You're a heart attack in black hair dye.

Белые шторы развевались на ветру, как лепестки лилий. Сквозняк, охладивший ступни ног, заставил Фрэнка изумлённо открыть глаза и в спешке подняться, чтобы закрыть оставленное с вечера открытое окно. Айеро уснул поздно, потому что весь вечер старался найти объяснение своим действиям и мыслям, но так и не пришёл к ценному выводу. — Прости, я должен был сам закрыть его. Он обернулся, смотря на источник голоса. Джерард. Красный нос, прикрытые веки, растрёпанные волосы и пижама, съехавшая на одно плечо. Одной рукой он опирался о стол, а в другой была чашка. Фрэнк посмотрел на часы. Шесть часов. Почему он не спит? Руки Джерарда дрожали, как крылья бабочки. Он вытер нос рукавом пижамы, выпил какую-то таблетку и поставил чашку на стол, смотря вниз. Шмыгнув носом, Джи снова сделал глоток. — Что-то случилось? Фрэнк не хотел спрашивать, потому что знал, что за этим последует. Он знал, что что бы Джерард ни сказал ему, что бы он ни сделал, что бы ни произошло, он всё равно будет сопереживать ему и он всё равно впустит этого человека в свою душу. Ответа не последовало. Лишь руками закрыв лицо, Джерард сдавленно всхлипнул, полностью ошарашив недавно пробудившегося Фрэнка. Сердце встало камнем в горле. — Джи? Фрэнк подошёл ближе, встав напротив. Руки дрожали, плечи дрожали, всё тело художника дрожало. Он казался фарфоровой статуей, что вот-вот расколется на множество осколков. Их разделяла стойка, какой-то метр, но Айеро не хотел преодолевать это расстояние. Боялся полностью забыться. Джерард плакал, как напуганный ребенок, что забился в угол. Плакал прямо перед Фрэнком, словно между ними более нет недопонимания. Словно они старые друзья, словно это нормально: показывать свои чувства перед Фрэнком. Словно это не впервые. Айеро кажется, словно его нет в этой комнате. Словно это чудится ему. Словно не он должен видеть слезы художника. Больно смотреть на это, но стыдно признаться, слёзы художника завораживают. Та беспросветная печаль, что выдавала фигура человека напротив, заставляла Фрэнка одновременно восхищаться и грустить. Вот что значит быть художником. Тебя самого воспринимают как картину. Как красивую, писанную акрилом и помещённую в золотую раму, картину без настоящих чувств. Но искусство не всегда искусственное. Он снова вздохнул. Рвано, хрипло, сдавленно и с болью. И из последних сил хватаясь за воздух, он попытался что-то сказать. Джерард прошипел, протрещал, проскрипел низким голосом: — Не могу… После этого Фрэнк схватил его за руку, убирая ладонь с лица. Не мог удержаться. Он смахнул слезы, касаясь фарфоровой кожи парня и тут же пришёл в изумление. На ощупь его кожа как цветы. Холодная, гладкая и такая хрупкая, что казалось, он может испортить её своим прикосновением. Словно нельзя трогать. Словно так нельзя поступать. В этот момент Фрэнк окончательно проснулся. Кровь быстрым потоком побежала по венам, мозг снова включился. Фрэнк своей футболкой стёр слезы, тихо попросил Джерарда сесть и пошёл к чайнику, чтобы сделать чай. Чтобы не смотреть. Он просил сказать, что его расстроило, но не ждал скорого ответа, хотя горел от нетерпения. — Я. Я не могу так больше. — Студент сел рядом, а не напротив, нарочно не касаясь Джерарда. — Мне снятся кошмары. И на этом моменте художник вновь всхлипнул, сам кладя свои руки на руку Фрэнка, отчего тот пришёл в изумление, был шокирован и напуган. Он чувствовал, как сердце билось в каждом участке тела. Как удар за ударом расходился волнами от груди к