Vultures

g-eazy feat. sam martin — leviathan

      Это то, что ему нравится делать больше всего.       Это то, что позволяет ему чувствовать себя реально живым: в том самом смысле, когда голова — абсолютно пуста, а серость города, только-только смаргивающего с себя ночную усталость, играет ярко, живо, настоящей сотней оттенков. Он любит это, в такие моменты всё вокруг кажется ему действительно настоящим и стоящим всех возможных жертв и затрат: впереди — ничего, только приятное, а сзади, да, возможно, где-то запахло дерьмо, но не здесь, не сейчас, когда в одной руке у него — опустошённая наполовину бутылка «Хеннесси», в зубах — сигарета, а в венах течёт восхитительно чистый белый; кокаин жжёт ему слизистую, он шмыгает носом примерно всегда, но он такой счастливый, такой живой, так готов к разного рода свершениям, что вот эти два омеги, тоже не совсем трезвые, но роскошные, честно, он не снимает абы кого, даже когда чертовски обдолбан и залил в глаза непозволительный градус, они льнут к нему совершенно недвусмысленно, возможно, идут несколько шатко, но ведь всё в жизни, блять, неустойчиво, с чего бы им троим в своей неуверенной конструкции быть чем-то стабильным?       Это то, что ему нравится больше всего. Кроме денег, конечно, он ради денег готов взяться за всё что угодно, и кроме хмурых взглядов серых прохожих, которые откровенно завидуют, ясно? Не его вина, что он привлекательный, что не разменивается на мелочи, живя по принципу «чем больше потратишь, тем больше заработаешь». Не его вина, что Сеул не спит даже в восемь утра субботы, а громкий смех его прекрасных спутников будит чьих-то детей: это не его блядские дети, а если хотите, чтобы ваши спали, — закрывайте чёртовы окна.       Чонгуку двадцать шесть, и он не хочет думать ни о чём сегодня.       Сегодня он хочет ещё пару треков и животного, дикого траха.       Это то, чем он является сейчас, и менять он не хочет ничего от слова совсем: его всё устраивает этим прекраснейше ярким нетрезвым утром, и пусть папочка трижды осудит за то, что он не просиживает жопу с девяти до шести, ему откровенно насрать.       Чонгуку двадцать шесть, и да, ему скоро снова идти по делам, но Намджун ещё не отбил сообщение, а это значит только лишь то, что этой ночью он принадлежит только этим двум мальчикам, коксу и никому больше.

***

      В очередное утро понедельника Тэхён открывает глаза с некоторым даже сожалением: возможно, это не самая лучшая черта, когда тебе шестнадцать и когда в твоей жизни всё идёт не просто нормально, но и даже отлично, — никто, в конце концов, не умер, он не страдает от голода, а просто, скорее всего, откровенно бесится с жиру, потому что, когда твоя действительность не являет собой ничего, кроме благополучия, а в крови бурлят гормоны, становится... скучно?       Наверное. Он садится в постели, сбрасывая с себя остатки сна и неприязненно хмурясь на косые лучики солнца, что приветливо льются в окно. В ярком утреннем свете весело танцуют пылинки, кусочек неба, что виден, ослепляет своей чистотой, жизнь дышит поражающими сознание красками. И всему этому можно было бы дать великое множество различных прекрасных синонимов, что могли бы характеризовать его существо как, мягко говоря, охуевшее, в том самом смысле, что всё здесь — и это небо, и эти пылинки, и эта ёбаная кровать — нагоняет тоску. Тэхён дует губы, чтобы окинуть взглядом роскошную спальню, в которой родители сделали ремонт всего пару месяцев назад, за пару недель до их переезда в Сеул из не такого далёкого Тэгу, и она ему отвратительна.       Весь Сеул, огромный, чужеродный и шумный, ему отвратителен с его улыбающимися людьми, невыносимыми крутыми холмами, ходить по которым на своих двоих он, конечно, не будет, ему ещё дороги свои ноги, и толпами людей на улицах — не то чтобы их не было в Тэгу, но в Тэгу у него осталась примерно вся жизнь? Все друзья, старая школа, в которой он завоевал определённый авторитет, в конце концов, Тэгу он знал, а с момента переезда в столицу из дома не высовывал носа, пользуясь наличием огромной открытой лоджии и постоянным отсутствием родителей дома, и выходил по-тихому с сигаретой, разглядывая мельтешащих внизу людей, впрочем, безо всякой заинтересованности.       