You're a heart attack in black hair dye.

Джерард курил уже пятую сигаретку подряд, не желая подниматься с кровати. Входная дверь была заперта на ключ, как и его сознание. Он лежал на кровати около трёх часов, без эмоций смотрел на потолок, усыпанный звёздами. Он курил и думал лишь о том, насколько он отвратительный, жалкий, ужасный, мерзкий человек. — Ненавидишь? — Да. — Я тебя тоже ненавижу. Они снова поцеловались. И это ничего не значило. Совершенно ничего. Ему не нужно было целовать Фрэнка. Совершенно не нужно. Что это значит для Джерарда? Тишина. Белые, совершенно грязные шторы развевались на холодном ветру, пропуская в комнату грязный городской воздух, пропитанный серыми выхлопными газами и сажей из соседней булочной. Грязь оседала на большую раковую опухоль в груди Джерарда, заставляя всё больше и больше кашлять тем ядом, который кипел в его теле. Ощущение полной безнадежности, ненависти к себе и к ситуации, в которую он попал. Губы Фрэнка ощущались как мягкость холодной постели, в которую ты погружаешься после тяжелого рабочего дня, чтобы расслабиться и утолить жажду тягучей теплоты под облаками перины одеяла. Его смех напоминал маленькие огоньки, которые ты пытаешься увидеть, по-детски прижимая ладони к глазам поздней ночью, пока младший брат рассказывает тебе историю о том, как он сегодня выиграл очередную игру в футбол. В этот момент что-то щекочет твое нутро, как холодным рождественским утром, когда ты идешь искать подарки в носках. Глупое, но приятное детское чувство, необходимое каждому. А ощущение после поцелуя, когда Джерард оказался наедине с собой и своей проклятой головой, было похоже на прокисшее молоко, которое ты добавляешь в сладкий завтрак. А потом ты жуешь, жуешь, жуешь, (потому что кроме этого тебе ничего не остается), пока в конце концов не побежишь в туалет, чтобы выблевать всё к чертям собачьим. Это ощущение похоже на то, когда ты полностью охвачен желанием убить себя, и ты кажешься себе самой мерзкой частью вселенной, которую кто-то создал по нелепой ошибке. Ты сидишь перед унитазом, колени предательски дрожат, постукивая по кафельному полу, во рту вкус такой, словно ты прожевал собственные внутренности, а слёзы бегут по щекам так быстро, что ты не понимаешь, почему не умер. А потом в голове проскальзывает мысль: «Я — та самая блевотина на дне грязного унитаза». «У меня нет ответа» — проскользнула в мозгу простая мысль, основанная на той агонии, что бурлит и шипит в сознания Джерарда и доставляет такую жгучую боль, что хочется спрыгнуть с окна. Нельзя давать ответы тогда, когда твоя уверенность равна нулю. А что это значит для Фрэнка? Наверное, как и для многих других людей, для него поцелуй значит очень многое. Поцелуй — страсть, любовь, сгусток чувств и коктейль ощущений, который хочется выпить до дна. А Джерард просто развлекался. И теперь не хотел выходить из своей обители, не хотел пытаться что-то объяснить. Потому что, во-первых, он не знал, как дать объяснение, если ты точно уверен, что человеку станет больно, а во-вторых, он не понимал, почему впервые за несколько лет ему не наплевать на чужие чувства. Впервые ли он целовался с кем-то без любви? Нет. Впервые ли он разбивал кому-то сердце? Тоже нет. Впервые он не хотел делать больно человеку, к которому он привязался. Это в его натуре. В его жилах, в его мыслях и в его природе — привлекать. Быть сраным плакатом на Бродвее. И это до боли невыносимо прямо сейчас. Раньше всё было совершенно иначе. Фрэнк хороший человек. Он особенный. Он не такой, как другие, кого целовал Джерард. Он не заслуживал, чтобы ему