9.
1 мая 2020 г., 13:15
В журнале «Psychopharmacology» был приведён ряд исследований, которые говорят о том, что влюбиться — равносильно попаданию в ловушку, которую создала природа, — естественное явление, с которым мы не можем бороться.
Артур Аарон (психолог, профессор социологии Государственного университета Нью-Йорка, США) проводил исследования, для которых сканировал мозг влюбленных. До сканирования задавал три вопроса:
1 — Вы часто касаетесь друг друга?
2 — Вы пользуетесь общими вещами?
3 — Вы смотрите друг другу в глаза?
Люди, которые ответили положительно на все эти вопросы, влюблены.
В его исследовании было выделено несколько основных черт, которые мы оцениваем в людях, чтобы найти того/ту, кто нам подходит в качестве партнера:
В 55% случаев мы обращаем внимание на язык тела.
В 38% голос и его тональность, а также изменение частоты.
В 7% реакция на высказывания партнера и выбор слов.
Это еще не всё.
Оказалось, что у людей, которые недавно встретили свою любовь, и у людей, страдающих навязчивым неврозом, одинаково низкий уровень медиатора серотонина. Другими словами, допамин подавляет серотонин, что, в свою очередь, вызывает навязчивые состояния.
Согласно исследованиям, если вы однажды почувствуете влюблённость, то это опаляюще-приятное чувство станет для вас подобно наркотику. Таким образом, даже ставя перед собой цели вроде стать успешным, любой человек иной раз давит своё сердце этим чувством, забывая про любые другие новшества реальности.
Итак.
Почему это всё выглядит так, словно исследования проводились именно над Фрэнком?
У Фрэнка задрожали пальцы, пока он вчитывался в строчки из учебника по психологии. Его мозг неотрывно думал о том, что написано, и он никак не мог переключиться на что-то иное. Казалось, что парень практически сходит с ума от того, что читает — так сильно он был поражён.
Это… Многое меняет.
Сбоку раздался стук.
— Можешь помочь мне?
Фрэнк в наполовину бессознательном состоянии смотрел на затылок, волосы, руки, плечи, всё, что попалось на глаза. К сожалению, перед глазами ничего, кроме Джерарда, словно и не было.
Он кивнул, встал, на вялых ногах дошёл до комнаты Уэя и осмотрелся.
Художник указал пальцем на картины.
— Итак. Нужно поместить их сюда. Обклеить бумагой. Пока ты будешь держать, я буду клеить, сойдёт?
— Ага.
Художник потёр ладони, радостно присвистывая. Айеро аккуратно присел, выудив из-за спины малярный скотч.
Они упаковали две картины, помещённые в рамы, и Фрэнк еле удержался, чтобы не сфотографировать их. Джерард тихо рассмеялся и, решив сгладить отношения, сказал:
— Ну что, Фрэнки, готов сегодня быть на побегушках у одного претенциозного дебила?
Фрэнк усмехнулся, зажимая бумагу, чтобы Джерард склеил края вместе.
— Отличное слово для тебя. Десять из десяти. В самое яблочко.
Он сказал это довольно безэмоционально, будучи увлечённым своими мыслями, на что художник притих.
— Угу.
Айеро следил за пальцами парня, невольно закусив губу.
Джерард, кажется, даже не замечал пристального взгляда, обращённого в его сторону. Он спокойно и методично укладывал большие работы в стопку, отрывал скотч, клеил его на бумагу и касался руками несчастного парня.
«Швеция, Гетеборг. В клинику доктора Хакана поступила женщина с тяжёлым воспалением головного мозга. Она ни на что не реагирует: ни уколы, ни элекроимпульсы не дают никакой реакции. Мозг женщины почти мёртв. Одна из молодых ассистенток доктора дотрагивается до руки больной. И это лёгкое, почти незаметное прикосновение даёт неожиданный эффект — определённые зоны мозга оживают. Это те же самые зоны мозга, которые активизируются, когда человек наблюдает за кем-то, в кого влюблён, или когда женщины наблюдают за своими новорождёнными детьми.»
Боже, как же трудно просто не думать об этом, когда Джерард рядом.
Фрэнк дёрнулся, когда перед глазами появилась рука художника.
— Фрэнки, у тебя телефон вибрирует.
А он даже не заметил этого, уставившись всего лишь на чужие пальцы. Кошмар.
Айеро достал телефон из заднего кармана чёрных джинс и посмотрел на дисплей. Что удивительно, впервые за два месяца ему звонила мама. Он свёл брови, насторожился и взял трубку, ничего не говоря.
— Фрэнк?
— Да? — хрипло спросил он, мельком взглянув на Джи, сидевшего перед ним без дела.
Мама вздохнула в трубку, как-то уныло простонала и сказала:
— У нас тут Элайза. Зашёл к нам домой.
Фрэнк посмотрел на Джерарда. Испуганно.
Он тихо спросил, тише, чем до этого:
— Что он забыл там?
— Думал, ты приедешь на Рождество. Ты в порядке, Фрэнк?
