You're a heart attack in black hair dye.

Фрэнк никогда не состоял в близких отношениях с матерью, что считал правильным. Однако речь не о принятых обществом «здоровых» отношениях между родителями и ребёнком — когда каждый имеет личные границы и родители выступают со стороны защиты и обеспечения, а не со стороны вашей лучшей подружки или друга. (Безусловно, это охуенно, если ты каждое утро куришь вместе с мамой, а вечером вы можете сидеть за кухонным столом и пить пиво, поливая грязью её бывших, которые не умели трахаться, но это ненормально, окей?) Но Фрэнк, по правде говоря, был с матерью скорее в товарищеских отношениях. Он не рассказывал ей ничего из своей жизни и получал столько же информации в ответ. Мама никогда не требовала от него пунктуальности, не устанавливала комендантский час и не просила отчитываться за какие-либо шаги. Либо ей было глубоко насрать, либо она чертовски хорошая мать по мнению его друзей и ужасная по мнению их родителей. Но когда они знакомились с Фрэнком, который весь из себя «Я-Не-Выйду-Гулять-Пока-Не-Сделаю-Презентацию-И-Остальную-Хрень» и прочее, прочее, прочее, то они тоже начинали думать, что миссис Айеро грёбаная Богиня. Айеро сам писал ей короткие СМС о том, что изменил планы на жилье и познакомился с кем-то. Писал ей, с кем он сегодня говорил, куда именно он переехал, потому что хотел, чтобы она была спокойна. Он не был уверен, что она волновалась за него, ведь даже она порой ругала Фрэнка за излишнюю придирчивость к себе, что могло говорить только о том, что он — ответственный мальчик, но Айеро всё же писал короткие сообщения, ведь это ещё одна вещь, которую юноша должен делать периодически. И это было для него нормально, но нельзя сказать, что такие отношения с мамой были для него эталоном счастливых отношений с родителем, ведь, в конце концов, ей на самом деле было немного пофиг. Он, вероятно, нуждался в большей опеке и любви, но требовать никогда не собирался. Поэтому ответственность за себя была всегда только на собственных плечах. Фрэнк расчесал волосы, провёл пальцами по бровям, как бы приглаживая, и вышел из ванной, в которой провёл где-то двадцать минут, и он почти не помнил, как проснулся и дошёл до нее. Он открыл дверь уже не спросонья, а потому понимая, что делал. Но хуже, что он понимал и осознавал то, что происходило перед его носом, потому что в квартире словно проходили похороны местного пивовара, который оставил своей дочке производство, а она нахрен просрала всё, что можно было продать за неделю, на его поминках со своими друзьями-алкашами. Он подошёл к столу и огляделся. Пиво на столе, под столом, на диване, в раковине одно, один ящик стоит на плите. Окей, они не покупали с Джерардом ящик пива. Окей. — Что за пиздец? Фрэнк не знал, что происходило после того, как они с Джерардом покинули кухню и пошли в комнату парня. И, вау, комната Джерарда была действительно клёвой, потому что, о Боги, он «чёртов гиг!», как сказал Айеро, ведь «девять фигурок звёздных войн, и все нераспакованные, как у коллекционеров всякого барахла», и да, там было много хлама. Парень действительно был удивлён тому, что там было не пусто, потому что изначально он думал, что, должно быть, у Джи в комнате просто валялись листы бумаги и холсты, а ещё краска запачкала пол и, может быть, у него там было бы несколько бутылок вина и кровать. То есть, он думал, что там чертовски пусто и уныло, как и, по его мнению, у большинства художников, но нет. «Фрэнк, ты такой забавный иногда, не находишь? Не все художники слушают Фабрицио Патерлини и сидят на коксе». «Мы не в девятнадцатом веке, Фрэнк». «Люди разные бывают, Фрэнки». Да, у Джи действительно в комнате просто валялись листы бумаги и холсты, а еще краска запачкала пол и там есть кровать, но ещё там были алюминиевые таблички с «Misfits», прикрученные к стене (как одна из тех, что Фрэнк украл с вечеринки ещё в школе и привёз с собой), у него был и мольберт, и стол, и тумбочка и… Джерард не стереотипный художник, нет. Фрэнка даже не так смущали те грязные чашки с кофе, что он обнаружил на столе. На самом деле, Джерард украсил комнату в своём репертуаре: красные розы, стоящие в бутылках из-под того же вина, целый стеллаж книг о каких-то художниках, которых Фрэнк не знал, и скелет кошки (Фрэнк надеялся, что он ненастоящий). Они просидели там в тишине и полумраке где-то до трёх часов ночи, пока не хлопнула дверь в комнату Айзека, и пока Айеро не начал засыпать под тихий монотонный голос Уэя, который рассказывал что-то о любви. Поэтому он не знал, что происходило в соседней