Возможно, он действительно зажрался, но чуткое (нет) омежье сердечко рвётся не то что обратно, а просто откровенно говнится, — особенно, чёрт, сегодня.       — Тэ, ты опоздаешь в новую школу! — раздаётся далёкое, но всё же отчётливое снизу. Последний раз окидывая взглядом свою светлую спальню, которая кажется ему чертовски чужой с этой резной белой мебелью, золотым напылением, огромной кроватью под балдахином и гардеробной с трюмо, он лениво спускает ноги на пол, чтобы вздохнуть так, будто несёт в себе груз настоящей вселенской скорби. И поднимает свою очаровательную пятую точку, чтобы потащить её в душ: он настоял, чтобы в новой квартире у него всё так же была отдельная ванная с единственным входом прямо из спальни. Возможно, каприз, но жизненно необходимый, потому что у Тэхёна, которому шестнадцать, настоящий пунктик на его личном пространстве, и это касается, чёрт, всего, вплоть до возможности заходить в его комнату. В Тэгу о нём говорили, как об избалованной падали, которую трогать страшно даже элитным золотым деткам частной школы для омег. В конце концов, не зря его привозил к воротам и увозил от них холёный серебристый Mercedes-Benz S-класса, а по коридорам неизменно следовал приставленный отцом огромный телохранитель-бета, для которого всегда был заказан пропуск. Тэхён же не считает себя избалованным — просто знающим цену жизни и связям и тех омег, которых он бы мог назвать своими друзьями, по факту таковыми никогда не считал, потому что только идиоту не было ясно, зачем все эти люди хотели дружить с ним и заглядывали в рот, наверняка за спиной поливая помоями в каком-нибудь отдельном чате в «Какао».       Впрочем, как на телохранителе, так и на новом Mercedes-Benz Тэхён настоял тоже: хрен его знает, чего ожидать от этой школы, где обучаются не только омеги, но также и альфы. А по его скромному мнению, нет ничего хуже сильного пола с его бурлящими гормонами и отвратительными подростковыми прыщами, за которыми ни один из них по непонятной причине не хочет смотреть. Всё равно почему-то пребывая в уверенности, что абсолютно любой омега сейчас просто так ляжет и раздвинет свои прекрасные ножки просто потому, что хочет потрахаться. А если не ляжет — заставим, Тэхён через такое проходил, слава богу, не лично, но наслышан был от Чонвона о том, что его говнобойфренд, с которым они встречались до этого месяцев восемь, на отказ от предложения по-подростковому невнятно и тупо поебаться трахнул его всё равно.       Чонвон, правда, та ещё выблядь: любитель затирать про секс после брака и святость моногамии, но по непонятной причине предпочитающий втихаря от своего животного, с которым занимался вечерами слюнообменом в качестве своеобразного ритуала, что подкреплял всю серьёзность их отношений, случайно так присесть на чужой член и сделать на нём пару-тройку весёлых оборотов, совсем как на радуге. В любом случае, по мнению Тэхёна, даже такая шлюха, как Чонвон, не достойна того, чтобы быть изнасилованной. Но что удивило его несколько больше, так это факт того, что после такой вот херни они не расстались, а, скролля ленту «Инстаграма» за завтраком, он созерцает кучу ванильных, розовых селфи, от которых хочется блевануть разноцветными эмодзи сердечек. Аккурат теми, которыми изобилует каждый пост Чонвона о силе их великой и светлой любви, что проявляется, очевидно, в каждом шаге, потому что столько фоток в профиле, сколько у него, Тэхён ещё в жизни не видел. Около трёх тысяч где-то, и все одинаковые. Странно, что он ещё не завёл nsfw-аккаунт в «Твиттере», чтобы все точно знали, — хотя, может, и такое есть, просто Тэхён не в курсе, да и знать особо не хочет.       