«Нет, я абсолютно не в порядке. Я стал ёбаным наркоманом. Да, наркоманом. Я уже пятнадцать минут пялюсь на руки своего соседа и не могу перестать думать о том, насколько этот человек замечательный. Ты тупая?»
Так, это было слишком. Айеро закусил губу, смотря на свои колени и сжав зубы, и выдал ответ:
— Дай трубку, — низкими голосом сказал он, сильнее сжимая телефон
Джерард встал, видимо, поняв, что ему не место в чужом разговоре, и поплёлся делать кофе. Лучше бы он остался, думал Фрэнк, пока не услышал знакомый голос.
— Приветики.
— Привет.
Айеро не стал спрашивать: «Что ты забыл в Джерси? У меня дома? С моей мамой? Какого чёрта?». Он просто замолчал, будучи готовым слушать, что скажут ему, и совершенно неготовый говорить что-то в ответ. Ему даже не было интересно, он скорее хотел покончить с этим.
Элайза говорил каким-то слишком высоким и странно-радостным голосом, видимо, нервничал.
— В общем, я приехал домой и хотел встретиться. Хотел спросить, приедешь ли ты на Рождество? У меня есть сувенирчики из Техаса и немного печенья. Вообще, если хочешь…
— Что тебе нужно? — прервал Фрэнк.
С той стороны послышался грустный выдох:
— Я хочу увидеться с тобой. Ты ведь приедешь?
— Нет, — твердо заверил парень.
Они молчали около десяти секунд. Десять секунд, за которые Фрэнк почти что умер, потому что его чувства были неопределёнными. С одной стороны — Элли чудесный человек, который явно не подходил Фрэнку, хоть их взгляды и были схожи. С другой стороны, на него нахлынуло чувство какой-то ностальгии. Словно голос человека может пробудить настолько сильное желание встретиться и поговорить? Наверное, может, если Фрэнк чувствует именно это.
Но… Но это неправильно. Фрэнк не хочет снова ставить пластинку на начало. Он хочет дослушать весь альбом.
— Я поругался с Билли. Фрэнки… Я скучаю по тебе.
Фрэнк очень хотел сказать: «Я тоже по тебе скучаю», но это ложь. Последние недели он не вспоминал об Элли, и сейчас он не хотел менять что-то в их взаимоотношениях.
— Я понимаю, но сейчас я занят.
Чувствовалось, что парень, который звонил из Джерси другому, был очень взволнован и расстроен, не найдя поддержки в ком-то, кто, должно быть, был единственным спасением.
— Ты приедешь? — тихо спросил Эл.
— Не собирался. Я хочу отпраздновать с друзьями.
Эл прокашлялся и перевёл тему:
— А, ты ведь живешь не в общежитии? Твоя мама сказала, что ты снимаешь квартиру. Покажешь?
Фрэнк уставился на экран. Что за фигня? Что ему нужно от Айеро? К чему такое резкое желание вмешиваться в его жизнь?
Фрэнк прочистил горло и сжал зубы.
Но всё же что-то не давало ему выкинуть телефон в окно прямо сейчас, поэтому он всё же решился включить видеосвязь.
— Привет. — Невольно он улыбнулся. Сам не знал почему. Видеть Эл спустя столько месяцев было… Было здорово. Словно они не виделись вечность. В крови Фрэнка что-то забурлило.
— Привет, — улыбнулся парень. Он сидел в пустой комнате Фрэнка. На его диване.
Парню не понравилось, что мама позволяла ему расхаживать по их дому, потому что там его вещи.
Фрэнк закатил глаза. Ему нужно вести себя более расковано, потому что нет никакого желания устраивать разборки.
Айеро засмеялся как-то слишком натужно. Встал, быстро дойдя до своей комнаты. Он переключил камеру и обвёл телефоном помещение:
— Вот так выглядит место, где я живу. У нас ещё две комнаты.
— Выглядит очень мило! Мне нравится!
Фрэнк показал Джерарда. Уэй помахал рукой, легонько приподняв уголки губ. В его руках были две чашки кофе с белой пенкой и корицей, а сам он выглядел смущённым и напуганным.
— Это Джи. — Улыбка соседа стала чуть шире. — Джерард, точнее. Мы сейчас упаковывали его рисунки.
— Привет, Джи! А к вам можно приехать? На автобусе всего-то четыре часа.
Фрэнк быстро переключил на фронтальную камеру. Джерард хмуро, с вопросом типа «Чего, блять?» посмотрел на Фрэнка, но тот лишь пожал плечами. Ужасно…
— Эл, — начал Айеро, бегом уходя в ванну. Он закрыл дверь на замок и тихо сказал: — Что у тебя случилось? Ты ведёшь себя странно.
Парень на том конце провода поджал губы.
— Знаешь. Это всё было так глупо. Я в полном дерьме. Люди в Техасе… Они совершенно не знают меня. Я чувствую, что я не дома, когда нахожусь там. Я ужасно скучаю по Джерси, по нашей школе и… Я скучаю по тебе. Мне не хватает наших ночных посиделок.
