You're a heart attack in black hair dye.

Ночью они разошлись тихо, ничего друг другу не сказав. А утром Айеро думал, кому стоит написать, чтобы поговорить. Перерыв свои мысли (ну, ту самую свалку), он понял, что все школьные друзья не смогут его поддержать или дать верный совет. Дать хоть какой-то дельный совет. Им, вероятно, всё равно. Забавно. С переезда в Нью-Йорк Фрэнк не общался со своими друзьями. Это, наверное, о многом говорит. Написать Ханне? Маловероятно, что Фрэнк готов доверить свои мысли девушке, с которой он разговаривал раз пять от силы. Айзек. От: Фрэнк Кому: Айзи Привет. Как твои дела сейчас? Он поступил нечестно, спрашивая о чём-то нейтральном и касающемся Айзека. Во всяком случае, так думал Фрэнк. Ответ пришёл незамедлительно. От: Айзи Кому: Фрэнк Привет, солнышко! Всё офигенно, Эмма самая красивая девушка на свете, но не думаю, что завтра она затмит меня. Мне выдали какой-то дурацкий розовый костюм. Эх. Вы как? Вы. От: Фрэнк Кому: Айзи Ну… Я на самом деле не могу сказать что-то хорошее. Я не могу больше думать о Джерарде. От: Айзи Кому: Фрэнк ? От: Фрэнк Кому: Айзи Вчера он поцеловал меня. Это было тяжело написать, а ещё тяжелее отправить и ждать. От: Айзи Кому: Фрэнк Охуеть. От: Айзи Кому: Фрэнк Я могу спросить кое-что? Фрэнк решил не отвечать, и это сработало. Айзек спросил сам. От: Айзи Кому: Фрэнк Тебе нравится Джерард, или ты просто закрываешь рану от предыдущих отношений? Просто это случилось так недавно, и ты был вроде бы сильно подавлен. Прости, если это слишком. От: Фрэнк Кому: Айзи Джерард интересный. Но он меня бесит. Бесит? Это слишком громко сказано. За вчерашний день Фрэнк скорее пришёл к выводу о том, что Джерарда он боится, но осознать этот факт ещё не успел. От: Айзи Кому: Фрэнк Он сказал мне то же самое. Вы друг друга стоите. В любом случае, я думаю, что стоит подождать, прежде чем делать какие-либо выводы. Джерард ранимое солнышко, не обижай его. Вы чертовски разные, так что это может быть тяжело. Не думай слишком много о поцелуе. Это может ничего не значить. Не обижай его. Ранимый. Хорошо, Фрэнк примет это во внимание, хотя он и так знал это. Это может ничего не значить. А если это правда? Вдруг, для него это вполне нормально? Думать об этом было уже невозможно. Фрэнк никогда так много не переживал из-за подобных глупостей человеческого сердца. Даже за Эл он по-настоящему переживал лишь после разрыва, и его тревожило чувство неправильности из-за того, что он не получил желаемое, — ярость. В университете было тихо. Фрэнк мало разговаривал с однокурсниками, большую часть времени тратя на потребление знаний, но сегодня ему удалось вставить пару словечек в разговор ребят о крафтовом пиве, которое очень распространено в Джерси. Попытки доказать то, что в Джерси лучшее пиво, увенчались успехом. Чуть позднее они с Ханной сидели в библиотеке. Девушка мешала Фрэнку читать, а Айеро пытался хоть как-то реагировать на её рассказы о парнях и немецкой литературе. Потому что все мысли были забиты лишь одним. Лишь одним. И это «одно» волновало его больше, чем что-либо другое. Все эти разговоры не имели смысла, когда весь смысл олицетворял он. Если бы вы однажды поговорили с Джерардом Уэем, вы бы потеряли всякий интерес к словам других людей. Фрэнк потерял.