комнате, и он на самом деле даже не думал о том, что кто-то мог заблевать его диван. Ему было всё равно, ведь в любом случае куда больший интерес возникал у него, общаясь с художником. Фрэнк достал телефон, чтобы проверить почту, и, конечно же, посмотреть, как жил Эл (потому что Фрэнк тупой идиот), но когда Айеро посмотрел на время, то все мысли о парне отошли на второй план. 10:39 — О нет. — Он беспокойно огляделся, схватил будильник и еще раз посмотрел на время. — О Боже! На кухню влетел Джерард. Он тоже посмотрел вокруг и сказал: — Нет, это действительно пиздец. Я даже убирать это не хочу. — И пнул коробку куда-то в сторону. — Нет! Ты посмотри на время, чёрт возьми! — Фрэнк ткнул пальцем в циферблат, расстроенно мыча себе под нос о том, какой он идиот, и как можно было так сильно проспать и вообще не поставить будильник. Джерард вздохнул, Фрэнк сел на стул и положил голову на столешницу, пытаясь понять, на сколько пар он опоздал и как много у него времени на сборы, и когда он встал, чтобы начать собираться, он услышал: — Вот, смотри, до чего ты довёл Фрэнки. У него сейчас паника. Никаких вечеринок, блять, Айзек, серьёзно. Он снова сказал Айзек, не Айзи, как обычно. Джерард тоже был зол. Сам виновник торжества практически не проснулся, что видно по его медленно слипающимся векам и проблемам с координацией. Он сказал: — Извините, мы немного перебрали. Он сказал: — Нет ничего страшного в одном прогуле, можно сказать, что у тебя была температура, Фрэнки, прости. Фрэнк упал на свой диван, испытывая смешанные чувства по поводу вчерашнего вечера. То есть… Было здорово, правда. Фрэнк кое-как, но всё же отдохнул (только алкоголики сбрасывают нервы с помощью бутылки сидра и пива, но всё же), однако последствия не были приятными. В школе можно было хоть всю ночь напролёт веселиться с друзьями (какими друзьями?), а после выспаться за два часа и практически бодрячком идти на занятия, но с университетом так не работало, ведь, очевидно, в него вкладывается больше сил, чем в школу, отчего он даже забыл поставить будильник, Боже! Школьные вечеринки — это весело, правда. Хотя бы потому, что нет ничего круче, чем всю ночь напролёт танцевать и разговаривать в чужом доме, а потом убираться, потому что родители просто убьют бедного Майка (именно к нему Фрэнк ходил чаще всего). На самом деле, Айеро не любил вечеринки. «Пошли, чего сидишь с опущенным носом? Неужели ты не хочешь снять стресс?» — говорил Эл на очередной отказ, а когда получал в ответ лишь неуверенное: «Ну, я не знаю, завтра же первым уроком проект…», то отвечал: «Пожалуйста! Пожалуйста, Фрэ-э-энки!» — целовал в щёку, в шею, и только тогда Фрэнк не мог сказать «нет». Там они просто сидели в углу на каком-нибудь диване, целовались и разговаривали о вещах, которые были не очень интересны для Фрэнка, но очень веселы для Эл. Ему нравилось говорить о том, какую ерунду вытворил Маркус на биологии, как сегодня была одета Эрика и всё остальное, что казалось Айеро абсолютным дерьмом, но это дерьмо было как минимум забавно. Однажды Элайза просто пришёл к нему с быстрозавариваемой лапшой в шесть часов вечера и сказал: «Спорим, что ты нахрен соврал, что поешь дома, и в твоём желудке всё ещё пусто, Фрэнк?» и добавил: «Я прослежу за тобой. Ставь чайник, мудила». Они провели вместе весь вечер, сделали домашку парня и почти начали смотреть «Адскую кухню», но до этого не дошло, потому что Эл — любвеобильное нечто, которое может захотеть целоваться буквально в любой момент. Но иногда Фрэнк говорил «нет». Он говорил Эл «нет». Часто говорил «нет», даже если в действительности был абсолютно не против его идей, но здравый смысл говорил это чёртово «нет». Они бы могли быть вместе, если бы не то, что сделал Айеро в конце года. Они бы могли целоваться на диване в углу комнаты и разговаривать о будущем. Дыхание сбилось. Фрэнк схватился за фенечку, почти плача. Лицо скривилось, руки задрожали, а грудь сжималась, и стало тяжело дышать, и это точно было видно со стороны, но ему сейчас было практически все равно. Господи, какой же он идиот! Каков придурок! Повсюду была грязь, воняло пивом, перегаром (от Айзека), и только запах кофе, который готовил Джерард, казался чем-то более-менее приятным. Он променял Элайзу на это. — Фрэнки, дорогой, пожалуйста, не печалься так сильно. Всё будет нормально, здесь не так сильно ругают за прогулы, — пытался сгладить ситуацию Айзи, убирающий в мусорку бутылки. Фрэнк наорал на него и ушёл в ванну, чтобы через полчаса выйти и обнаружить себя в одиночестве, но уже в прибранной квартире.