кончикам пальцев, как кровь приливала штормом, как в голове начиналась буря, что дождём перекроет остатки разума. Молнии протыкали каждую частичку тела от головы до кончиков пальцев на ногах, концентрируясь где-то на его руке, которую держал Джерард. Он чувствовал, как ему становится больно и страшно лишь от того касания. Пожалуйста, Джерард, будь холоден. Пожалуйста, Джерард, не делай это с Фрэнком. По-жа-луй-ста. — Я всё ещё боюсь его. Я боюсь, что он найдёт меня. Скрипучий голос, совершенно не прекрасный, но особенный для Фрэнка своей рваностью и сломанностью. — Он не найдёт тебя. Если бы он пришёл сюда, к нам, мы бы с Айзи ни за что не пустили бы его. — Я знаю. Я знаю, что звучу ужасно, но мне действительно очень страшно. — Не бойся. Твои слёзы не стоят этого урода, так ведь? Фрэнку было тяжело дышать, когда он вновь посмотрел на Джи. — Да. Нужно взять себя в руки. — У тебя есть работа, чудесные руки и мозги, с помощью которых ты создаёшь невъебенно красивые вещи. Ты больше не ребёнок. Произошёл еще один кошмар наяву, который с треском расходился от сердца до каждой конечности, добирался до мозга и ломал там все, как щепки. Этот кошмар трещал в каждом миллиметре тела, убивая Фрэнка, как если бы старый кусок древесины пытались прибить гвоздём к стене. В щепки. Джерард обнял его. Так крепко, что хотелось, чтобы он в конце концов задушил Фрэнка, сломал ему шею и уронил на стол, кроша череп, как чашку. Чтобы это было последним, до чего они дойдут. Нет, умоляю. Не нужно быть рядом. Не нужно быть так близко. — Ты хороший человек, Фрэнки. Нет. НЕТНЕТНЕТ. Только не это. Только не эти слова, только не это до одури прекрасное лицо, прекрасные губы, что произносили эти слова, только не Джерард. Только не это. Фрэнк не мог влюбиться в Джерарда. Фрэнк не мог испытывать к нему чувства большие, чем дружеские, потому что это неправильно. Джерард не должен был быть Эл. Фрэнк не мог видеть в Джерарде Эл. Джерард не должен был быть заменой кому-то. Джерард был особенным для Фрэнка, но не должен был становиться кем-то большим. Боже, он даже дружить с ним не очень хотел, лишь старался разрядить отношения, но сейчас Джерард так сладко шептал возле его уха, что заместо мозгов у Фрэнка образовалась опухоль. Он не может соображать. Он не может здраво размышлять об этом, но разум как яд заполняет черепную коробку и кричит: «ОСТАНОВИСЬ». — Джерард, — прошептал Фрэнк, почти не дыша, — Давай ты пойдёшь спать? Джерард схватил его за футболку, с силой сжимая. Всхлипнул вновь и положил голову на грудь Фрэнка. — Нет, — просипел он, практически плача вновь, — Я не смогу. Я не хочу спать. Я не буду это делать. Джерард сжимал футболку Фрэнка, и то тихо, то громко всхлипывал. А потом резко замолчал и замер. Казалось, он даже не дышал. Фрэнк насторожился. Это напугало парня окончательно. Сбило с толку и заставило забыться. Секунда и Джерард уже сидел на Фрэнке, а Фрэнк уже лежал на полу в ужасе. Он задыхался, его веки тяжелели и он почти умирал. Он чувствовал тело Джерарда, потому что оно был буквально прижато к нему. Чужие бедра соприкасались со своими, чужая кожа, чужое дыхание. Джерард потянулся к нему и поцеловал в шею. Какой кошмар. Какой приятный, страшный, красивый, ужасный, умопомрачительный, отвратительный и невероятно прекрасный кошмар. Воздуха не было. — Джи, — тихо промычал Айеро, отворачиваясь. Щека касалась кафельного пола. — Нет. — Джи. — Фрэнк держался за его грудь и не давал припасть его губам к своей шее. — Прошу. Ты не в себе. Не делай