***

Ещё с начала прошлой недели было понятно, что им чертовски опасно оставаться один на один. Но после вчерашнего Фрэнк был просто уверен в этом. Настолько, что это могло превратиться в избегания на уровне десятилетки, которая натворила что-то и боится попасться на глаза. Очень глупо. Они даже учатся в разных зданиях, но Фрэнку всё равно приходится прилагать усилия, чтобы встречаться с Джерардом реже. Это тяжело по нескольким причинам. (У него есть список в голове? Да. И что в этом такого?) 1. Как только Фрэнк видит Джерарда, он хочет его поцеловать. Чертовски тяжело это не сделать, когда он такой идеальный. Блять, он стал идеальным в его голове? Чёрт. Блять. Но вы понимаете, да? Как он не может быть идеальным? Любой человек, рассказывающий о чём-то, что он любит, так увлечённо, привлекателен. Если при этом у него особенные лицо, руки, голос и глаза, то это ужас. Если Фрэнк однажды касался Джерарда, то он больше не сможет об этом забыть. 2. Они живут вместе. Джерард пытается говорить с Фрэнком. Почему-то очень много. Он вроде как заигрывает каждый раз, когда они о чем-то беседуют. Фрэнк хотел бы думать, что это флирт, но, вероятно, парень делает это неосознанно. Третью причину Фрэнк забыл, а остальные зачеркнул, почти в истерике разрывая лист ручкой. Вдох. Они на самом деле не могут быть друзьями, потому что их общение — сплошной флирт или, может, м-а-г-и-я, но никак не дружеский разговор. Их разговоры всегда предполагают под собой что-то большее. Что-то, о чём ты будешь ещё долго думать. Что-то, что не произносится вслух и не должно быть услышано, но всегда понятно обоим. Это изнурительно. Это изнурительно ещё и потому, что заставляет Фрэнка ещё больше влюбляться в художника. Потому что Джерард волшебный. Во вторник Джерард просил подать сигареты и, когда Фрэнк молчаливо кинул их в него, художник сказал: «Мне и так в жизни достаточно унижений, ещё не хватало, чтобы люди кидались в меня сигаретами»* и следующий час Айеро провёл в мыслях о том, что они смотрели одинаковые фильмы. Блять, вся Америка смотрела эти фильмы, но это не имеет значения, если художник тоже видел их. Парню казалось, что между ними есть эта магическая связь, когда они разговаривают о чём угодно. Но самая серьёзная проблема возникает тогда, когда Фрэнк находит страницу в «Инстаграм» Джерарда и погружается в его виртуальную личность полностью. Истории, фотографии. Фрэнк смотрел на каждый шаг художника и уже не был уверен, что не любит его образ, который тот построил. Раньше Фрэнк был брезглив и несдержан, видя его театральность, а сейчас только и делал, что смотрел на это с сильнейшей любовью. — Ты покажешь мне свои рисунки? — спросил он, закрывая «Инстаграм», чтобы не дай Боже его не засекли. Художник замер, покачал головой, отмахиваясь, пробормотал: «Пф, нет, Фрэнки», и ушёл к себе. Фрэнк печально вздохнул, положил голову на колени и укусил себя же. Это ужас. Полный кошмар. Чувствовать себя неважным. Но Фрэнк был важен. Фрэнк был невероятно важен и имел для Джерарда большое значение. Но он упорно не понимал, насколько художник чувствовал себя недостаточно хорошим, красивым, интересным. Он действительно не думал, что когда-либо будет сомневаться в себе настолько сильно перед кем-то. Джерарда съедала та желчь, что скопилась где-то в груди. Он хотел бы быть прямолинейным, открытым и бесстрашным, но получалось говорить лишь намёками или двузначными фразами, которые, как он думал, всё портят. Но сильнее всего художника портила та тоска, с которой он к себе относился, а это уже смертельная проблема. Никто не должен чувствовать себя бесполезным куском дерьма, который не способен в себе разобраться, но Джерард чувствовал. Чувствовал и думал, что это правда. Ведь… Ведь неужели в нём нет чего-то такого, что по-настоящему понравится Фрэнку? Что бы Джерард ни сказал, это всегда плохо. Он видел на лице Фрэнка смятение и вопрос каждый раз, когда они находились рядом. Это наталкивало лишь на мысли о том, что Джерарду нельзя быть слишком откровенным. Джерард пошёл к себе, сел на кровать и посмотрел перед собой. Что он видит? Кучу мусора, который кто-то считает искусством. Кучу мусора, который кто-то считает его вещами. Что-то из этого он купил сам. Например, чашки, стол, матрас, на котором сейчас сидел, постельное бельё и компьютер. Что-то из этого он привёз из своей старой комнаты в Джерси. Неважно, это всё одна большая свалка. Свалка, которую каждый называет по-разному. Для Джерарда же это конура, в которой он проводит большую часть времени. Эта комната — место, где его никто не тронет, никто не осудит и никто не позволит ему чувствовать себя дерьмом, кроме него самого. Большую часть жизни он не был одинок. У парня всегда был кто-то, кто был рядом и понимал его странности. Раньше это был Майки, его брат, сейчас это Айзек и несколько одногруппников. Джерард не из тех людей, у