Честно? Фрэнку не совсем плевать, но по большей части ему действительно всё равно. Около трех недель назад он вычеркнул Эл из своей повседневной жизни, и интерес к его персоне пропал. Возвращаться к маниакальной проверке соцсетей человека, который находится за тысячу километров от Айеро — не то, чего он хочет.
Фрэнк вздохнул, выдавливая из себя вопрос:
— Ты поругался с Билли или расстался? — спросил Айеро. Он действительно не хотел слушать это. Он не хотел, чтобы Эл пытался вызвать у него жалость или ностальгию. Он преодолел это.
— Поругался.
— Так. Тогда, блять, лучше помолчи. Помирись с ним. Что бы между вами ни случилось, я уже не с тобой, понимаешь? У меня другая жизнь, мне нравятся другие люди и я серьёзно, совершенно серьёзно говорю тебе: я не готов возвращаться к тебе. Мне это не нужно. — Фрэнк выключил видеосвязь, смотря на разочарованное лицо Элайза — Прости.
Фрэнк сам бросил трубку.
Он посмотрел в зеркало.
Иисусе, это было ужасно. Он пытался напроситься в гости? Боже, что с ним? Что произошло с Эл? Почему он вёл себя так странно?
А может, он всегда себя вёл так? Может, он всегда был таким ненормально и натужно радостным?
Айеро умыл лицо и вышел в гостиную к Джерарду.
— Ты в порядке? Что это был за парень? — Уэй протянул Фрэнку чашку, тот сделал огромный глоток приложил ладонь ко лбу.
— Мой бывший. — Он прокашлялся и посмотрел наверх, прикрывая глаза. — Ужасный разговор. Надо заблокировать его.
Джерард ничего не ответил.
— Пошли, Джи? Мы почти закончили.
— Ты точно хочешь помогать мне везти это всё? Мы поедем на такси, но всё же. Может, тебе нужно обдумать всё?
Джерард держал белую кружку, смотря в напиток. И как ему не горячо?
— Джи, я хочу тебе помочь. И нет, я не хочу думать о нём. Эл- Элайза — тот человек, мысли о котором меня тревожат сейчас в последнюю очередь.
Айеро посмотрел на парня. Он действительно не понимает? Эмоции Джерарда было тяжело прочитать сейчас. Рот был приоткрыт, а взгляд сосредоточен на Фрэнке. Наверное, он удивился.
Может быть.
Фрэнк не мог оторвать глаз от Джерарда, а Джерард не мог оторвать глаз от Фрэнка.
Когда находишь своё, об остальном даже думать не хочется.
— Пойдём, — пробормотал Джерард и побежал к себе.
***
— А что туда нужно надеть? Художник, будучи в красной рубашке и чёрном костюме, выглянул из комнаты. — Что угодно. Это не имеет значения. — Ну как же? Хочу соответствовать тебе. Джерард рассмеялся, скрываясь за дверью. Потом он вышел, держа в руках какой-то жилет. похожий на жилет от костюма, который был на нём. Все работы были упакованы уже к двум часам дня. Оставалось совсем немного времени до выхода, и Джерард сильно волновался. Он все суетился по апартаментам, оставляя свои вещицы то тут, то там, десять раз посмотрел в зеркало и даже причесался. Несколько раз он рычал на Фрэнка, но быстро остывал и продолжал всё так же методично готовиться к выставке. Айеро посмотрел в окно, концентрируя взгляд на пачке сигарет, что лежала на подоконнике. Яркий белый свет уже не пробирался через шторы, оставив место для огненных шаров, которые прыгали то тут, то там по стенам, отражаясь в квартире напротив. В доме ребят совсем нет праздника. Стены не увешаны гирляндами, а в центре коридора не стоит искусственная ёлка, но оба парня не думают о этом. Рождественское волшебство… Оно где-то там, в чужих домах и квартирах, где есть дети или кто-то, кому не всё равно. Фрэнк посмотрел на свою кровать. Синий плед, лежащий на диване, отдавал холодом, а несколько личных вещей — плакаты «Misfits», термос и тетрадки совершенно не могли быть той искрой, которая бы создала тепло вокруг. — Джерард. — Ась? — Ты не думал о том, что без Айзи мы живём как два совершенно заработавшихся сорокалетних мужика? — Тоже думаешь об уюте вокруг? — Да. Я думаю, что скоро он приедет, и тогда мы знатно повеселимся. — У меня есть две гирлянды. Некоторые фонарики не работают, но если хочешь, то вечером мы купим по пиву и развесим их у тебя. После этого они оделись, поймали такси и, загрузив всё в багажник, поехали. Дождь, абсолютно не вписывающийся в рождественскую атмосферу Нью-Йорка, разносящий прелый запах влажного асфальта, тарабанил по крыше кинематографичного и от того знаменитого жёлтого такси, которое размеренно ехало в одну из самых маленьких галерей города — школа искусств при Колумбийском университете. Одна капля скатилась вниз, забирая за собой другую, потом третью; окна резко запотели; стало совсем темно и тоскливо. Джерард будто скучающе смотрел в одну точку, слушая музыку. Периодически он нервно поправлял челку, чёрными кудрявыми прядями