это. Джерард замер. Снова. Фрэнк чувствовал его грудь на своей, чувствовал, как он поднимался, садился на Фрэнка и… Как сирена его плач свистел в ушах, как что-то до ужаса страшное. Хотелось остановить это. — Я запутался. Прости пожалуйста, я не должен был это делать. Я. Я. Я. Я сумасшедший. Боже, какой я сумасшедший. Джерард не встал с живота Фрэнка. Это пугало. А еще пугали волосы, закрывающие его лицо и делающие из него кого-то страшного, кого-то вроде сумасшедшего и совершенно ненормального. Он резко ударил кулаком по своей ноге, совершенно обезумев. Он промычал: «Я сумасшедший». Кости Фрэнка натягивались на кожу и со скрежетом тёрлись друг о друга. — Ты не сумасшедший. Тебе больно. — Мне не больно, просто пуля застряла в сердце. — Он хмыкнул. — Я боюсь себя. — Ты совсем не страшный. Фрэнк так нагло врал… Нагло говорил то, что хотел бы думать сам. Фрэнк идиот, лгун, и его голова должна быть раздавлена прессом, чтобы кровь и частички черепа с мозгами разбрызгались по квартире. Фрэнк так нагло врал… — Да. Ты прав. Джерард так сильно ошибался… — Ты прав. Это всё зашло слишком далеко. Мне нужно успокоиться. Фрэнк всё ещё не дышал. Голос Джерарда звучал сдержанно. Так сдержанно, как могут люди после сильнейшей истерики. Айеро никогда не заставал чьи-то слёзы, кроме слёз матери. Эл не плакал при нём. Фрэнк спросил: — Тебе нужна моя помощь? А в голове гулом стучало: ответь «нет», ответь «нет», ответь «нет», ответь «нет», ответь «нет», ответь «нет»… — Нет. Воздух вернулся. Джерард встал и медленно пошёл к себе. — Спасибо, Фрэнки. Ты хороший человек. Фрэнк не хороший человек.

***

Веки Джерарда подрагивали, пока он спал. Волосы были раскиданы по подушке, одеяла и простыня валялись частично на полу. Фрэнк смотрел на его лицо и был готов заплакать. Прямо перед его кроватью. Расплакаться и больше не сдерживать свои чувства, эмоции, мысли и желания. Желание лечь рядом, коснуться его, налетело как морской бриз. Эл. Элли. Эллайза. Эл. Эл. Эл. Джерард. Джи? Нет. Совершенно не это. Не так. Не оно. Не он. Фрэнк хотел ощутить тепло тела Джерарда, почувствовать подушечками пальцев его кожу и коснуться губами лба, но похоронный марш, отдающийся от передней стенки черепа к задней, звуки которого кричали «Элли», были омерзительны, заставляя Айеро сморщиться. Фрэнк любит Элли. Фрэнк любит уже не своего, но любит этого родного красноволосого парнишку, который вечно светил зубами и смеялся так, словно он и есть последнее чудо на земле. Фрэнк любил его кожу, пухлые губы, шершавые ладони и белесые ресницы. Фрэнк Айеро любил Эл, хотя и понимал, что им больше не быть вместе. И сейчас, когда он смотрел на Джерарда, что почти трясся во сне, он думал: «Чёрт, ты ведь не заслуживаешь быть влюблённым в меня. Не смотри на меня так, словно я хороший. Я не хороший. Я не нужен тебе. Не я должен стоять возле твоей постели и переживать. Это должен быть кто-то, кто достоин этого. Кто-то, чьё сердце свободно.» Позже, уже в семь, Джерард собирался на работу, а Фрэнк упорно делал вид, что спит, даже когда Уэй укрыл его одеялом, пошумел на кухне и четыре раза вышел на балкон. Даже тогда он не мог нормально дышать, нескончаемо думая о холодных губах на своей коже. Теперь все жизненно важные (и не очень) процессы будут ломаться, когда художник рядом? Это точно безумие. Такое было ранее. Задержки дыхания, страх и чувство опасности. Фрэнку было восемь лет, когда отец впервые ударил мать, потому что та огрела его своей сумкой. Крики на кухне, сорванные семейные вечера