он был большой, пегий, с плотной, короткой шерстью и вытянутой, как у борзых, мордой. Анна гладила его и улыбалась. И вдруг, блаженно вдыхая рассветный летний воздух, она ясно ощутила, что и в этой собаке, и в ней самой, и в каждом птичьем голосе, во всей разлитой по спящему городу жизни течёт и пульсирует, и звучит, как стройный аккорд, единый, безошибочно ей угаданный замысел. И он вернее, а потому выше, всех её сомнений, всех её скорбей, всех тревог и досад. Анна вытащила из кармана джинсов телефон. Сигнал появился, он ловил на этом пляже просто отлично.