спадающую на нос, иногда он отбивал в ритм дождю барабанную дробь по колену, а иногда делал всё это вместе. Его щёки были слегка красными от поступающей тревоги и не особо сильной духоты — он открыл окно, и его волосы растрепались вновь. Уэй прикрыл глаза, приоткрыл рот и выпустил из прокуренных лёгких углекислый газ. Каждая частичка его тела дрожала, все четыре камеры сердца работали как двигатель старой отцовской рабочей машины — плохо. В это время парень, сидящий от Уэя в десяти сантиметрах, непрерывно наблюдал за ним, периодически испытывая сильнейшее желание опустить голову на плечо Джерарда, отчего постоянно одергивал себя и матерился в мыслях самыми грязными ругательствами которые знал, чтобы вновь перевести стрелки на мысли о невообразимой красоте художника. Вы когда нибудь чувствовали, что человек, сидящий напротив, играет в вашей жизни ключевую роль, даже если это звучит как полнейший бред? Когда ты смотришь на его лицо, и тебе так сильно хочется прикоснуться, ощутить то самое соприкосновение с чужой кожей, что твоё сердце пропускает удар? Джерард мирно смотрел в окно, казалось, совершенно не обращая внимание на Фрэнка. Художник протянул свой наушник, всё так же молча и всё так же смотря на ландшафт самого непредсказуемого города на свете. Студент взял наушник, невольно касаясь своими пальцами его и в этот момент Джерард посмотрел в глаза Фрэнка. — Волнуешься? — быстро, не своим голосом спросил Айеро, смотря в чужие глаза в ответ. — Немного, — отмахнулся парень, переключая песню в телефоне. Его пальцы были безупречней, чем пальцы пианиста. Руки его — пара лебедей — изящные, белые и, кажется, одним своим видом заставляют почувствовать их мягкость и бархатистость. Бесхитростные, выразительные глаза цвета подсохшей травы в середине осени медленно пробегались по списку, выбирая композицию. Блеклые, бескровные губы сжались в тонкую линию. Он был искусством — творением бога. Он был прекрасен каждой частичкой своего образа, каждым атомом и каждой молекулой. За такого человека хочется продать душу, если бы она хотя бы чего-то стоила. Вы когда-нибудь чувствовали себя недостойным? Ничтожным по сравнению с человеком, сидящим рядом? Словно ты совершенно ничего не значишь, словно твоя жизнь — лишь маленькая песчинка на калифорнийском пляже, а его — океан. Вы когда-нибудь хотели просто закончить своё существование, только потому что были влюблены? Фрэнк хотел было сглотнуть, но во рту пересохло. Глаза студента словно пришиты к виду Джерарда, и этот неотрывный взор пора было прекращать. — Ты замечательный художник, Джерард. Художник усмехнулся, смотря в даль. — Ты ещё не видел и половины моих работ, а говоришь такие вещи. К тому же, все так говорят. — Потому что это правда. А ещё потому что я знаю, что замечательный — не то слово. Ещё нет такого слова, которое описала бы достаточно то, что я испытываю. У Фрэнка дёргался глаз. Он говорил совершенно не о таланте Джерарда. Он позволил себе слишком много. Джерард улыбнулся — уголки губ приподнялись, глаза было почти не видно. — Спасибо. Фрэнк молчал. Он смотрел на лицо самого прекрасного человека на свете и не мог думать ни о чём, кроме его улыбки. — Маркер Дюшена, — промолвил Фрэнк. — Что? — Поднимаются не только уголки рта, но так же сокращаются круговые мышцы глаз, что делает их слегка прикрытыми и создаются некие мешочки из век. Это маркер Дюшена, — заключил парень, панически закусив губу, и добавил: — Ты улыбнулся искренне. — Впервые? — усмехнулся Джи, наклонив голову. — Нет. — Странно, что ты замечаешь это. — Странно, что ты часто улыбаешься не искренне. Художник вздохнул, опустил голову и поправил причёску, нервно выдыхая так, словно ему приходилось разъяснять маленькому ребёнку, зачем учиться в школе. — Иногда ты просто должен, Фрэнк. Должен что-то сделать и всё. — Он вновь рвано вздохнул и постучал пальцами по колену. — Но… Разве это честно? — Джерард повернулся к нему с вопросом в глазах. — Честно по отношению к людям, которые видят в твоей улыбке что-то хорошее, когда это не так? — Я не думаю, что улыбка всегда значит притворство, если ты об этом. Иногда нужно улыбаться, чтобы человек перед тобой не умер от самобичевания, иногда это необходимость для меня самого. — У тебя красивая улыбка. Чёрт, это снова вырывается из его рта! Какой кошмар. Джерард, наверное, думает, что Фрэнк действительно неразумное дитя, которое говорит всё, что думает. Джерард ухмыльнулся. На его щеках были ямочки, а сам он замотал головой, а потом резко остановился и закусил губу, смотря на мелькающие за окном здания. Фрэнк зацепился