причинили боль. Может, ещё одну сигарету? — Джи, заинька, может, ты присоединишься к нам? — верещит Айзек, приоткрывая дверь. — Фу-у-у, от твоей комнаты тянет табаком. Какой кошмар. Он шумел в квартире уже добрых три часа. Ровно в семь он приехал и ни секунды с того момента не переставал ходить, бродить, готовить, говорить с Фрэнком, говорить по телефону. Он, блять, ужасно шумный человек. — Я не знаю, — пробормотал художник себе под нос. Джерард встал с кровати. В глазах тут же потемнело, а в мыслях было лишь: «Нужно ещё немного полежать», но он понимал, что это самообман, и сидеть взаперти весь день он не мог. Хотя очень хотелось. А еще очень хотелось повернуть время вспять. Но это он тоже не мог. С шумным скрипом он открыл дверь, только сейчас поняв, насколько воняло в его комнате. — Очнулся наконец! — затрепетал Айзек сидя в розовом худи. Розовый? — Как оно? Как прошла выставка? На кухне сидел Фрэнк в клетчатых синих штанах и чёрной футболке, он читал вслух какой-то учебник, делая вид, что не замечает присутствия Джерарда. Как девчонки в школе. Мило. — Нормально, — проворчал парень, кидая быстрый взгляд на Фрэнка ещё раз. Тот выглядел совершенно нормально. Улыбался с чашкой в руках, подмигнул Джерарду и снова начал что-то говорить про свою политику. Уэй не слушал. Он, шаркая тапочками, подошел к кофемашине, обнаружив неочищенный фильтр. Парень не стал обращать на это всеобщее внимание, игнорируя небольшую злость на то, что не все, как он, заботятся о кофемашинах. Около минуты он стоял и смотрел в одну точку, пока чашка наполнялась американо с пряностями. В зеркально чистой поверхности отражалось его лицо. Джерард сдавленно улыбнулся. «— У тебя красивая улыбка.» А что, если для Айеро это тоже ничего не значит? Что, если они могут просто забыть про это? Это было бы просто чудесно. Было бы просто прекрасно сделать вид, что того поцелуя, точнее, трёх поцелуев, не было. — Ты в порядке? Не выглядишь как человек, который вчера не потерял своё место в рейтинге. «— Ты мне тоже нравишься.» Чёрт, он действительно сказал это! Но... Разве это было неправдой? Нет, он был честен. Но зачем он сказал это? Зачем? Это... Это неправильно. Так нельзя поступать с людьми. Так нельзя поступать с людьми, как Фрэнк Айеро. Да, Джерард никого не слушал, кроме собственных мыслей. — А какое у него место? — Первое, прикинь? Он даже не выполняет все курсы, ему автоматом лепят зачёты по некоторым предметам только за то, что все понимают, что ему здесь нечего делать, и будь твоя воля, Джи, ты бы уже давно прославился. — Я перепил вчера. Поэтому мне плохо. — Его никто даже не спрашивал об этом. Что с ним происходит? — Ну, ничего! Сегодня же Рождество, так ведь? У нас нет никаких дел, кроме готовки и покупки пива. — Я буду вино, — сдавленно сказал Джерард, щурясь от яркого света. — Кто бы сомневался, — усмехнулся Айзек, закрывая шторы перед лицом парня. Джерард не повернул голову. Он продолжил рассматривать бежево-грязную плотную ткань, пропахшую сигаретным дымом, летящим с балкона, и кофеином, который готовился на кухне прямо перед ней. Фрэнк тихо заговорил про оценки в колледже, выдавая фразу: «Лучший, но не среди лучших», отчего уголки губ стремились вверх. Его волосы были аккуратно причёсаны. На домашней одежде не было даже намёка на грязь и пятна. Руки лежали на столе, большие пальцы симметрично расположены друг напротив друга на краешке такой же белой, как и душа студента, чашки. Плохой идеей было целовать этого парня. Он слишком хороший. Он какой-то собранный, всегда чистый и умный даже тогда, когда можно быть расслабленным