***

В среду утром Джерард вышел из квартиры на улицу, чтобы поговорить с братом. Вернулся он безумно расстроенным, почти кричал: «Ненавижу, блять, это говно!» и ещё «Не заходите ко мне в комнату, иначе я, блять, кину в кого-нибудь стол», когда хлопнул дверью. И это казалось чем-то странным, но это же Джерард, значит, всё в порядке, думал Фрэнк. После этого он был подавленнее обычного, что наталкивало на мысль, что с братом его отношения, очевидно, не ладились. Джерард тоже был идиотом, кстати. Фрэнк почему-то решил, что теперь они друзья, но каждый раз, когда он звал парня вместе на балкон, он отвечал: «Нет, спасибо, мне нужно немного поработать», а Айеро бубнил себе под нос: «Кретин», и думал лишь о том, что если Джерард только под алкоголем адекватный, то «ну, и пошёл он». Когда они уселись за просмотром фильма (Фрэнк уже не так злился на Айзека, ведь ему действительно ничего не было за пропуск), ужинали макаронами и пили спитой кофе, который Джерард украл с работы, то казалось, что всё хорошо. Казалось, пока телефон художника вновь не зазвонил, и пока он не вышел из-за стола. — Что? Джерард начал наматывать круги по комнате, схватил учебник Фрэнка по праву и начал наматывать круги уже с ним в руках. — Ты можешь просто не звонить мне? Он остановился. — Я, блять, работаю. Я, блять, сам плачу за квартиру и у меня охуительные оценки, Донна. Фрэнк с Айзеком переглянулись. Айзек опустил глаза в тарелку, Фрэнк посмотрел на Джерарда и почти повернулся к нему всем телом. Кто ему звонит? Парень выглядел напряжённым: замедленное и слабое дыхание, брови опущены и сведены, спина прямая, а взгляд такой сосредоточенный, словно он пытался взорвать им стекло. Джерард посмотрел в окно, сжал мобильник так, что проступили вены, и очень низким голосом, словно давящим и тяжелым, сказал: — Иди нахуй! Просто, блять, замолчи. Я не приеду, если ты продолжишь это. Фрэнк встретился с Уэем взглядом, от испуга мгновенно переведя его на пол. Джерард сразу же ушёл к себе, продолжив разговор там, но Айеро ничего не мог услышать. В смысле… Удары кулаков о стол, стену, топот ног, переворачивание мебели. Ничего. Совсем ничего. Если Джерард просто сел на свою кровать и начал пилить взглядом стену, то Фрэнк окончательно признал его ненормальным. Тишина пролетела сквозь комнату, парни переглянулись. Нормально — орать, кричать, метать всё вокруг себя и создавать от злости такой хаос, что несколько вещей в итоге навсегда будут сломаны. Потому что нельзя копить агрессию внутри себя, иначе она будет проявляться иначе. Фрэнк дружил с парнем, который никогда не показывал свою злость, и спустя какое-то время он мог просто выбить руку о стену, потому что ему поставили два. Фрэнк встал. — Что ты делаешь? — обеспокоенно зашипел Айзек, аккуратно, почти беззвучно положив вилку на стол. Айеро показал руками крест и подошёл к комнате Джи тихо, осторожно, словно ниндзя. Тишина. Он помялся минуту, дышал так глубоко, что почувствовал, как воздух, выходящий из легких, отскакивал от двери и касался лица. Он потянулся к ручке двери, потом осёкся, потому что за ней Джерард сказал: — Фрэнк, ты можешь уйти? Айеро сделал резкий вдох, шаг назад, а потом два вперед. Он беспокойно посмотрел на Айзека, который всё ещё сидел на месте и словно не мог двигаться, но потом он ожил и поднял вопросительно брови. Фрэнк аккуратно положил ладонь на дверь. Он говорил медленно, аккуратно, словно пытался голосом показать то, что он обеспокоен. Это нетипично для Фрэнка, он чувствовал безумие внутри грудной клетки. — Джи, пожалуйста, успокойся. Всё будет в порядке. — Он чувствовал себя странно, ненормально, старался говорить медленно, ровно и чётко. — Что произошло? Фрэнк осторожно толкнул дверь, делая ещё один шаг. Окна в комнате Джи были по-прежнему открыты, сквозняк ударял его по щекам, и