которых множество друзей, но знает его по меньшей мере дюжина человек. Выставки дают тебе возможность найти знакомых в толпе народа. Тебе необходимо зазвать их к себе, необходимо показать себя. Даже если тебе страшно, ты всё равно подойдешь к кому-нибудь и спросишь: «Как тебе? Это я нарисовал», что позволяет обрести новые знакомства. Но Джерард не любил выставки, не любил эту толпу народа и прочее. Безусловно, чувствовать, что твои работы в центре внимания — сногсшибательно. Но знаете, что ещё? Это страшно. На общих показах Джерард не подписывает работы, хотя всё равно каждый раз приходит, чтобы посмотреть на то, как его картины кто-то фотографирует. Ему не нужна шумиха вокруг него, он хочет внимания к своим работам и к тому, что он через них хотел показать. Эта выставка вторая. Промежуточная. Она как бы говорит: «Ты уже отучился половину времени, так держать!», и одновременно с этим подталкивает на мысль о том, что быть художником — не то. Не то, что он может выдержать. Рисование — это то, что Джерард умеет. Это его любимое и основное дело, которое длится всю жизнь, но это не то, чему он эту жизнь готов посвятить. Джерард не способен рисовать всегда, он это понимает. От того чаще и чаще голову молодого парня посещает мысль о том, что работа баристой в «Starbucks» — лучше, чем то, что может предложить университет. А что? Сиди себе весь день и делай кофе студентам. Это просто, это не надоедает. Если ты любишь кофе, то со сменой сезона у тебя есть возможность брать себе по одному виду напитка каждую неделю. Неуверенность в себе была, вероятно, самой большой проблемой Джерарда. Ему всегда казалось, что он плох в искусстве, ужасен внешне и глуп во всём остальном. Так всегда было. Вероятно, в этом виновато общество, в котором он жил. Может, так сильно отразилась на нём школа. Но самой большой ямой в самооценке был Адан. Человек, который испортил Джи на многие годы и обрёк на месяцы одиночества и страха. Прошло почти три года с их последней встречи, но злость и обида всё чаще и чаще посещали Джерарда в минуты неуверенности в себе. Это невозможно остановить. Невозможно просто заклеить пластырем рану, которая гниёт, и надеяться, что всё будет в порядке. Джерард не знал здоровых отношений. Джерард не знал, что такое отсутствие страха и паники рядом с любимым. Джерард всегда начеку. Джерард параноик. Гораздо меньший, чем люди с диагнозом, но гораздо больший, чем люди в его окружении. Поэтому, наверное, он хранит свои рисунки в папке, а не вывешивает их на стены комнаты. Чтобы никто не узнал, какие страхи бьют током по сознанию парня, и чтобы никто не воспользовался этим. Может, это всё было причиной, по которой Джерард ненавидел то, что рассказал Фрэнку об Адане. Наверное, так и было. В комнате было холодно, но он не спешил закрыть окно. Тут всегда пахнет разбавителем, так что грех не пропускать воздух в помещение. Вокруг художника собрался целый мир — его комната. Здесь всё было окружено важными вещами, увешано важными билетами, плакатами, картинками. Здесь была важна каждая деталь. Действительно важна. Нет ничего, что было бы ради красоты, к которой он стремился. Были только вещи, тёплые для сердца. — Ты есть будешь? — Нет. Выйди. И так всегда. Ему тяжело, когда люди видят то, что он не хочет показывать. Джерард желает выглядеть уверенным и непробиваемым человеком, но если ты живёшь с кем-то, то это довольно сложно. В университете ты можешь быть любым. Держать эмоции при себе, рассказывать только то, что поразит окружающих, привлекать внимание и быть любимым. Джерард любит поражать. Джерард любит, когда люди удивлены его словам, цитатам. Джерард любит, когда кто-то подходит и говорит: «Кажется, я понял, что ты имел в виду, когда сказал…», ведь это значит, что он заставляет кого-то думать о нём. Даже если они думают, что за маской Джерарда скрывается боль. Даже если так, они её не видят. Меткий. Метафоричный. Загадочный. Особенный. Поразительный. То, кем он не является. То, каким его считают. И это нравится Джерарду. Никто не хочет показывать свои раны. В них могут потыкать иглами, проковырять в них дыры и содрать корку. Поэтому… Поэтому Джерард не хочет, чтобы его видели таким, какой он сейчас: печальный, ранимый и метающийся из стороны в сторону насчёт Фрэнка Айеро, который так сильно поражает его. До глубины души засел его образ в голове. И Джерард не хочет, чтобы Айеро это понял, но в то же время жаждет, чтобы до него дошло. Это сложно. Сложно бояться, что тебя раскусят, когда ты так и нарываешься на это. Фрэнк особенный. Не такой, как все. Хотя бы потому, что в нём полно скептицизма, который тяжело проломить. Он стоит на своём, относится к тебе так, как никто не относится. Фрэнк первый, кто решил, что художник не такой, каким его все видят. Это удивительно. — А может, ты хочешь чай? Джерард вздохнул, коротко улыбнулся и сказал: — Хорошо. Пошли.