и шутливым придурком. — А ты как, Джи-Джи? Ты рад, что обогнал Альму? — вырвал из пыльных раздумий Айзек. — Не нужно было ей называть Стеллу идиоткой. Джерард продолжал смотреть на Фрэнка. Как какой-то клоун. Нет, как робот без понимания чувства такта. Он пялился на Айеро, хотя говорил с Айзеком. Ему казалось, что прямо сейчас он найдёт хоть что-то, что оскорбит его чувство прекрасного, дабы зацепиться за это и ближайшей ночью прокручивать в голове до тех пор, пока при мысли о студенте его не начнёт воротить. Надо же как-то убивать хорошие вещи. Студент тоже неотрывно смотрел на Уэя. Похоже на игру, правила которой у каждого свои. Пока Фрэнк играет в шахматы, Джерард пытается понять, что за новую версию монополии ему приходится проходить. Глаза защипало. — Я смотрю, ты в курсе всего? — прохрипел он, не стараясь сделать свой голос нормальным. — Конечно. У меня много друзей. Художник посмотрел на руки, они дрожали. Его руки чертовски дрожали. — Тем не менее, Рождество ты справляешь с нами. — Он присел на пол, роняя голову назад и ударяясь затылком о ножку барной. Никто не обратил особого внимания на шум, а может, так показалось только Уэю. Казалось, глаза скачут, но взгляд сфокусирован на одном. Капле кофе на полу. Но что-то было не то. Он проморгался, медленно тряся головой. Зрачки сузились, когда он вновь сфокусировал взгляд на грязном полу перед собой. Кровь. Она застыла на его глазах, как линза, как рисунок на стекле, как что-то, что ты не можешь просто так убрать. Кровь. Грязно коричневая, красная, стеклянно прозрачная и холодная. Пятна сгущались, Джерард не дышал. Он не мог сделать вдох. Что-то застряло в рёбрах. Наверное. Что-то мешало ему успокоиться. Казалось, прямо сейчас он умрет. Здесь. Сейчас. Он смотрел то в одну точку, то в другую. Чувство было такое, словно скорость вращения глазниц достигла ста метров в секунду. Они сейчас выпадут и убегут. Его глаза. Его глаза сбегут от него, и он ослепнет. Но эти пятна, вспышки, радужные и грязные, никуда не пропадали. Художник моргнул раз десять, зажмурился и словно заледенел, хотя внутри него всё бурлило так сильно, что казалось, будто он сейчас взорвётся. Он был неподвижен. — Конечно, котятки. Куда же я без вас? — Голос соседа звучал как из воды или другой комнаты. — А Фрэнки хочет тридцать первого числа с нами в общежитие? Ты очень нравишься Ханне, без тебя она не будет со мной разговаривать. — Конечно. Почему нет? — ответил Айеро, допивая чай. «Что-то происходит. Со мной что-то происходит.» «Они говорят о чём-то. О чём?» «Общежитие. Рождество». — Мы? Я не пойду, — пробормотал Джерард, опустив голову. Пол слишком холодный и чистый. Это раздражало. Он чистый. Совершенно чистый. — Закроешься у себя и будешь слушать «Bon Jovi»? Айзек засмеялся. — Голым, — безразлично пропел Джерард, кончиками пальцев касаясь линолеума. Он ведь действительно чистый. Ему показалось. Здесь ничего нет. Чисто. Чисто. Чисто. — Пьяным? — В стельку, — сухо сказал Джерард, поднимаясь с этого проклятого пола. — Может, всё же будешь с нами, Джи? — тихо проговорил Фрэнк, осторожно поднимая широко раскрытые глаза на Джерарда. «Джи». Джерард застыл на месте, не сомневаясь, что прямо сейчас его крыша уедет куда-то далеко-далеко, где его разгоряченный мозг взорвётся. Опять взорвётся. Это чувство, блять, не проходит совсем. Он хотел что-то ответить, но остановил себя, отвернулся от ребят и, забрав кофе, поплёлся на балкон, чтобы подышать и проветриться. Ладно, на самом деле он просто сбежал, как самый настоящий трус. Его соседи обернулись, Айзек пожал плечами, прищурившись.