становилось невероятно неуютно и пусто. Он посмотрел на Джи. Неотрывно. Как на произведение искусства. Как на что-то, что он никогда не сможет увидеть снова. Как на конец света. Метеорит. Падающую звезду. Из него словно выбили весь дух. Фрэнк даже сделал резкий, но маленький скачок назад. Брови были сведены, глаза были тусклыми, красными, смотрели прямо на Фрэнка и никуда одновременно, уголки губ были опущены. Он выглядел опечаленным, очень грустным и больным. Он выглядел не так, как должен выглядеть Джерард. Айеро поймал себя на мысли о том, что хотел коснуться его щеки, но на деле он даже не мог моргнуть. Вокруг Джерарда словно образовалась стеклянная витрина. — Я... — почти беззвучно сказал Джи таким голосом, словно вот-вот заплачет, словно он на грани нервного срыва, и сейчас просто сидел здесь и старался сковать себя цепями, чтобы не дай боже Фрэнк увидит то, как он себя чувствовал. Он схватился за горло, закрыл глаза и больше не смотрел на Фрэнка. Он сразу же изменился в лице после этого, потому что стал выглядить настолько пустым, что никаких эмоций в нём и быть не может. Фрэнк сжал губы и свёл брови. Джерард посмотрел на Фрэнка так, словно «Ну и что ты тут забыл? Ты отвлекаешь меня от чтения, чёртов придурок!». Боже, он, должно быть, самый скованный человек на свете. Он мог сказать хоть что-то или продолжил бы молчать? Когда парень снова подумал, что ему нужно обнять Джи, тот сказал: — Я, наверное, пойду. Скажи, если что-то нужно, — сбивчиво произнёс Фрэнк, закрывая дверь и оставляя эту статую сидеть на кровати и не двигаться, должно быть, следующие сто лет. Когда Айеро сел за стол и посмотрел на Айзека, в комнате возле ванной комнаты послышался приглушённый крик.

***

Фрэнк не мог заснуть. Он смотрел на стенку, зная, что Джерард сейчас рисовал что-то и одновременно с этим смотрел «Клерков» и, вероятно, был всё так же пуст, как и до этого. Не было смысла скрывать, хотя и хотелось бы, чтобы то, что ощущал он сейчас, было плодом больного воображения, но всё же Фрэнк был потрясён увиденным сегодня. Не то чтобы все эти громкие мысли о том, насколько Джерард ненастоящий, глупый и пустой были неправдой (Фрэнк — идиот, он держался за первое впечатление), но реальность говорит об этом напрямую, чётко, видимо и ясно. Если Джи — картинка, то Фрэнк — не человек. Нельзя же сказать, что человек из себя ничего не представляет, что он делает всё, лишь бы его по головке погладили, если ты, блять, видишь его. Если этот человек, то есть Джерард, хотя бы на секунду, хотя бы на момент отпускает свой образ, потому что невозможно держать лицо, если ты полон эмоций, то разве он — пустышка? Нет. Фрэнк видел, как может выглядеть Джерард, когда искренне чем-то доволен, как он выглядит, когда не строит из себя актёра большого театра, который обыгрывает мрачного, нелюбимого, но пиздецки начитанного придурка, в которого должны влюбляться девочки, даже девушки, даже леди из девятнадцатого века. Манеры, мимика, тон голоса — всегда видно, когда это искренне и когда это сто тысяч раз отработано напротив зеркала. Сегодня Джерард чуть не плакал от чего-то, старался сдерживать себя даже тогда, когда на него никто не смотрел, но всё же эти эмоции выплывали наружу. Всё же они были. Всё же он не настолько хорош в том, чтобы даже при самых плачевных обстоятельствах выглядеть так, словно ничего не изменилось. Фрэнк понял, что, видимо, если с ним подружиться или хотя бы завести разговор на тему, которая будет задевать что-то в нём, то он не будет из себя что-то строить. На вечеринке, например. Было же действительно здорово, и, нет, забудьте всё, что было ранее, Айеро был уверен, что дело не в алкоголе. Он готов был поклясться, что Джерард увидел в нём что-то, и именно поэтому тогда он рассказал о своих отношениях на балконе и улыбался в