Как бы тяжело ни было думать о том, что теперь придётся адаптироваться к новому месту жительства, его никто не спросил: отец умозаключил, что финансово будет куда выгоднее перенести головной офис из Тэгу в Сеул, и спорить с этим — себе дороже. А родственников у него, тех, с которыми можно было бы жить, в родном городе не осталось совсем. Только лишь дедушки, которые, устав от ведения бизнеса, передали его в руки единственному сыну и его мужу, а сами отчалили на Чеджудо вдыхать морской запах и наслаждаться природой Республики Корея, выходя на связь весьма неохотно, и винить их в этом нельзя. Тэхён бы тоже всё в жопу послал, если бы ему было за шестьдесят, сорок из которых были отданы на то, чтобы отладить дело до идеального. И это-то при наличии мозговитого сына, который в своё время совершил триумфальный камбэк в родную страну из самого Оксфорда, который окончил с отличием, да не в одиночестве, а со светловолосым англичанином корейского происхождения и модельной внешности, обладателем милейшего имени Натаниэль.       Папа и сейчас, в свои тридцать восемь, выглядит так, что альфы ему вслед оборачиваются, а когда они (под присмотром охраны, конечно же) выходят куда-то вместе, то продавцы неизменно у него интересуются, что следует подобрать для его младшего брата. Тэхён на подобное только лишь хмыкает, однако в силу таких обстоятельств с возрастом привычка частенько называть родителя по имени укоренилась в нём довольно-таки плотно и уже вряд ли покинет насиженное место. Но папа никогда не высказывал никаких возражений против настолько формального обращения со стороны сына: напротив, в какие-то моменты даже охотно играл роль любящего старшего брата, а потом они, попивая кофе на обезжиренном молоке, любили как-то по-доброму посмеиваться над такими вот нелепыми ситуациями.       Из душа Тэхён выходит куда более живым, но не менее подавленным: гель для душа со свежим ароматом лайма, кропотливо подобранный ему папой, только подчёркивает природный запах лимона, что приватизировало себе его тело — Нат всегда был стойко уверен, что запах является главным омежьим оружием и что его нужно выделять, как ничто другое. Тэхён же сейчас благоухает как блядское лимонное дерево под окном, и с учётом того, что совсем скоро ему предстоит переступить порог нового класса, ему несколько некомфортно быть таким ярким, до откровенного. В конце концов, в отличие от (не)любимого Чонвона, он действительно был воспитан так, чтобы впервые отдаться лишь после заключения брака с тем, кого, как он знает, как все знают, для него выберут родители. Возможно, это будет звучать в какой-то степени дико, однако Тэхён не видит никаких причин для беспокойства: он всегда рос нежной тепличной розой, на которую крайне приятно смотреть, и не видит для себя иного расклада — такой прекрасный цветок, как он, на холоде просто погибнет. Правда, чёрт, это не значит, совершенно не значит, что, в силу возраста, роза эта не всматривается туда, где свобода, сквозь толстый слой полупрозрачного пластика.       Вздохнув, он возвращается в комнату, где садится за трюмо и начинает накладывать на себя макияж: немного, в конце концов, он не на вечер танцев собрался, но капля пудры, нежной помады и лёгкого контура подводки не сделает его хуже. Напротив, сделает совершенно неотразимым ангелом. Тэхён смотрит на своё отражение — оно ему всегда нравится, потому что волосы свои он покрасил в дорогое холодное серебро аккурат перед самым переездом, и цвет ещё не испортился. Он понимает, что объективно прекрасен с этой своей прохладной, надменной манерой подачи себя, и ничего, к сожалению всех окружающих, менять в себе всё равно не будет, предпочитая жрать до того, как общество начнёт откусывать от него по кусочку. Единственное, что раздражает, — это школьная форма, она совершенно дурацкая с этими белыми рубашками с эмблемой образовательного учреждения на аккуратном нагрудном кармашке и тёмно-синими строгими штанами, которые, в принципе, не стесняли бы движений, если бы Тэхён не переиначивал жизнь под себя и не взял бы верха на пару размеров больше положенного, но низ бы категорично не ушил так, чтобы получилось нечто вроде скинни, выгодно очерчивающих его аппетитные формы: не для того он горбатится в зале, чтобы позволять себе носить такую безвкусицу.       — Тэ, завтракать! — кричит Натаниэль с первого этажа их нового жилья.       Вот чёрт, а ведь он уже накрасил губы — придётся обойтись лишь тонизирующим утренним чаем с ромашкой.       — Я пожарил твои любимые блинчики!       А, к чёрту, подкрасит губы в машине. Не имеет значения.