***

В пятницу он возвратился домой совершенно уставший и обессиленный. Учёба не давала передохнуть, вгоняя в постоянный стресс. Выбрать искусство своей профессией было ошибкой. Приходилось выставлять напоказ то, что у восемнадцатилетнего Джерарда хранилось в альбоме, который он держал под матрасом и доставал только глубокой ночью, когда все спали и не могли его побеспокоить. А сейчас ему двадцать лет, и он должен размахивать своими трудами направо и налево. Дикость, не иначе. Приближалось рождество, принёсшее вместе с собой снег, который было лень счищать с балкона, а также полное, беспросветное, мокрое и мрачное забвение, которое Джерард озаглавил как «Позорище», но вообще-то это была выставка. И, приходя домой, он рассчитывал на скучный вечер, проведённый в неприятной, постоянной тишине. Но. Его встретил растерянный и несколько рассерженный Фрэнк в мятой домашней футболке и клетчатых штанах с дыркой на коленке. Встретил? Да. Он почти что открыл дверь перед художником, и пока тот переобувался, смерил его непонятным взглядом, сложа руки на груди. И Фрэнк не хотел спрашивать. Но спросил: — Почему ты не сказал о выставке? Художник вскинул брови, опустил голову и отвернулся. Это настолько больно, что Фрэнк не смог бы передать это словами. Он настолько ужасен для Джерарда? Настолько неважен? Да как он может быть важен. Глупости. Фрэнк просто сосед по комнате. Тот парень, который вечно сидит за конспектами, огрызается и иногда поддерживает диалог, когда внезапно перестаёт быть идиотом. Тот парень, который просто занимается своими делами за стеной (плачет от влюблённости в одного художника). Он и не должен быть важен. Но хотел бы. Так несправедливо, когда твой фаворит не видит тебя своим фаворитом. — Я не думал, что тебе интересно. Как он мог такое подумать? — Ты сам сказал в прошлый раз, что мои работы слишком трагичны. — Но они всё ещё красивые. — Ты хочешь пойти? — Да? А я могу? — Да, — устало пробормотал он. Это ужас. Полный кошмар. Чувствовать себя неважным. Когда Айеро сегодня занимался своими делами (ничего не делал), он никак не надеялся узнать из «Инстаграм», что у Джерарда будет выставка. Выставка, на которой будет только он. Выставка, на которую он не позвал Фрэнка. И он узнал об этом не от знакомых, не из постеров на стенде, не от Джерарда, а от чёртовой странички в социальной сети. И чувство, возникшее в сердце Айеро в тот момент, можно было сравнить с поджогом бензина, который, как оказалось, плыл в жилах вместо крови. Его разрывала не ярость, злость или обида. Его огрело холодной кувалдой печали. Беспросветной, острой и невероятно ледяной. Казалось, Нью-Йорк не был столь холоден, как это ощущение в груди. Пустота. А Джерард в это время побрёл к себе в комнату, окончательно потеряв силы. — Стоять! — Что? — спросил он, даже не повернувшись к Фрэнку, а его голос был тихим и скрипучим. Фрэнк действительно выглядел растерянным. — Я сделал суп. То есть лапшу. Ну. — Он запнулся, щелкая пальцами, в попытке вспомнить. — Китайский суп. — Я не хочу. — Хочешь, — твердо стоял на своем Айеро. — Нет. — Айзек сказал обязательно кормить тебя вечером. Иначе ты вообще ничего не съешь. — Я не хочу! — сорвался художник, кинув рюкзак и тубус на пол, — Можно перестать меня обсуждать? Вообще, блять, не думай обо мне. Мы просто соседи и точка. Просто… Блять. Фрэнк замер. Это… Не то, что он ожидал от Джерарда. Злости. Он не ожидал от него злости.  — Хорошо. Но я оставлю его в холодильнике, если ты проголодаешься. — Фрэнк сказал это ровно. Настолько ровно, насколько он на то способен, чтобы не выдать свой шок и страх. Уэй разжал кулаки, переведя взгляд на руки студента, который сжимал в руках футболку. Джерард отвернулся, спрятав пристальный и почти что свирепый взгляд под чёлкой, пытаясь прийти в себя, но у него не получалось. Абсолютно не получалось. Он чувствовал себя пустым и глупым за то, что не смог сдержать при себе эмоции, и это ещё больше убивало что-то живое внутри. Этот день ужасен. Художник хотел просто лечь спать и, блять, он хотел есть. Прямо сейчас он понял, что хотел съесть эту лапшу, потому что специально для него её сделал сам Фрэнк, который обычно даже столовые приборы не подаст. — Что-то случилось? Фрэнк подошёл ближе, осторожно положив ладонь на плечо художника. Тот лишь закусил губу, но не отвернулся. — Устал. — Я вижу. Джерард был очень медленным и одновременно с этим дёрганным. Когда он наконец поднял голову и посмотрел перед собой, то шёпотом начал лепетать: — Давай поедим? Может, просто посмотрим что угодно? Я не знаю. Я очень устал. И я голоден. — Фрэнк не мог сдвинуться с места, наблюдая картину перед собой, на которой очень тревожный человек пытался исправить все, что, как он думал, испортил. Джерард секунду молчал, чтобы осознать, где он и что происходит, а потом медленно добавил: — Прости меня, Фрэнк, я виноват перед тобой. — Он отчаянно и с надрывом дышал и устало зажмуривал веки, пока Айеро не перебил его. — Тебе плохо? Скажи мне. — Я просто… — Фрэнк предвидел его дальнейшие слова. — Ужасно вымотан. Они уселись на диван, где Айеро заботливо постелил на ноги парня свой плед, ещё не собираясь вставать, давая понять, что он слушает. Тишина была отупляющей. Говорить не хотелось от слова совсем, а в конечностях отдавалась тупая боль, потому что художник весь день оформлял в рамы картины. Но говорить было нужно. Потому что Фрэнк ждал. Потому что это было необходимо. Хоть и страшно. — Знаешь, эта неделя была такой ужасной. — Он замолчал, давая Фрэнку возможность рассмотреть его профиль с острым носом и полузакрытыми глазами, на которых красовались изогнутые ресницы. — Я не люблю выставляться. И я не сказал тебе лишь потому, что тебе это неинтересно, а также потому, что просто забыл. Фрэнк сглотнул горечь, мимолётно собираясь с мыслями на сей счёт. Действительно, он никогда не давал понять Джерарду, что то, что он рисует, по-настоящему прекрасно. Слова «красиво», сказанные после гнусного монолога-перепалки насчёт смысла триптиха, которая является чем-то средним между несогласием и неуважением — это не те слова, которыми можно всё прикрыть. Но стоит помнить о том, что для человека, который собирается связать свою жизнь с творчеством, Джерард слишком скрытен и зачастую не позволяет кому-либо видеть его творения. — Я понимаю, ты можешь ничего не говорить, это только мои- Фрэнк перебил: — Я услышал тебя. Ты ошибаешься, ведь я считаю, что твои работы на той выставке были лучшими. Серьёзно. Я ведь даже сфотографировал и поставил «самоубийство» на заставку. — Парень подтвердил свои слова, разблокировав телефон. — Ты не думай. Просто так вышло, что в начале ты казался мне тем ещё ублюдком. Художник еле-еле улыбнулся, выпустив воздух из носа и косясь на свои руки, обхватившие край пледа. — Может, так и есть? — Нет. Такие люди, как ты, не могут быть ублюдками. Джерард застыл. Это не совсем то, что он ожидал услышать в своей жизни. Хотелось спросить: «А какой я?», но он не решался. — Пошли есть, наконец. — У меня всё еще много работы. И после выставки нужно вывезти все картины и притащить сюда. Это тяжко. Я не могу уже думать об этом. — Я могу помочь. Останусь до конца и всё. — Это будет скучно. — И пусть. Вообще, ты когда-нибудь думал, чем хочешь заниматься после школы искусств? На самом деле, он всегда мечтал писать большие работы, в которых люди будут искать смысл, а он нарочно не будет его излагать, дабы сохранить тайну и сделать вид, что всё, что он делает, имеет какой-то глубинный смысл. Шоу — важная составляющая каждого человека, но для Джерарда это была часть жизни, часть образа, который он себе навязал. Тайна всегда должна