магазине, когда они начали говорить про «Sex Pistols». И, блять, Фрэнк понял, почему в магазине он так резко перестал быть дружелюбным и открытым. «…потому что ведёшь ты себя порой как высокомерная сучка, которая всё знает». Было чертовски необдуманно говорить что-то подобное. «Ты пустой ублюдок» не всегда звучит как шутка. А это и не было шуткой, так ведь? Может, ему было больно такое слышать от кого-то, с кем он смог нормально поговорить? Может, ему было неприятно осознавать свою никчемность и понимать, что не все клевали на то, что он из себя сделал? А может, у этого всего есть причина? Может, он стал таким, потому что пережил что-то ужасное или, может… Какого хрена он думал об этом? Зачем он вообще думал о Джерарде? У Айеро своя жизнь, и Фрэнк должен думать о ней, а не о глупом художнике, который нарисовал самого себя. Фрэнк сидел в телефоне, по привычке проверяя соцсети Эл. Хотя… Сейчас это было не очень интересно. Нет, конечно, Фрэнк Плевать-На-Ублюдка-Эл не думал о нём! Конечно, нет! Да и не так уж и часто (часто) он смотрел его истории. О каком-то интересе и речи быть не может! «Прекрасный ужин в компании друзей. Я счастлив, что вы есть у меня. Если бы год назад кто-то сказал, что однажды я буду сидеть в окружении людей, которые будут понимать меня и которым я буду важен так же сильно, как и они мне. Если бы мне сказали, что я буду свободным и открытым миру… Я бы не поверил.» Фрэнк сглотнул ком в горле и перевернулся на другой бок. Эл был счастлив? Эл действительно был счастлив? Он улыбался, не сидел в комнате и всё время где-то бродил со своими новыми друзьями. Эл кушал в кафе, Эл устраивал ночные посиделки и ходил на концерты. Эл купил себе новый компьютер, на котором смотрел фильмы с Эриком (его новым парнем). Эл всё время что-то снимал, всё время что-то выкладывал и умудрялся совмещать учебу и веселье с друзьями. Эл был счастлив? Эл был счастлив. Они оба искали себя в жизни, планировали что-то, к чему-то стремились и чего-то хотели всем сердцем, но сегодня Фрэнк остался лишь с песком в ладонях. Фрэнк открыл галерею, усмехнувшись тому, насколько он скучный ублюдок. Последнее, что он сфотографировал — это конспект Ханны, которая, кажется, даже после наркотического трипа способна не проспать учебу. Несколько фотографий с первого дня в Нью Йорке и целая папка с Элайзой. Это нужно удалить. Эл наверняка уже сделал это, разве не так? Фрэнк неуверенно выделил все изображения и, секунду подумав, удалил все фотографии и видео. Да, за два года отношений у него накопилось всего лишь двадцать фотографий, но… Но это уже было не важно. Если Эл сейчас был счастлив, то должен ли был Фрэнк тихо ненавидеть его за это? Нет, конечно же, нет. Если кто-то счастлив, то это не может быть причиной чужой грусти, ведь, блять, чувак, встань и измени свою жизнь. Прекрати хранить ненависть в своём сердце. Это не приведёт к чему-то хорошему. В чём смысл? Смысл радоваться чужому горю? Смысл, скажите, это делать? Ну, допустим, тебе больно, хорошо. Но что с того? Боже, просто прекрати плеваться желчью и подумай о том, что ты любил этого человека, и раньше, когда вы были вместе, его радость могла осчастливить и тебя. У вас были хорошие моменты. Были плохие, возможно, он стал причиной твоей грусти, но хватит, умоляю, хватит держать в себе какое-то дерьмо, отпишись и успокойся. Выйди на улицу. Прекрати следить за людьми, которых больше нет в твоей жизни. Займись своим счастьем. Займись тем, что волнует именно тебя. Чужая жизнь, чужое горе или радость не должны вызывать в тебе извержение вулкана злобы. Этот человек больше не твой. Его нет рядом. Он счастлив, и точка. Фрэнк снова повернулся к стене. Тихо. Интересно, что сейчас чувствовал Джерард? Интересно, почему Фрэнка так волновало это? Он лёг на живот, положил под себя ладони и тяжко выдохнул.