***

Непривычно отстранённо произнося: «Тебя нужно полить, Эрик», парень закурил, даже не поднимая глаз на цветок. Всё в его силуэте кричало о сильнейшей тоске и томительной, душной печали, что охватила его с ног до головы, как паутина. Парень уселся на холодный бетон, опуская подбородок на колени, отчего чёрные, напоминающие гнилые осенние листья, волосы падали на лоб, впитывая в себя всю горечь сигаретного дыма и тягостного уныния. Его сгорбленная под давлением ломающихся чувств фигура, как завядшие цветы, которые кто-то забыл убрать из комнаты после похорон, казалась такой хрупкой, что можно было одним лишь дуновением ветра уничтожить. Вся его сущность вопила: «Я мёртвый», а со стороны он и вовсе напоминал окоченелый труп, завёрнутый в целлофановый пакет и укрытый грязным пледом. Никому не нужный. Всеми непонятый и убитый. Он сильно затянулся, не выпуская дым из лёгких слишком долго. Неужели нельзя просто быть честным с людьми? Можно подумать, что Джерард однажды горько поплатился за свою честность и открытость миру, но таких случаев не было. Мама не кричала, отец не давал пощёчин. Потому было сложно объяснить, почему именно правда была для него настолько горька на вкус. Смехотворная, грязная ложь, гнилая притворность и бесчестная наигранность сплелись в настолько крепкие заросли ядовитого плюща, что… Разве он сам не был всем этим? Казалось, что он и есть один большой обман, образ. Его собственное «Я» не понимало, кто он такой и что именно он испытывает. Было проще умереть, чем пойти на что-то из того, что он думал сделать. Джерард повернул голову в сторону Эрика, грустно усмехаясь. Ствол, словно мёртвая змея, лежал на земле, грустно свешиваясь с горшка. Листья опали, почернели и заместо былой светлой зелени пришла холодно-коричневая печаль. Эрик был печален, болезнен и совершенно мёртв. «Я убил своего лучшего друга». «Я забыл позаботиться о лучшем друге». «Мой лучший друг мёртв». Художник горько усмехнулся, убрал волосы с лица и сильно затянулся сигаретой. «Я — старый труп завядшего цветка», — думал он и заливался противным сиплым смехом, после чего закашлялся горьким дымом, прижал голову к острым колеям и окончательно превратился в большой комок одеял. А потом он зарыдал. Так тихо, насколько было возможно. Он вытирал слёзы каждую секунду, не давая им коснуться подбородка, по возможности игнорировал сокращение мышц лица и в целом старался вести себя максимально непринуждённо, чтобы никто не заметил этот ужас. Он пытался было улыбнуться, но его губы так дрожали, что вновь кривились в гримасе злости и скорби. Потом Джерард взял себя в руки и выкинул сигарету куда-то на улицу, ленясь поднять руку к пепельнице. Он убил своего лучшего друга. Того, кто был с ним всё то время, что он учился, того, кто никогда не заставлял его чувствовать себя куском дерьма вплоть до своей смерти. А сейчас, когда Эрик был мёртв, художнику казалось это какой-то плохой шуткой, потому что теперь даже Эрик умудрился прибить его чувства, как мошку. Художник так пуст. Так пуст, что полон до краев. Он не помнил, когда пластик коснулся ладоней, а мышцы напряглись. В нос ударил едкий запах гнили. Бедный Эрик. Совершенно мёртвый Эрик. — Это… Куда ты несёшь Эрика? — прошептал Фрэнк слишком громко для того, чтобы называть это шёпотом. Он вполоборота посмотрел на грязного