за просмотром шоу, звуки бьющегося стекла и плач матери. Фрэнк сидел на полу своей комнаты, держал в руках игрушечного робота и думал, что никогда в жизни не позволит себе подобного. Никогда в жизни он не захочет подобного для себя. Никогда. Страшнее был не развод, а то, что было до него. «Ты мне не сын» эхом отдаётся в голове до сих пор, хотя он не видел папу несколько лет. Несколько долгих лет, наполненных печалью, вопросом «почему?» и злобой. Никогда не знаешь, каков твой родитель на самом деле, правда? Родители Фрэнка были самовлюблёнными мудаками, которые совершенно не заботились о нём. Забыли, что ребёнок нуждается в друзьях, а постоянные домогательства со стороны опеки не пойдут ему на пользу. Ох, опека. Это было ужасно. «Только не говори о том, что вчера делала мамочка, хорошо?». Конечно, блять, он бы не сказал, что каждый вечер мама пьёт на кухне, читая романы и ругаясь матом. «Просто играй, рассказывай, чем ты увлекаешься и скажи, что с мамой тебе хорошо. Да? Запомнил?». Эти вечные попытки доказать какой-то женщине, что мальчик должен остаться именно с мамой (или с папой), которые ничем хорошим не заканчивались. Они ругались даже тогда, когда развелись, словно заняться им было больше нечем. Отец говорил маме, какая она сволочь, какая она отвратительная, злая, мразь, которая испортила ему жизнь. В это время мама выпивала, ломала свою жизнь и говорила сыну о том, что его отца больше не существует. Они думали о том, как сильно это ударит по нему? Они думали, что разорвут сына собственными пулями? Потому что в действительности, по правде говоря, Фрэнк боится любви из-за них. Боится забыться, отвернуться от учёбы, от себя и утонуть в человеке. Он боится сломать себе жизнь. Осторожно переворачивая страницу, даже не читая, Айеро параллельно пил чай и пытался хоть как-то себя успокоить. Зубы стучали друг о друга, слёзы лились по щекам, голова гудела. Фрэнк встал. В пятницу совершенно не было дел, как и обычно. Пока Джерард пропадал на работе до шести, парень и не знал, чем себя развлечь. Каждая пятница обычно была наполнена фильмами и готовкой, но смотреть что-то в одиночку не хотелось, а готовить Фрэнк не особо умел. Несколько выпитых кружек кофе и весомое количество макарон в желудке не прибавляли сил, а горы домашнего задания были погребены под мыслями о том, что делать с художником. А что делать-то с художником? Фрэнк уже думал, что всё произошедшее либо вымысел, либо он слишком много берёт на себя. Может, он преувеличивал, и всё осталось как прежде? Допустим, мимолётная искренность Джерарда обусловлена его состоянием, но тем не менее. Тем не менее, Фрэнк чувствовал, что отношение художника совершенно изменилось, ведь, боже, он поцеловал его, говорил какие-то глупости о том, что Фрэнк хороший, это не начало влюблённости? Вдруг, мало ли, Джерард потихоньку видит во Фрэнке что-то большее? Проблема в том, что Фрэнк видит в Джерарде что-то большее. И это чертовски неправильно. Отношения Фрэнку не нужны. Отношения с художником — опасны. Опасны, потому что они не сходятся во взглядах, в отношении к некоторым вещам, и к тому же два поломанных человека не могут быть в здоровых отношениях друг с другом. Айеро не готов чинить кого-то до конца своих лет, он лишь хотел понять, что произошло с Джи. Понял. Осознал. На этом спасибо и до свидания. Разыгрывать отношения и любовь он не собирается. К тому же это существенно испоганит учебу, успеваемость, планы. Важнее всего даже не это. Важнее всего то, что парень на самом деле не