***

Это был день плохого лица. Глаза кривые, губы слишком пухлые, нос огромный, а кожа словно стала смуглее. Сегодня день плохого лица, когда кажется, что ты — фрукт, который испортился ещё месяц назад. Это был день, когда тебе хотелось накраситься, чтобы выглядеть нормально, но, Боже, разве это спасёт положение? День плохого лица всегда будет днем плохого лица. Фрэнк шёл до университета пешком, потому что у него было очень много времени. Почему бы не пройтись по городу? Манхэттен, безусловно, не самый опрятный район, но всё же здесь есть на что посмотреть. Он не спал сегодня, а всё старался отогнать от себя навязчивую идею пойти в комнату к Джи, или, может, к Айзи, чтобы поговорить. У него словно чесалось горло, настолько сильно было желание спросить «Что произошло? Тебе нужна помощь? Я хочу поддержать тебя». Что за кошмар? Фрэнк не мог понять, нахуй ему это нужно, почему он вообще видит в Джерарде что-то большее, чем этот мусор на обочине, но всё же… Всё же это не выходило из головы чёртовых пять часов, поэтому, встав в семь, он собрался и ушёл из дома, чтобы проветриться и отвлечься. Так глупо было думать, что вытеснить кого-то из головы — просто. Так глупо было полагать, что Джерард не заинтересовал бы Фрэнка, что Фрэнку было бы наплевать. Теперь, видимо, Фрэнк хотел понять, что с ним случилось. В кармане пальто завибрировал телефон, но ему было всё равно. Он отклонил вызов даже не посмотрев, кто звонит, и пошёл дальше к парку. Раково-бронхитный дым сушил горло, пока он шёл вперед, выкуривая одну сигарету за другой и совершенно не думая о последствиях. Похоже, что скоро у него появится хронический кашель, который будет будить среди ночи, но какая разница? У Фрэнка всё равно был бронхит, ему не привыкать. Мимо пролетела стая птиц. Фрэнк посмотрел на небо и закрыл глаза. Парень хотел бы чувствовать себя рядом с Джерардом свободным — говорить глупости, рассуждать вслух, смеяться над пустяками или над его причёской, спрашивать и не бояться насмешки в его глазах, а знать, что он всегда даст нужный совет и будет на его стороне, что бы ни происходило. Фрэнк хотел бы, чтобы именно Джерард стал тем человеком, которого у него никогда не было, человеком-домом, который не станет осуждать, не станет смеяться над ним, а будет смеяться вместе с ним. Но Джерард вообще не улыбался. Да и… Сейчас именно рядом с этим человеком Фрэнк испытывал колючий дискомфорт, смешанный с желанием убежать далеко-далеко или, наоборот, расспросить обо всём, что только в голову пришло, чтобы сблизиться с ним, чтобы узнать его больше. Но рядом с ним он и слова сказать не может без мысли о том, какое значение это будет иметь. Никаких слов навылет, слов в пустоту или бессмыслиц, потому что всё будет иметь чёртов смысл, потому что всё так или иначе будет влиять на дальнейший расклад событий, и Фрэнк уже не раз замечал это. Он закрытый, но умный, аккуратный и, видимо, пунктуальный. Это то, что Айеро ценил в людях так же сильно, как и ценит в самом себе, но, казалось, такие слова как «пунктуальный» и «аккуратный» были словно случайно вписаны в образ Джерарда. Он был уверен, что что-то заставило его стать таким, причём не так давно. Он был уверен, что Джерард обычный тинэйджер, который любил рисовать и не любил разговаривать, сидел в своём мире, придумывал свою реальность и жил там, разрешая себе забить на окружение. Фрэнк был уверен, что Джи и сейчас был такой, просто держал эту часть себя связанной в каком-нибудь сыром подвале, не давая пищи в попытке убить. Не мог он быть пустым, не мог. Не мог он думать, как книжка, говорить, как книжка, и быть книжкой, а не