ногтем за заусенец на большом пальце правой руки. Он нервничал отчасти из-за реакции парня, а отчасти из-за того, что ему определённо не стоило так говорить. Джерард посмотрел на него. — Что? — тихо задал вопрос Айеро. Он вновь усмехнулся: — Я нравлюсь тебе- Фрэнк заёрзал и резко перебил: — Нет. Парень ткнул Айеро в бок и тихо захихикал. — Ага. Я тебе нравлюсь, Фрэнки-бой! Фрэнк замахал руками. — Не-е-ет. Нет, Джерард! — Фрэнки. — Всё ещё нет. — Ты мне тоже нравишься. Машина продолжала движение, а вот Фрэнк замер с открытым ртом, выглядя, наверное, глупо и странно. А в каком смысле «нравишься»? Что он имел в виду? Как именно Фрэнк ему нравится? Глаза парня расширились, он неотрывно смотрел на Джи, а потом с точно таким же выражением лица посмотрел перед собой, сглотнув. — Спокойно, Фрэнки, мы разные цветы на поляне. — Художник поднял одну бровь. — А вот и наша остановка. Уэй и Айеро взяли все пять работ. Джерард расплатился с таксистом наличными, а потом побрёл к входной двери, открывая её для Фрэнка. Художник вручил Фрэнку картины, которые взял, загружая парня ещё больше, а затем сказал: — Тебе нужно подняться на второй этаж. Вторая дверь слева. Там большой зал, в котором уже должны лежать остальные картины. Распакуешь, если я ещё не приду, а потом просто жди меня. — А ты куда? — Рамы. — Всё, что сказал Джи и сразу же пропал из вида. Фрэнк медленно поднялся, чуть было не сбив с ног кого-то, потом открыл дверь в выставочный зал и, положив всё на пол, оглянулся. Абсолютная тишина. Белые стены, большие окна и пара стульев. Справа от двери, оперевшись о стену, стояли картины Джерарда, которые, по всей видимости, тоже будут на выставке. Их гораздо больше, чем Фрэнк думал. Около двадцати. Двадцать пять, если точнее. — Жесть. Дверь отворилась: — Кто ты? Оперевшись о косяк стояла женщина в каком-то винтажном свитере, с рыжими кудрявыми волосами и в огромных очках. — Это Фрэнк. — Ворвался Джерард, проходя внутрь. — Мой сосед. — Класс. Как только закончите — скажи, я буду наверху. — Конечно. Дверь захлопнулась с глухим звуком. — Кто это? — Куратор. Главная в выставочном отделе. Она помогает с выбором работ и с тем, что и куда повесить. — Во сколько начало? — Сейчас три часа дня. Через три часа начнётся выставка. Через час или полтора нужно закончить с этим всем. Потом вывешиваем картины и… И всё. Фрэнк кивнул, и они принялись за дело. Только в детстве, будучи семилетним ребенком, Фрэнк был так сильно увлечён совместной работой. В то время они с отцом довольно много проводили времени в гараже, ремонтируя старую дедушкину машину. Запах машинного масла, гари, гремящий аккумулятор, куча инструментов и красная краска, которой еще недавно скрыли потёртости кадиллака. Ему не были интересны все вещи, связанные с механикой, но ему нравилось проводить время с папой. Это было чем-то особенным. Это было то, чем занимались только они вдвоём. Как секрет. Фрэнк умел хранить секреты. Он никогда не говорил матери о том, что отец выпивал в этом же самом гараже, периодически давая пробовать разные виды пива своему семилетнему сыну. Он никогда не рассказывал о том, что три раза папа уходил, оставив Фрэнка одного с просьбой не говорить Линде, что его здесь не было. Он никогда не говорил этого, потому что искренне любил быть вместе с папой и потому что умел хранить секреты. И он был счастлив ровно до тех пор, пока отец не ударил его. Даже тогда он сохранил секрет. Но не все секреты остаются секретами навсегда. Иногда ты просто не можешь контролировать это. Так мама узнала о том, что отец ей изменял. Так, решающим фактором в том, кому достанется несчастный ребенок, стал тот самый удар от папы. — Твои родители не были разведены? — спросил Фрэнк, украдкой взглянув на то, как Джерард умело оформлял в рамы одну картину за другой. Тот поднял глаза на студента и покачал головой, тихо пробормотав: «Нет, но у моего отца была семья до нас». — И как это? Ты… Ты знал своих братьев или сестёр с той стороны? — Айеро поёжился и огляделся непонятно для чего. У Энтони был сын, но Фрэнк видел его лишь совсем маленьким. Не было ничего интересного в том, чтобы играть с малышом Томасом — Фрэнку не нравилась ни новая жена отца, ни его ребёнок. Он ненавидел, когда его заселяли спать вместе с Томи, поэтому каждый раз просил остаться только с папой в зале. Эти люди не были ему родными. Он знал, что брак его родителей разрушила беременность женщины, с которой отец изменил, и Айеро не хотел быть с ней добрым. Возможно поэтому отец уже три года с ним не связывался. — Да. Мы увиделись на похоронах где-то три