пережил прошлые отношения, а Джерард еще двенадцать часов назад сам сказал, что часто думает о бывшем парне-угнетателе. И что из этого выходит? Фрэнк сделал глоток и посмотрел на книгу, которую, вроде как читал. «Дьявол в роще» Гилберта Кинга был довольно интересным источником информации по правоведению. Расовая дискриминация, предубеждения, старые устои. Сколько же пятен на истории Соединенных Штатов? А ещё из нее он понял, что... Окей, это не работает. Парень не мог думать и читать. Поэтому достал листок бумаги и вновь задержал дыхание. Закладка Джерарда. Просто кусок бумаги, заляпанный краской. Красный. Синий. Черный. Смайлик гелиевой ручкой. Выдох через нос. Джерард милый. Фрэнку нравится видеть, как он работает, нравится с ним разговаривать и слушать. Пускай его суждения отличные от суждений Фрэнка, его позиция в каждом вопросе вполне обоснована. У него есть интересные мысли насчёт многих вещей. Он интересный человек со своими странностями и особенностями. Например, он никогда не выносит чашки с чаем из комнаты, пока их не наберется пять штук. Он наблюдательный и видит, когда тому же Фрэнку плохо. Ещё он хорошо разбирается в том, что делает и, в каком-то смысле, это делает его умным. Хлопок. Ужас какой. Какой-то кусок бумажки, а столько мыслей пробежали в голове, словно Фрэнк опять попал под шторм. Лишь бы не утонуть под этим всем. Долой книжку, Фрэнк всё равно не прочтёт ее сегодня, ведь столько херни в голове плавает. Парень вышел на балкон, взяв несколько сигарет Джерарда. Здесь он задержится надолго, потому что собирался выкурить все пять штук. Бронхит идёт в задницу. Тот факт, что он вышел на улицу в футболке, а на дворе декабрь, никак не мешал ему. В Нью-Йорке холодно. В пропитанной пивом футболке это ощущалось ещё острее. Какие-то магазины были уже украшены к рождеству, какие-то вешали баннеры со скидками на весь праздничный ассортимент. Повсюду мелькают огоньки, зелёные, красные, жёлтые. А может, ну это всё? Уехать к матери, помешать ей строить свою личную жизнь с очередным мужиком и совершенно забить на Нью-Йорк? Звучит довольно неплохо. Фрэнку бы стоило уехать куда-то, немного проветриться и не размышлять о чёртовой влюблённости. Когда Джерард идёт по улице, его волосы красиво развеваются на ветру. Бред. Если подумать, то почему бы не поцеловать Джерарда? Он милый. Фрэнк уже думал об этом, но мысли имеют грёбаное право повторяться, ведь их не произносят вслух. Милый, милый, милый, милыймилыймилый. Когда он улыбается, становится даже как-то хорошо на душе. Редкие вещи всегда приносят радость, так ведь? Праздники. Они же редко происходят. Или, например, день рождения. Если бы он был каждый день, то был ли он таким веселым, как обычно? Ладно, на самом деле дни рождения Фрэнка всегда были весёлыми. Если бы Хэллоуин был каждый день, это было бы потрясно. День рождения. В этом году он даже не вспоминал о нём. Что он делал в Хэллоуин? Эм, они его вообще праздновали? Вроде бы да. Но когда это было, чёрт побери? Иисусе. Но разговор о праздниках, да. Искренняя улыбка на лице Джерарда — праздник. Обычно он улыбается как-то натянуто и страшно, словно вот-вот съест тебя. Или убьёт. Фрэнк хотел бы, чтобы Джерард убил его. Да. Он бы сказал, что это ради искусства. Искусство требует жертв, да? Фрэнк готов быть жертвой. Подождите, нет, красота же требует жертв, а не искусство. Какую жертву принес художник, чтобы быть таким красивым? Чтобы быть как искусство? Во всяком случае, он всё-таки не варит мет. Все сигареты кончились.