была оставаться за ним, даже если окружающие этого не осознавали. Черноволосый художник осторожно присел, подперев кулаком челюсть. Только сейчас он учуял запах лапши и желудок невольно заурчал, на что парень напротив широко улыбнулся. — Не совсем. Я хочу писать на заказ. Для обложек книг, для афиш на Бродвее и всё, что будет моногамно. Фрэнк усмехнулся, доставая палочки, причем так громко, что Джерард иной раз напрягся. — Мне кажется, моногамно не то слово. Ты не хотел бы писать иллюстрации или что-то подобное? Художник вздохнул, принимая столовые приборы, развернул к себе чашку и медленно отпил из нее бульон. — Нет. У нас есть курс мультипликации, на котором мы работали со старыми методами рисовки мультфильмов. — Самое интересное и самое сложное для парня. — Это натолкнуло меня на мысль, что писать что-то, что между собой похоже, например, одни и те же герои, мне неинтересно. Я по классике мечтаю, чтобы люди любили мои большие и серьёзные картины, в которые я вложу гораздо больше, чем в какой-нибудь комикс. Студент кивнул, начав уже есть. С минуту они молчали, пока Фрэнк не шепнул: — Мне казалось, что ты любишь комиксы. Уэй закусил губу. — Безусловно. Но я скорее бы придумал сценарий и сюжет, чем стал бы рисовать каждую страницу. — Он приподнял бровь. — Хотя, это интересно. Но я не хочу казаться гиком, как ты сказал. Я хочу, чтобы во мне видели что-то особенное. Фрэнк положил палочки, отпил остатки бульона и встал, принимая тарелку Джерарда. — Ты часто говоришь: «Я хочу, чтобы люди», а сам-то чего хочешь? Того же? — зажурчала вода в кране. Художник подумал и решил промолчать на сей счёт. — Да. А ты что думал делать после универа? Студент пожал плечами, наливая чай и ответил совершенно беспристрастно: — Думал пойти в адвокатуру или стать преподавателем. Ничего особенного. Они оба замолчали. Джерард смотрел на Фрэнка, а тот макал пакетик чая в кипяток, стараясь этого не замечать. — Айзек приедет через три дня. — Нарушил тишину Фрэнк. — От него ты узнал о выставке? Парень улыбнулся, встал, подошёл к своему рюкзаку и выудил оттуда печенье, потом положил его на стол и проговорил медленно и четко: «Ешь», затем сел напротив и улыбнулся ещё раз. — Нет. Джерард удивился, взял печенье, повертел его в руках и спросил: — А откуда? — Не скажу. — Фрэнк подтолкнул руку Джи к его рту. — Останется загадкой. — Ох, я не думал, что это так паршиво! — жевать и разговаривать было проблематично, поэтому на секунду они замолчали, слушая смешки друг друга, — Но могу предположить, что из соцсетей или из сайта школы искусств! — Да. — Что «да»? — Секрет. Художник театрально положил ладонь на лоб. — Ах! За что мне это! — Он сложил руки в молебном жесте. — Смилуйся! — Нет, думай, что я наблюдаю за тобой. — Как ФБР? — Хуже. Я живу за стенкой, я ближе, чем они, — устрашающе прошептал он, почти приблизившись к лицу художника. — Не думай. Я не боюсь тебя. — Он улыбнулся и поднял указательный палец. — Хотя, это было устрашающе. — Ткунл им в грудь Фрэнка. Минуту парни просто улыбались, уставившись в чашки и размышляя кто о чём. Фрэнк думал о том, насколько милый Джерард (опять!), думал о том, что они сближаются, а также о том, что он влюблён. Чёрт! А Джерард думал о предстоящей нервотрёпке, а также о том, что Фрэнк отличный друг, которого ещё нужно поискать. Ему повезло. Хоть в чём-то, но ему повезло. — Ладно, — начал Джерард, — спасибо тебе большое за поднятое настроение. Прости за истерики и, — он встал, расправил рубашку и мягко улыбнулся, — спокойной ночи. — Спи крепко, тревожный художник. Свет погас, оставив заместо себя что-то ярче, чем лампа.

Эта ночь легла, как тот перевал, За которым исполненье надежд. Каждый сделал всё, что мог, всё, что мог, Но об этом помолчим помолчим.

— Спокойной ночи, дорогой, — шептал Джерард себе в подушку, улыбаясь.