парня перед собой и скосил какую-то странную мину недоумения. — Он мёртв. — Я понимаю, но что ты собираешься с ним делать? — Его нужно похоронить. — Что? Он же просто фикус. — Он мой лучший друг. Джерард прошёл в свою комнату, оставив грязные следы. Он поставил безжизненного Эрика на стол и улёгся на постель. Иногда ты Эрик. Иногда бывает так, ты ощущаешь себя абсолютно мёртвым. Холодным, пустым и постепенно гниющим. Мысли сводятся только к тому, что тебе необходимо поспать. Кажется, что ничего не имеет значения. Ты уже не способен сходить в туалет, настолько ты бесчувственен. Он всегда так делал, когда было плохо: лежал на незаправленной кровати и думал о том, насколько он ничтожен. Звучит так глупо, наивно, как у совсем молодых юношей возраста шестнадцати лет, но он, двадцатилетний парень, действительно таким занимался. Он думал о том, насколько ужасна его внешность, насколько отвратительные слова он говорит день ото дня, и в целом рассуждал исключительно о собственной ничтожности. Джерард винил себя за столько вещей, что казалось, это чувство однажды как кинжал вошло в сердце и, по какой-то несчастливой случайности никто не мог его достать. А может, дело в том, что он не пытался с этим ничего делать. Джерард никогда не говорил о том, что его беспокоит на самом деле. Он не был способен открыться кому-либо в полной мере. Возможно, оттого он и искал правильные слова в книжках. Сказанные кем-то другим, написанные кем-то другим слова не казались такими острыми и откровенными. Гораздо легче цитировать слова любимой песни, чтобы передать свою боль, чем сказать о ней самому. Был приятный бонус — его никто толком не понимал. Потому что это были не его слова. Кого-то другого. Он злился на себя за то, что не обратился в полицию после того, как любимый пытался убить его. Нужно было поступить так ещё тогда, когда он впервые получил пощёчину. Может, тогда бы всё было лучше. Сердце сжималось при мысли о том, что он просто выпил таблетку от кашля, не сказав никому о том, кто именно его заразил. Он ненавидел себя за то, что кто-то другой сейчас может быть болен так же, как был болен когда-то он. Он злился на себя за то, что не отправил заразного парня в тюрьму. И не явился в суд, когда кашель кого-то наконец убил. И не стал ничего никому рассказывать. Не обратился за помощью. Он полностью переложил смерть того парнишки на свои плечи, но не был готов сделать что-то для предотвращения подобных случаев насилия с кем-то ещё. Джерард был бесполезен и совершенно мёртв. Бессонница — то, что он заслужил за все свои грехи. Он заслужил чувствовать себя несчастным за все сердца, которые разбил, за все чувства, которые растоптал. Он заслужил. Ему никогда не приходилось говорить: «Нет, я не хочу ничего большего». Ему никогда не приходилось отказывать. Он просто сбегал и давал понять, что «плевать он хотел на твои сраные чувства, я просто хотел заняться сексом». Вот он кто — безумный порыв эмоций, не готовый нести за свои действия ответственность, наказание. Джерард сжал простыню, смотря как собирались складки на постели. Он лежал на животе, поперек кровати, когда вновь подумал о Фрэнке. Как отвратительно, когда ты понимаешь, что даже без слов можешь что-то погубить. Должно быть, слово не является самой меткой пулей, если молчание причиняет гораздо больше боли.