***

Фрэнк резко проснулся весь потный и абсолютно убитый. Ему было жарко, он был мокрый и уставший. Окно снова было открыто и неприятно охлаждало горячую спину ветром. Он был готов поспорить, что хуже дня не проживал в своей жизни. Тонны размышлений не приносили ничего хорошего, кроме самоненависти. — Фрэнк, ты чего? Боже, оно вернулось. И что ему сказать? «Привет, я умираю без тебя. Когда тебя нет, я начинаю тебя ненавидеть, мои мысли рассеиваются. Я не понимаю, что со мной происходит, и мне очень плохо. Можешь сварить мне кофе, как ты это делаешь? Кстати, я украл твои сигареты. А еще ты мне нра…» — Я уснул. — сухо говорит Фрэнк, отворачиваясь. «Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Уйди, пока моё сердце не стало горячим опять.» — Я заказал две пиццы. Обе без мяса. — Он говорил беззаботно, словно ему хорошо. Айеро слышал, как Джи улыбался, говоря об этом. Он сидел на диване парня. Его ладонь на плече Фрэнка, поэтому он не хотел поворачиваться. Его ладонь холодная. — Круто, — сдержанно отвечает Фрэнк. Фрэнк, который «Фрэнк-Идиот-Кретин-Придурок». Не «Фрэнк-Влюбленный-Вроде-Как» — Понял. Кто-то не в духе. — Джи не выдал свою потерянность. Спокойно встал и поставил чайник. «Фрэнк-Идиот-Кретин-Придурок» говорит какую-то фигню, не подумав: — Мне интересно, откуда в тебе столько энтузиазма после сегодняшнего. Вышло слишком злобно. Чёрт. Ёбаный «Фрэнк-Идиот-Кретин-Придурок» плюс мудак. «Фрэнк-Идиот-Кретин-Придурок-Мудак». Джерард развернулся. — Эм, прости? Я должен быть несчастным и вешаться тебе на шею постоянно? — Отвали. Джерард подошёл к дивану, Фрэнк всё ещё был повёрнут к стене. — Я не понимаю. — Отвали, — повторяет Айеро. — Да что я сделал? — Он рыкнул. — В очко себе эту пиццу запихни. Я заплатил. И, хлопнув дверью, закрылся у себя. Фрэнк хотел плакать, как ребенок, чтобы его кто-то пожалел и сказал, что всё будет в порядке. Ну, тот Фрэнк, который «Фрэнк-Влюбленный-Вроде-Как». Что произошло? Ха! То есть, то, что Джи утром целовал Фрэнка в шею и, блять, очевидно, собирался трахнуть, ничего не значит? Он нахрен нарушил личное пространство. Он, блять, разрушил всё хорошее, что Айеро строил насчёт художника. Ничего, значит? За стенкой послышался рваный скулёж. И сердце парня невольно сжалось. Кулаки тоже сжались. Нет, он не пойдёт к нему вновь. Он не хочет снова видеть его слёзы, лицо и разрываться меж двух сторон. Он не будет это делать. В конце концов, насколько хреновыми должны быть их отношения, чтобы уже третий раз пересекаться по причине слёз одного из них? А что ещё тупее, так это то, что Джерард вообще так много плачет. Начерта он так много плачет? Как можно быть настолько неуравновешенным и слабым? Слабым. Джерард очень слабый. Он не может устоять под гнетом того дерьма, что на него выливается. Даже Фрэнк, будучи совершенно не близким для него человеком, умудряется ранить его. Как можно так с собой поступать? Почему в нём нет хотя бы капли достоинства? Фрэнк думал, что художник высокомерная выскочка, а он оказался просто побитыми жизнью ублюдком. Даже когда Фрэнк ненавидел его, он думал о Джи лучше. От мыслей кулаки сжались, а терпение лопнуло окончательно. От того, чтобы вылить всё то дерьмо, что накопилось в парне насчёт Джи, остановил только звонок в дверь. Фрэнк поправил волосы, надел штаны и взял кошелек. — Спасибо, — ответил