***

      Возможно, Чонгук бы любил своего старшего брата чуточку больше, не делай он по утрам так. Так — это когда подушка насквозь мокрая от того, что Намджун выливает весь фильтр ему на лицо с категоричным: «Я сказал тебе вставать, хули мы не всекаем с первого раза?», а сам хён считает себя неебаться смешным, в том самом смысле, что всегда ловит дикие угары с выражения лица своего любимого младшенького, когда он подлетает на собственной постели в совершеннейшем ахуе и с ненормальной тахикардией. Чонгуку всего шестнадцать, но этот мудак серьёзно рискует когда-нибудь довести его до такого состояния, что в один день снова опрокинет фильтр ему на рожу, а он не проснётся. Врачи потом, уже в морге, руками разведут, скажут, мол, нельзя было так по-уебански вести себя с любимым родным братишкой, папа будет горестно плакать, глядя на такого прекрасного, но, увы, мёртвого младшего сына, отец прямо на месте подпишет документы о том, чтобы Намджуна сдали на хрен в детдом, и, возможно, сразу после того, как он подпишет последний экземпляр документов, Чонгук сделает живительный вдох, словно чудо случилось, но всё уже решено, и хёна уже не вернуть в лоно семьи...       Возможно, когда-нибудь так и случится, но, увы, не сегодня: широко улыбающаяся рожа Намджуна всё ещё мозолит глаза, и в какой чёртов раз Чонгук думает о том, что, возможно, конкретно это лицо — далеко не то самое, которое он хотел бы видеть с утра, но кто его спрашивает? Они с дебильным хёном — погодки, однако тот ведёт себя так, будто между ними пропасть, длиной в ёбаный десяток этак годков, а Чонгук почему-то позволяет ему думать так: возможно, дело в том, что, несмотря на то, что дебильный хён — действительно дебильный, он всё-таки умный и на него даже можно положиться. Да, иногда, да, возможно, Намджун сломает ситуацию раньше, чем успеет дать своё согласие на помощь, как ломает всё вокруг, но он пытается, правда пытается быть классным старшим братом, с которым и стакан воды, и в огонь, и в воду, и всякое такое.       Особенно воды.       Правда, нихуя не стакан.       — Намджун, ёбаный же, сука, твой рот, сколько ты будешь продолжать делать эту хуйню каждый блядский день, твоего папашу, ты думаешь, это смешно?! — возможно, скоро Чонгук будет говорить это вместо пожелания доброго утра людям. Что-то вроде, знаете, когда ты берёшь себе в мужья совершенно очаровательного омегу, и после горячей и липкой первой брачной ночи вы открываете глаза в одно и то же мгновение, невероятно счастливые. Омега улыбается тебе, говорит: «Доброе утро, любимый», а ты, зубами отражая утренние нежные лучики, на автопилоте ебашишь: «Намджун, ёбаный же, сука, твой рот», а потом ещё долго не всекаешь, что спизданул что-то не то.       Возможно, именно Намджун разрушит его жизнь до основания, так, как рушит, в принципе, всё вокруг, просто тем фактом, что родился с крайне дерьмовым чувством юмора и щепетильным отношением к учёбе и к опозданиям, каждый вечер говоря себе, Чонгуку и родителям, что они встанут вовремя и придут в школу ещё до звонка, но каждое утро они оба врываются в свои классы с поклоном во все девяносто и тысячекратными извинениями, потому что не царское это дело — слышать, как орут над ушами будильники. Впрочем, Намджун поднимается приблизительно на пятом, а после идёт будить своего нерадивого младшего, а система всегда одна и та же: два робких «Чонгук», после — увесистое «Чонгук, бля» и атака фильтром немедленно после.       Ну, а дальше, впрочем, понятно. Сейчас же Чонгук подскакивает, как ошпаренный, отчаянно матерясь и проклиная всё вокруг, но старшего брата — особенно, с чувством, в первую очередь. Намджун, на самом деле, неплохой парень, если подумать, просто немножечко конченый, но у каждого свои недостатки, в семье, как говорится, не без урода, и да, возможно, если бы его не было, Чонгуку бы жилось намного лучше, просторнее, легче, но, наверное, жизнь без старшего брата была бы скучной и грустной (возможно, последняя фраза ему не принадлежит от слова совсем, и её любит повторять ему папа в тот самый момент, когда отец снова разнимает их после очередной словесной перепалки), однако откуда Чонгук бы знал, что она потеряла бы краски и смысл, если бы он изначально был один?       