человеком. Он не должен был быть таким. Джерард, наверное, был дохрена классным человеком. Был. А что случилось? Ради любви я был готов на всё, но «готов» и «приходилось» — это совершенно разные вещи. Любовь, вот что случилось. Сколько ему было тогда? Неверное, меньше, чем Фрэнку. Моя мама вызвала полицию, когда обнаружила синяки на запястьях и шее. Ему причиняли боль. Я меньше его во всех смыслах. Он не имел никакого влияния над человеком, который мог, должно быть, просто задавить его. Может, когда ты настолько загнан в угол под напором человека, то тебе просто приходится измениться, чтобы больше никогда не бояться, что тебе будет так же больно? Но вчера ему было больно, разве не так? Или он просто не хотел, чтобы другие это видели? Фрэнк запутался. Вибрация в кармане пальто, Айеро снова хотел выключить, но всё же достал телефон и заметил, что звонил Айзек. — Алло? — Ну и хуле ты ушёл? — сонно спросил он, зевнув, в трубке что-то зашуршало. — Эм, на учёбу, а что? Время почти половина девятого. — Джи ушёл на работу, короче… Разбудил. Меня. Да, разбудил. Сказал, что ты ушёл. Сегодня же. Ну… Это. Пятница, да? Мы не учимся по пятницам. Фрэнк огляделся, подмечая скамейку неподалеку, и выдержал паузу, пока подходил к ней, и, присев, ответил: — Ну, — а потом тише, — пиздануться. Айзек на другом конце провода засмеялся во весь голос. — Боже, зайка, вали домой. Ты вообще ел? — Нет. — Купи яиц и туалетную бумагу. — М-м-м, очень вкусный завтрак. Я возьму бумагу без аромата, чтобы не перебить аппетит и не съесть её по дороге. Айзек опять засмеялся. — Я добавлю перца.

***

Дверь с грохотом отворилась. Джерард вернулся с работы раньше, чем должен был. Уже в пять часов вечера, когда ребята начали готовить, одновременно с тем смотря «Танцор Диско» (уже пятнадцатый индийский фильм из списка Айзи), в квартиру, буквально выбив дверь и упав на пол (он открыл её головой?), влетел Джи, абсолютно уставший. Помятый. Не соображающий. Он сказал только: «Я не могу встать», когда к нему подлетел Фрэнк и начал спрашивать какого хрена, блин, происходит. Он ничего не говорил даже тогда, когда Айеро, ворча себе под нос, положил его на свой диван и неожиданно для самого себя сел рядом, положив ладонь на лоб парня. — Ты горячий. — У нас, кстати, нет градусника, — сказал Айзек, ставя картофель в духовку и подходя ближе. Руки Джерарда были невероятно холодными (да, он взял его за руку), волосы на голове сальными, мокрыми, щёки красными. Глаза Джерарда были полузакрыты. Он всё ещё был в верхней одежде (пальто и футболка), поэтому Айеро начал его раздевать. Пятна на когда-то белоснежной ткани растеклись по ней, как по холсту. — Боже мой, что это за пятно? Ты пролил на себя кофе? — Я. Я упал, — выдавил Джи, морщась. — Ты опрокинул на себя турку? — Машину. Он снял пальто, приподнял аккуратно футболку, чтобы проверить, есть ли там ожёг и... Фрэнк побледнел в этот момент. Мурашки прошлись по его затылку и кровь отлила от конечностей. — Что это? — хриплым, приглушенным голосом восклицает Айеро, смотря то на художника, то на то, что было под его одеждой. Фрэнк не рассчитывал на ответ. Он аккуратно отодвинул край полностью перепачканной не только кофе, но и кровью футболке, убеждаясь, что на левой стороне где-то рядом с ребрами у Джерарда красуется ярко-красная ссадина, размером с половину его туловища. — Бля-я-я-ять! Джи, что это за хуйня? — налетел Айзек, схватившись за голову. Фрэнк посмотрел на Джерарда. — Что? — спросил он, мотая головой. — Что случилось? Джерард тяжело вздохнул, закрыл глаза и забормотал: — На меня упала машина, когда я спускался вниз, чтобы