он, вручив чаевые и даже не взглянув на курьера. Забрав коробки, он уселся за стол и посмотрел на коридор. Звуки из той части квартиры прекратились. Послышался скрежет поворачивающейся ручки двери и вышел виновник торжества. Он такой… Уставший. Уставший, побитый, совершенно невинно смотрящий на Фрэнка мальчик, который так сильно плакал, что у него начался насморк. Джерард вытер нос рукавом, всхлипнул и посмотрел на Айеро. — О Боже, прошу. Прости меня, я правда не хотел сделать это с тобой. Кто это сказал? Фрэнк это сказал. Блять, да что за… Фрэнк сорвался с места и подошёл к парню, пытаясь всмотреться в его лицо. — Я просто устал. Работы было много. — Голос был тихий, слабый. — Я… Я сам виноват. — Фрэнк-Мудак ненавидит влюблённого Фрэнка. Джерард смутился. Его щёки были красные, а взгляд потерянным и немного напуганным. — Ну, Фрэнки, два идиота в одной квартире могут много натворить. — Айзек уехал. — Блять, Фрэнк! — хихикнул Джерард, сдавленно улыбнувшись уголками губ. Сумасшествие. Фрэнка разрывало на части от этой улыбки. — Мы можем… Посмотреть «Друзей» или что-то такое. Ты можешь сделать кофе. Айеро помялся с ноги на ногу, посмотрел в пол. Странно. — Да. — Он замолчал. — Я взял с работы новый кофе. Он… С пряностями. Скоро же Рождество. — Тогда я почитаю пока? — Я включу музыку? А потом. Сделаю кофе? — Да. — Класс. Их разговор полный отстой. Но Айеро улыбнулся. Джерард включил свет под шкафчиками, промыл фильтр от остатков кофе, и зачем Фрэнк вообще на это смотрит? — Мы сегодня на перекуре говорили про смерть. — Хм, — промычал Фрэнк наигранно, — И что? Ты бы убил себя? Зачем. Он. Это. Сказал? Зачемонэтосказал? За-чем-он-это-ска-зал?! Фрэнк мысленно ответил: «Я бы прямо сейчас раздробил себе череп», отвечая на свой же вопрос. Он сжал книгу и боязливо посмотрел на художника, который застыл на месте, повёрнутым спиной к парню. Страницы впивались в кончики пальцев. Может, Фрэнк порезал палец. Или нет, или да. Он весь сжался. Нет, это окончательный сдвиг по фазе. Фрэнк не думает, прежде чем сказать, а это ему совершенно не свойственно. К тому же, он сказал такую херню, которая может всё сломать. Он сглотнул горечь. Уже собрался сказать «Я идиот», но Джерард сказал: — Я думаю… — Айеро вздрогнул. Ему кажется, всю кожу оттянули назад. — Нет. Но я делаю много вещей, чтобы нашёлся кретин, который засадит мне кол в задницу. Отшутился. Хорошо. Это лучше чем любое, что он мог сказать. — Но я думаю, что смерть это не плохо. — Фрэнк промолчал на это. — Это просто как конец фильма или книги. Рано или поздно всему приходит конец, и я не вижу в этом ничего грустного. — Все умирают. Но что, если это кто-то, кто тебе дорог? — Ну. Я не знаю. — Джерард впервые не нашёл ответа. Засыпал кофе и утрамбовывал. — Правда не знаю. У меня умер отец, и я не уверен, что мы были близки. Лёгкая грусть и все такое. Уэй вставил фильтр и потянулся за водой. Всё ещё не повернулся к Фрэнку за всё время. — Соболезную, — выдавил из себя парень. — Пф. Мне было всё равно. Почти. — Я не общался с отцом три года. Джерард обернулся. — Твои родители разведены? Почему ты его не видел? Фрэнк пожал плечами и отложил книжку на диван недалеко от себя. Тяжело говорить о себе. — Он сменил номер. Не знаю. Наверное, я был не очень хорошим сыном. — Брось. — У него новая семья. Зачем он рассказывал Джерарду это? Никому