***

— Смерть не является страшным, пугающим событием. Я никогда не воспринимал чью-либо смерть как горе, потому что это нормально. Каждый человек однажды умрёт. И неважно, сбил тебя трамвай или тебя нагнал сердечный приступ. — «Каждому отделено своё время жизни»? Когда он вообще встал? Кажется, ещё минуту назад он проснулся и выпил первую чашку кофе, но вот перед глазами блистали три фарфоровых кружки, а в желудке всё ещё было пусто как от одной. Что он сейчас сказал? С кем из ребят разговаривал? Может, он опять начал нести какую-то чушь просто так? «Каждому отделено свое время жизни»? Чушь. — Нет. «Судьба», или как ты это хочешь назвать — полная хуета. Часто люди говорят: «Что будет, если ты упустишь свою судьбу?». Так как я, блять, её упущу, если это судьба? Значит, моя судьба упустить судьбу. — Отвратительное слово, — усмехнулся Айзек, уходя к себе в комнату. Уже темно. Значит, они ужинали, но почему перед Джерардом ничего нет? Он огляделся. Перед ним тарелка с макаронами. И только тарелка. Никаких чашек. Глаза болят. Джерард поднял взгляд на окно ещё раз. Вечер. А разве минуту назад не была ночь? О чём он вообще думал минуту назад? Фрэнк перед ним копался в телефоне. Они снова одни. «Сосредоточься!» — Так вот. Что плохого в смерти? Я не о мёртвых телах. — Кашель застал его врасплох, голос вновь пропал. — Разлагающиеся трупы стариков, которых находят только из-за жалоб соседей на запах — естественно, но уродливо. Я говорю о самой концепции. Когда ты закатываешь глаза и делаешь последний вдох. — Художник посмотрел на безразличное, выдающее явную незаинтересованность в разговоре лицо Айеро, который со скучающим видом дырявил взглядом окно. — Это грустно, — пробормотал он, прикрывая глаза. Джерард готов был поспорить, что он их закатывал уже десятый раз на минуту. — Но Айзек, с которым вы об этом говорили, ушёл давным-давно. Ты бы поел, что ли… От чего Фрэнку грустно? От смерти или от того, как звучал голос Джерарда? Дело в кашле и сиплости? — Что грустно? — спросил Джи. Фрэнк посмотрел на него, как на идиота. — Смерть. — Что грустно в смерти? Ну, не увидишь ты этого человека больше. Что с того? Физическая привязанность — то, с чем нужно бороться, — резко ответил он, в попытках привлечь внимание. — Тебя не обнимали в детстве что ли? — усмехнулся студент, поворачиваясь наконец-то, блять, к Джерарду. — Ненавижу обниматься, — тихо сказал художник, опуская взгляд на свои руки. Что-то было не так. Что-то скребло изнутри, словно намекая на неприятности. Джерард не понимал, почему так происходило. Почему ему сейчас так плохо. — Ох, боже. — Фрэнк закатил глаза (на этот раз не скрывая раздражения) и встал из-за стола, дабы закончить беседу. Джерард минуту молчал, наблюдая за парнем, который делал второй круг по комнате, явно пытаясь придумать, что сказать. — Фрэнк, я хочу продолжить, — зачем-то сорвался он на дерзость. Это тупо, ведь Джерард же сам не понимал и не помнил, о чём говорил или что пытался сказать Айеро ударил себя по лбу, очень громко выдохнул и промычал что-то невнятное прежде чем прокашляться и твёрдо, как лезвием по камню, проговорить: — Мы не сможем договориться. Бесполезно. — Фрэнк взял с подоконника книгу, шмыгнул носом и лёг на диван. Его брови были сведены, дыхание быстрое, зубы сжаты. Джерард с недоумением смотрел на парня. Почему? Что изменилось между ними? — Но, — начал он. — Разве тебе не интересно, что я думаю? Блять, как же ему противно от себя сейчас. — Нет. Тебе же не интересно, что я думаю? Тебе нужно просто поговорить. Уэй, у тебя есть бумага, вырази на ней всё, что хочешь. Я не готов загоняться. — Уверен, у тебя есть дела важнее, чем пустая болтовня, так? — Твоя болтовня иногда действительно пустая, — тихо прошептал парень, отворачиваясь от Джерарда к стене. — Ты, — начал художник, опустив голову, будто боясь собственных слов, — злишься на меня из-за поцелуя? Фрэнк молчал. А Джерард лежал на кровати. Снова. Он не помнил, как дошёл до неё. Слишком мало сна. Нужно больше спать. Но солнце за окном насмехалось над ним.