года тому назад. Две сестры. Но дальше добавления друг друга в друзья на «Facebook» не зашло. А что? Художник закончил вставлять в рамы свою часть, поэтому подошёл ближе к Фрэнку, чтобы помочь. Их руки то и дело соприкасались, а волосы Джерарда периодически были так близко, что Айеро чувствовал запах его шампуня вперемешку с сигаретами. — У моего папы… — Он провёл кончиками пальцев по застывшей краске. — У моего папы новая семья. — Джерард остановился и посмотрел на Фрэнка как-то понимающе, что ли. — Когда я был ребёнком, я не хотел быть с ними добрым или милым. И теперь мы не общаемся. Художник хлопнул Фрэнка по плечу, и на минуту их работа была прекращена. Они смотрели друг на друга. Айеро с грустью, Уэй с пониманием, которого младший парень ранее не видел в чьих-либо глазах. Так и сидели, пока Джерард не сказал: — Я бы на месте твоего отца не стал знакомить своего ребёнка с новой семьёй. Я думаю, это ужасно больно. — И потом добавил: — Ты не должен быть милым с людьми, которые разрушили твою семью. — Не они. — Что? — Не они разрушили мою семью. Даже если бы Ханна не забеременела, брак моих родителей всё равно был в глубокой заднице. — Ты во всём винишь отца? — Нет. Себя. Если бы я сказал маме, то, может, всё было бы лучше. — Не говори так. Дети не должны быть участниками отношений своих родителей. Ребёнок не должен… Не должен пытаться как-то наладить или изменить что-то в любви своих родителей, потому что это только их забота. Когда ты связываешь свою жизнь с человеком, ты берёшь на себя определённую ответственность. А когда вы оба заводите ребёнка, то должны понимать, что ему не нужно вмешиваться в дерьмо, которое вы развели, вместо любви, понимания и поддержки. Это так не работает. Ты не виноват. А они — да. Они виноваты, вот и всё. Ты ничего не мог с этим сделать, даже если думаешь иначе. Фрэнк часто думал, что было бы, если бы он не держал секрет? Что было бы, если бы он сказал маме о гулянках отца? До этого момента он искренне считал, что именно из-за его молчания ничего не вышло. Если бы Айеро не держал секрет, если бы он так сильно не любил отца, если бы не считал его примером для подражания, если бы их отношения с отцом не были на первом месте, то тогда бы родители смогли вовремя разрешить конфликт и что-то поменять в отношениях. Но Фрэнк молчал, а они развелись. Потому что когда всё выяснилось, было поздно что-либо менять. Ханна не хотела делать аборт, отец не хотел видеть мать, а Фрэнк не хотел, чтобы папочка уходил. Он ругался, плакал, кричал на маму и злился на папу, потому что искренне не понимал, почему нельзя просто исправить все ошибки? Но не все ошибки можно исправить. И не все нужно. И это действительно не должно было быть заботой Фрэнка. Когда всё было закончено, Фрэнк пошёл за кофе в ближайший «Starbucks», хотя очень хотел остаться, чтобы смотреть на Джерарда где-то вечность? Бесконечность? Не важно, Джерард захотел кофе, и парень не мог противиться этому. А когда он вернулся, то всё уже было готово: картины были развешаны не понятно по какому принципу, но выглядело хорошо. В пустующем зале были только художник, который пытался завязать галстук, и их с Фрэнком сумки. — Скажи, что это американо. — С корицей. — Тоже хорошо, спасибо. А у тебя что? — Капучино захотелось. — Я бы на твоем месте попробовал брусничный чай в следующий раз. Ты ведь заглянешь как-нибудь? Я бы принёс домой, но его так часто заказывают, что, думаю, к концу праздника ничего не останется. — Тебе нравится работать в «Starbucks»? — Ну, как… Работать просто. Особенно, если ты хотя бы немного понимаешь, что такое кофемашина и как сбивать молоко. Остальному учат. Сложнее туда устроиться, потому что в каждом «Starbucks» должен быть определённый набор сотрудников. — Количественно? — Качественно. Это сложно, но у нас в коллективе есть чёрный парень, китаянка, парень из Мексики, британец и один русский. Суть в том, что если ты просто американец, то устроиться совсем немного, но сложнее. Мне пришлось доказывать, что я итальянец. — А ты итальянец? — Наполовину. — Джерард сделал глоток и предложил перекурить, от чего Айеро отказываться не стал. Они наконец-то разговаривали о всякой ерунде, над которой Фрэнку не нужно было думать следующую неделю. Было приятно говорить как друзья, а не как какие-то придурки, пытающиеся друг друга впечатлить. Оба парня были раскрепощёнными. Джерард чувствовал себя спокойно и позволял себе не держать эмоции под контролем, периодически громко хихикая или тыкая Фрэнка в бок, чтобы тот тоже издал смешной звук. Фрэнк расслабился и перестал