не рассказывал, а Джерарду сказал. Ужас. — Ты остался с мамой? — Да. Джерард усмехнулся. — Я ушёл из дома в семнадцать. Сразу после окончания школы. У меня были какие-то накопления, и я уехал сюда. Всё что угодно, лишь бы не жить с мамой и братом. — Почему? Джи поставил чашки, включил кофемашину и тяжело вздохнул. — Ну. Они думают, я слабый и не добьюсь чего-то. Мне не хотелось застрять там. — Я тоже. Джерард вновь отвернулся, нажал на подачу кофе, и беседа прервалась под громкие звуки машины. Фрэнк и не думал, что когда-либо заговорит о своей семье при ком-то. Эл знал, что его мама слегка странная, но им не приходилось говорить об этом. Тема семьи не была чем-то слишком приятным. Это было личное. И он сказал об этом Джерарду. Он рассказал об этом Джерарду. Джерард был первым, кто узнал. Мысли собрались в ком снова. — Кофе готов. Фрэнк осторожно подошёл и присел на этот ненавистный барный стул, который был для него слишком высок. Лёгкий мандраж пробегал по рукам, конечности похолодели, а в мыслях была сплошная пустота. Художник поставил перед парнем чашки с кофе, который пах смесью корицы и шоколада. Сел напротив и достал сигареты. Второй раз парень курил прямо на кухне, включив вытяжку. Видимо, запах и мнение Фрэнка на сей счёт его не смущали. Фрэнк заметил, что сильно стемнело. Паркет в их доме отдавал холодом, но кофе и тёплый свет как-то согревали нутро. Джерард закурил, вновь поставил тарелку вместо пепельницы и шмыгнул носом. Они сидели в тишине, но не такой неловкой, как раньше. Фрэнк пытался прийти в себя, а парень напротив просто думал о чем-то своём. Свет у дивана падал на лицо Уэя и освещал его лицо, которое выглядело совсем немного напряжённым. Немного. Это лучше, чем много. Фрэнк зачем-то взял его сигарету. — Мог взять себе одну. — Не хочу. Фрэнк тихий. Безумно. Он боялся сказать что-то. Что-то лишнее, ненужное, резкое или неуместное. Поэтому следующие полчаса они провели в тишине. Джерард рисовал что-то на салфетке карандашом (откуда он у него?), пока Фрэнк смотрел новости в телефоне. Ещё месяц назад Айеро сказал бы, что это идеально, потому что, по сути, они друг другу не мешают. Но сейчас у парня разрывалась голова от потока мыслей и размышлений. Милыймилыймилый. И это не прекращалось. Кофе был давно выпит, две салфетки полностью в рисунках, а лента новостей обновлялась уже в сотый раз. Художник достал телефон и включил музыку. — Что это? — Фабрицио Патерлини «Ты не один». — Хах, так ты всё-таки слушаешь его! — Мне показалось, что его музыка меня успокаивает. Но, по-моему, от неё становится только грустно. Милый. — Может… Может придумаем что-нибудь? Чем нам заняться. — Вообще-то я уже тридцать минут жду, когда мы пойдём смотреть «Друзей». И у нас всё ещё есть пицца. — Джерард легонько улыбнулся. Точно. — А. — Фрэнк пошёл к дивану, чтобы достать свой компьютер. — Ага. Это тебе. Фрэнк обернулся. — Что? — На салфетке. Айеро подошёл ближе с ноутбуком в руках. «Мы не знаем, чего хотим» написано на мятой салфетке под рисунком, на котором изображена фигура человека с чашкой в руках. — Это я? — спросил студент, переводя взгляд на художника. — Да, — тихо ответил он. — А к чему это? Во рту резко пересохло, а по спине пробежались мурашки. — Понимай как хочешь. Не все вещи нужно объяснять, чтобы они возымели смысл. Фрэнк устал думать. Фрэнку нужна помощь.