Верно. Поэтому — нахуй Намджуна.       Злой, как собака, он шлёпает босыми ногами мимо этого козла аккурат в душ, ещё крайне хреново соображая и не одупляя происходящее: Чонгук всегда плохо просыпался столько, сколько себя помнит, но ему сегодня кровь из носу нужно быть в школе хотя бы относительно вовремя — во-первых, потому что Минсу из параллели сегодня даст им сто тысяч вон за то, что Чонгук и Намджун хорошенько напиздили каким-то двум выпускникам, которые заявили Минсу, что он хуесос. Чонгук, вообще-то, ратует за правду и очень хочет сказать Минсу, что по факту они не ошиблись, потому что такую мерзкую крысяку ещё поискать надо, но, пожалуй, сделает он это после того, как получит на руки две хрустящие купюрки с изображением Син Саимдан, потому что пиздить крысяку Минсу за то, что он снова крысит и жопит бабло, довольно лениво, да и по ощущениям — как бить немощного, потому что, ну, он таковым и является, а потому хуе...       Во-вторых, Чонгуку сегодня банально нужно успеть заскочить перед уроками к Хосоку: он ему обещал передать около тридцати грамм пиздатого гашиша, которые Намджун притащил буквально вчера, потому что у Хосока есть выходы, и он знает, кому можно хорошо толкнуть. Хосок, он, вообще-то, из параллели Намджуна, то есть старше на год, но доверять передачу наркотиков в здании школы, где после того, как от передоза в школьном туалете кто-то сдох ещё до его поступления в неё, понавешали камер, Чонгук хёну точно не станет — ну на хер. С Хосоком комфортно работать: он никогда не несёт херни, действует быстро, отлаженно, чётко, но, что важно, — не палится никак от слова совсем, а ещё до него не докапываются копы, даже если им кажется, что он ведёт себя странно. Причина проста и легка: Хосок, будучи альфой, является обладателем терпкого кофейного запаха, который может с лёгкостью сканать за аромат формата унисекс, но при этом — не очень высокого роста (Чонгук в свои шестнадцать выше его, кажется, на полголовы?), худого, почти тощего телосложения из-за тонкой кости, бешеного подросткового метаболизма и смазливого лица. Короче, Хосока реально можно спутать с омегой, и он это активно использует как в повседневной жизни, так и в критических ситуациях: как-то раз Чонгук с Намджуном ждали достаточно долго, но Чон, не предупредив о своём опоздании, явился только через час, донельзя довольный — как выяснилось, его попытался снять какой-то чувак, который посадил его в тачку и намеревался хорошенько так выебать, однако оказался весьма удивлён наличию слишком большого для омеги члена, как следствие, наверное, удивился отсутствию своих наручных часов сразу после того, как он выпер Хосока из машины. Часы они тогда тоже толкнули и шиковали где-то с неделю — выяснилось, что Хосок спёр у того «Ролекс».       Иногда Чонгук думает о том, что если бы родители знали, чем они занимаются, то без смазки бы выебали: семья у них с виду — ну максимально благополучная и образцовая, две сатанюги вполне себе способны притвориться грёбаными ангелами, когда это необходимо, и живёт в нормальном достатке, позволяя детям посещать дорогую частную школу, в которой обучаются самые сливки общества. Хосок, он тоже из богатой семьи — весь в «Виттоне» да «Гуччи», и на вопрос как-то о том, по какой же причине он занимается всем этим дерьмом, он ответил лишь только:       — Это прикольно.       Прикольно. Прикольно толкать наркоту долбоёбам, прикольно драться на улицах, вилять задницей, притворяясь омегой. Прикольно.       Что ж, каждый преследует в этом свой интерес.