непроизвольно пялиться на Уэя. Он пялился вполне осознанно, при этом не стесняясь. Он. Очень. Много. Пялился. И понял он это, когда осознал, что нюхал воротник жилетки, которую дал Джерард. Как он это понял? Художник, стоящий в центре зала, говорящий что-то вроде: «Добрый вечер, ребята», улыбнулся Фрэнку, и некоторые люди обернулись к нему. А он стоял и как полный придурок нюхал жилетку. Позорно. Множество людей. Студенты и преподаватели стояли перед Джерардом разноцветной толпой, от которой исходили разные запахи парфюмов, прямо-таки клумба, а не люди. Монотонный, но громкий и низкий голос художника звучал будто бы из старого радио, повешенного на бабушкиной кухне. Смесь сладких запахов вперемешку с писклявыми голосами и тихими перешёптываниями, яркими цветочными хипстерскими рубашками и свитерами, казалось, не подходила мрачному и сосредоточенному Джерарду в красной рубашке и чёрном костюме. Его брови были приподняты, нос вздёрнут, он давил из себя притворную улыбку, театрально размахивал руками и частенько поправлял чёлку. — Это концептуальные работы. В самом начале выставочного зала Вы можете наблюдать чёрно-белые портреты, выполненные карандашом, но в самом конце находится работа, выполненная красной и чёрной тушью. Это, кстати, «Безнадежность», которой я очень горжусь. — Фрэнк поймал его взгляд и подмигнул, на что художник опустил глаза вниз, затем вновь поднял, и тут Айеро переклинило. Перед глазами застыл образ Эл. Фрэнк потускнел, посмотрел на пол и перестал слушать. — Условно говоря, на протяжении всей выставки Вы наблюдаете изменение цветовой палитры. Это не случайно. — Фрэнк не мог слушать. Фрэнк думал об Эл, и Джерард обратил внимание на то, что его спутник определённо витает в облаках, поэтому поспешно закончил свою речь: — В любом случае, это то, что было сотворено мной в течение всего обучения, поэтому, надеюсь, что Ваше присутствие здесь не напрасно. Спасибо за внимание и хорошего вечера. Фрэнк не слушал вторую половину речи. Глаза бегали, словно хотели оторваться от головы Фрэнка и оставить его слепым. Он всё равно ничего не видел и ни на что не обращал внимание. Ему было плевать. Он, блять, запутался. Он держал в руках телефон и думал: «Звонить? Не звонить?», и его почти тошнило от осознания действительности. Он не должен был думать об этом дерьме, но он думал. Он думал не о том человеке, о котором хотел думать. Он хотел думать о Джерарде, его работах и красоте. О том, какой он милый и в то же время особенный, и такой замечательный, и такой… Фрэнк думал о Эл. Он думал о том, что хотел знать, что с ним случилось, он хотел знать, почему он вернулся в Джерси и почему именно встреча с Айеро для него так важна. Фрэнк сорвался на улицу раньше, чем Джерард успел дотронуться до него. Студент просто ушёл, чтобы отгородить себя от мира хотя бы на минуту. Он смотрел вперёд, ощущая себя самым худшим человеком на планете, потому что он стоял и блокировал Эл со всех своих аккаунтов, блокировал в каждом приложении и удалял все возможные переписки. Ему это не нужно. Ему это не нужно. — … Не нужно. — Фрэнки, что случилось? — из ниоткуда появился художник. Чёрт, Фрэнк паршивий друг. — Я хочу напиться, — тихо прошептал он, падая в руки Джерарда и позволяя себе хотя бы немного побыть в его объятьях, чувствовать его запах и холодные пальцы. Джерард хоть и обнимал Фрэнка, но держал дистанцию, не позволяя себе крепче сжать его плечи и не позволяя себе вообще ничего, кроме лёгких касаний. Джерард не понимал, какого чёрта происходило, но ему всё равно не хотелось знать. Это не его дело. Он хотел заставить Фрэнка чувствовать себя лучше, но лезть в его личную жизнь точно не собирался. — Пиво, гирлянда и жареная картошка с приправами, — прошептал Джерард, спускаясь к уху Фрэнка, опаляя шею горячим дыханием и заставляя Айеро терять ёбаное сознание прямо здесь. — Да. Ты читаешь мои мысли. — «Слава богу, нет», — думал он на самом деле. — Будет круто. — Только если мои работы не назовут самым большим провалом в истории искусства.***