переодеться, я упал снова и проехался по лестнице. Фрэнк повернулся к Айзеку, который, казалось, так сильно сжимал голову, что остался бы без волос. Поэтому Айеро легонько ударил его по руке и повернулся снова к Джи. — Айзи, — начал он сдавленным голосом, смотря в глаза Джи, — Найди что-нибудь в аптечке. Градусник у меня есть. — У нас есть антисептик и, может, пластырь? Сейчас. Фрэнк достал из сумки градусник, не открывая взгляда от Джи, который выглядел очень растерянным и, возможно, напуганным. Что-то было не так. Фрэнк протянул ему градусник. Когда Джерард взял его, Айеро схватил его руку и прошептал: — Ты обманываешь меня. Фрэнк знал, что тот ничего не ответит, но он должен был это сказать. Джерард на самом деле после этих слов выглядел напуганным, чего и ждал Айеро — реакции. Он хотел видеть, что будет с парнем после этих слов. Лицо его окаменело: веки опущены, лоб нахмурен, губы сомкнуты, а глаза смотрят в пустоту. Ему было грустно, ему стыдно, и Фрэнк, сука, знал это. Фрэнк устало вздохнул и вытер испарину на лбу. После того, как ребята худо-бедно поправили состояние Джи (это было тяжело, потому что, Боже, Айзек, будучи мастером в готовке, совершенно не смыслил в медицине. Он пытался намазать мазь прямо на уже приклеенный пластырь. Кто так делает вообще?), парни уселись за стол, чтобы поужинать, но, честно сказать, никто не хотел есть, да и смотреть кино тоже. Айзек смотрел то на Джи, то на Фрэнка. Фрэнк в это время не отрывал взгляд от Джерарда, который, словно прячась, смотрел только на экран и изредка ёрзал на стуле. Ох, ему, значит, некомфортно! И Фрэнк, честно, совершенно не понимает, почему Уэй боялся рассказать ему всё. Он должен был знать, что Айеро, который ещё неделю назад горел презрением, лишь услышав его голос, сейчас был готов и хотел его выслушать, и попытаться помочь. Почему он не понимал этого? Фрэнк перевёл взгляд на свою полупустую тарелку и на полную Джерарда. Да чего же ему было паршиво лишь от того, что какому-то левому придурку было плохо. Это так странно, что Фрэнк не хотел верить, но… Но Фрэнк хотел помочь Джи, он хотел, чтобы тот чувствовал себя лучше, рассказывал о всякой хуйне, хихикал и был открытым. А сейчас это придурок сидит весь из себя Не-Трогай-Меня и молчит. Джерард встал. — Джи, солнце, ты же практически ничего не съел! — всполошился Айзи. — Я восполню силы кофеином, спасибо, — грубо ответил он, встав у плиты. Фрэнк выдохнул, быстро доел и тоже встал, подошёл к раковине и шепнул: — Мы можем поговорить? Джерард ничего не ответил. — Ты будешь молчать, или мы поговорим? — С тобой? Ни за что! — Почему? — Фрэнк, блять, непонятно зачем положил руку на плечо Джерарда. — Потому что это не твоё дело. Не трогай меня! — громко сказал он, отвернулся и прошипел: — Заебали все. Чудесно! Просто охуеть! Фрэнк сжал кулаки, пытаясь себя успокоить и думать здраво: Вероятно, нет, точно, Джерард сейчас не в порядке. Он ведёт себя так, потому что у него есть на то причины. Он не придурок, он нормальный, просто злой. Вдох, выдох. — Хорошо. Но, Джи, правда, я не хочу, чтобы ты думал, что я не смогу тебя поддержать. Фрэнк слишком навязчив? Это нетипично для него? Пускай так и есть, пускай это правда, пускай. Он в любом случае сказал правду, поэтому ему нечего стыдиться. Джерард посмотрел на него. Рот был приоткрыт, глаза широко раскрыты, брови приподняты — он удивлён. Он быстро перевёл взгляд куда-то в ноги, почесал затылок и невнятно, но разборчиво, прошептал: — Я понял. Чуть позднее, когда Уэй сел за стол с чашкой кофе и поднял взгляд на Фрэнка, губами произнёс: — Спасибо. Айеро кивнул и поставил чайник.