Когда отец напивался, Фрэнк не понимал зачем. Что в этом такого? Разве это может помочь хоть как-то? Конечно, нет. Алкоголь вообще ничего не меняет. Алкоголь не налаживает отношения с любимыми и даже не может перенести тебя в другую реальность, в которой всё хорошо. Алкоголь не может решить твои проблемы. Просто под алкоголем ты никто. Кажется, словно ты лёгкий, как пушинка, но когда ты пытаешься встать, оказывается, что твоё тело весит тонну. Ты не можешь думать, ты вообще не соображаешь. Никто. Под алкоголем ты никто. Так думал Фрэнк про себя. Но Джерард… Напиваться с Джерардом весело. Ты словно в грёбаном раю лежишь на облаке, а рядом с тобой почти что напротив лежит ангел и смотрит прямо в твои глаза, что-то пьяно рассказывая. Он непроизвольно касается твоего лица, что-то нашептывая, потом смеется и падает на пол, все также смеясь. — Это. Было охуенно. Я, блять, ёбаный Иисус Христос. Я, блять, лучший среди всех. Джерард вел себя крайне развязно. Его рот не затыкался ни на секунду. Он всё время говорил о том о сём, восторгался собой и крутил конечностями, приговаривая: «Эти руки могут не только дрочить, а ещё творить», а потом смеялся, потому что: «Хотя, дрочка это и есть волшебство». Он восхищался собой, и это было необычно. Это было великолепно. Это было смешно. Это было хорошо. Они станцевали под светом гирлянд, приготовили ужин и съели абсолютно всё за десять минут, поэтому пришлось готовить ещё раз, чтобы Айзеку было что есть вечером. Сейчас они лежали на диване Фрэнка. Фрэнк смотрел на Джерарда, Джерард смотрел то на Фрэнка, то на свои руки. Они… Такие красивые. — Я говорил тебе… У тебя прекрасные руки, положи их мне на лицо. — Чего? — засмеялся Уэй. — По-пожалуйста. Это длилось пару секунд, пока Уэй громко не заржал на всю квартиру. Фрэнк засмеялся во всю глотку, Джерард убрал руку. — Если бы ты меня душил голыми руками, я бы не был против. — Фетишист, — засмеялся Уэй, снова падая рядом с Айеро на диван. — Фашист и детоненавистник. — И горжусь этим. — Он поднял указательный палец. — Не хочу заводить какого-нибудь будущего педофила или просто дебила. Ты меня видел? — Они милые. — Снова о том же? — Ты прав. Не стоит начинать снова говорить о детях. Но всё же, как ты относишься к предубеждением насчёт геев? — У Фрэнка заплетался язык. — В каком смысле? — Ну, детей могут дразнить в школе и смеяться. А ещё некоторые люди приравнивают усыновление геями к убийству и разврату. — То, что я не хочу детей, не значит… Бля, я считаю это полным дерьмом. Я бы не стал воспитывать своего ребенка геем или развращать его. Что за бред. — Согласен. Джерард был милым. Да, снова был милым, прекрасным, великолепным и снова был богом в глазах парня. Ничего не менялось. Только теперь, будучи пьяным вдребезги, Фрэнк не мог скрывать эмоции, которые появлялись на его лице. Он был восхищён и смущён, а ещё… Он много чего чувствовал и ничего не прятал. — Приезд Айзи через мало, — сказал Джи. — Мало? Джерард около десяти секунд пялился на часы. — Не знаю, часы расплываются перед глазами. У тебя был секс? Да, это было именно так, как вы могли подумать. Джерард сказал это на одном вдохе, на одном наполнении лёгких. Фрэнк перестал смеяться. — Ну, типа, да. — И кто ты? — Да мне плевать. А ты? — Я считаю, что секс — это своего рода выплеск чувств. Только во время секса ты настоящий, говоришь то, что думаешь, делаешь то, что хочешь. Ты свободный, открытый. Это как рисовать. Концентрация, фантазия и чувство ненависти. — Это никак не ответило на вопрос о том, кто Джерард в сексе, но Фрэнку было плевать. — Ненависти? Что? — Ну, я всегда зол, когда занимаюсь сексом. Фрэнк свел брови, почесал затылок. — Почему? — Я же говорил… Фрэнк не помнил, чтобы Уэй говорил что-то про секс, но решил не возражать. Возможно, Джерард имел в виду свои прошлые отношения. Фрэнк так пьян… — Мне кажется, что я могу сейчас всё. Просто всё, — сказал Уэй, затягиваясь сигаретой прямо в квартире. Дым попадал в глаза, окутывал всё вокруг своим запахом и полностью осаживался в воздухе. И в следующую секунду Айеро тоже почувствовал вкус сигарет. А потом, когда его сердце перестало биться, потому что билось слишком быстро, потому что пульс приравнивался к бесконечность в минуту, Фрэнк понял, что он на волоске от смерти. Волосы художника щекотали шею. Лицо его было так близко, что парень не стал себя останавливать и прикоснулся к нему. — Мило. Мило? Что он несёт? Что, блин, происходит? Фрэнк сжал зубы. Джерард продолжил: — Ты же понимаешь, что это не важно? Что? — Что? В смысле не важно? — возмутился Фрэнк, привстав на локтях и с изумлением смотря на Джерарда. Джерард курил как ни в чём не бывало. — Я тебе нравлюсь? Как же это бесит. — Я тебя ненавижу. Фрэнк поцеловал его. Это даже не логично, но он сделал это и ужасно сильно жалел, хотя в то же время он был на седьмом небе от счастья и думал только о том, что если бы он умер прямо сейчас, то был бы рад, потому что если поцелуй с Джерардом — последнее, что было в жизни, то жизнь прожита не зря. — Ненавидишь? — Да. — Я тебя тоже ненавижу. Они снова поцеловались. И это ничего не значило. Совершенно ничего.