***

      Они, конечно, опаздывают, иначе и быть не могло, а день, по мнению Чонгука, не задался с самого раннего утра: сначала папа, торопясь на работу, случайно сжигает их утренний омлет, потом Намджун тысячу ебучих лет не может найти свою кожанку, без которой никуда не пойдёт, а после — комично растягивается на асфальте уже на выходе из дома под гогот младшего брата о карме и возмездии, и всё бы ничего, но рвёт форменные штаны на коленях, и им приходится снова подниматься домой и какое-то время провести в квартире, потому что хён не может найти запасные. Чонгук, когда они за три минуты до звонка бегом-бегом влетают в школьные ворота, а после — в роскошные двери здания корпуса, на ходу прикладывая пропускные карты обучающихся что сначала, что позже, чувствует себя отвратительно из-за гарика в левой туфле: их школа по факту требует ношения сменной обуви, однако ему реально не до переодеваний родных душе тимбов в толкучке около шкафчиков, особенно с наркотиком в носке, натирающим кожу маленьким медицинским пакетиком, поэтому он решает нарушить правила снова и влетает за Намджуном в кабинет химии за две минуты до звонка запыхавшимся и не переобутым, где кивает Хосоку на выход. Второй хён, кинув взгляд на свой класс, не обращающий на него никакого внимания, нервным движением откидывает с глаз тёмно-русую чёлку и быстро выходит за дверь: опоздает — и хер бы с ним. Система до простого отлажена: сначала они идут по коридору, для камер делая вид, что негромко и живо разговаривают о какой-то херне, после чего Чонгук наклоняется с целью поправить носок, не забывая вытащить дурь и засунуть её под рукав белой рубашки, незаметно придерживая пальцами ткань. После этого они доходят до развилки, Чонгук напоследок даёт Хосоку щедрую горизонтальную пять, не забывая ловко заткнуть пакетик под чужой манжет, и уходит в сторону своего класса. Хосок же, в свою очередь, потом тоже поправит носок аккурат у дверей класса, а потом зайдёт, извинится за задержку и сядет на своё место. Всё просто и ловко, они проворачивают это уже не в первый раз, и Чонгук, освободившись от колющего ощущения в районе лодыжки, с чистой совестью отлавливает крысяку Минсу около класса по математике, и тому хватает только демонстративно вскинутых бровей для того, чтобы начать мелко трястись и потеть, а затем — передать тому в руки сто тысяч вон.       — Спасибо за сотрудничество, Чонгук, я рад, что могу на тебя положиться. Вы, парни, круты, вы мне нравитесь, хочу продолжить с вами сотрудничать, — в итоге заявляет это чмо, делая грудь колесом и строя из себя невъебаться бизнесмена, а Чонгук, в свою очередь, быстро проверяет купюры на подлинность, пихает в передний карман школьных брюк, тягостно вздыхает и, глядя ему прямо в глаза, отвечает:       — Я тебе, блять, не головорез и не телохранитель, придурок. Мог бы им быть, если бы ты хоть что-то из себя представлял, но ты не кто иной, как хуесос, Минсу. Слышал, крысы переносят заразу: не хочу подцепить от тебя что-то, — и, развернувшись на каблуках, оставляет того стоять с открытым ртом и вообще радуется, что опаздывает всего на пять минут. Впрочем, это уже далеко не впервой: возможно, сонсэнним закроет глаза на то, что он снова непунктуальный — в конце концов, Чонгук действительно мокрый и всклокоченный прямо сейчас, и видно, что он правда спешил. Он не хочет оставаться после уроков опять, но чёрт бы побрал Намджуна с его неудачливостью.       Именно об этом Чонгук думает, быстро стуча и вваливаясь в класс по литературе, уже глядя в сторону преподавательского стола и открыв рот для очередной порции извинений за свою оплошность, как и всегда, но замирает с открытым ртом, чувствуя себя ужасно неловко в тот самый момент, когда буквально все взгляды класса приковываются к нему, но в довесок есть ещё один, незнакомый: Чонгук этого парня, что стоит у доски, видит впервые в жизни, как впервые в жизни и ощущает эти терпкие нотки лимона и лайма — очевидно, новенький и, к слову, очень привлекательный: с лёгким неброским макияжем, длинной серьгой в левом ухе, серебристыми волосами и вставками цветных голубых линз; однако он сразу щетинится внутренне: парень — явно омега — смотрит на него, как на кусок дерьма, брови вскинув и явно забавляясь над его внешним видом.       — Чон Чонгук, ты снова опаздываешь! — восклицает сонсэнним — бета лет сорока — и всплёскивает руками. — Сколько можно, скажи мне на милость?!       Чонгук, зависнув в немом обмене взглядами, догоняет не сразу, что обращаются непосредственно к нему, и быстро склоняется в поклоне на девяносто:       — Простите, учитель. К сожалению, это никак от меня не зависело: нам с хёном пришлось возвращаться домой.       — Почему?       — Он грохнулся и порвал форменные штаны, учитель. Я не мог оставить его в такой сложной жизненной ситуации: вы же знаете моего старшего брата, он может умереть, неправильно вдохнув пылинку в воздухе, — не поднимая глаз, Чонгук слышит смешок со стороны класса и едва сдерживает ухмылку: ситуацию он разрядил, но затылком чувствует взгляд новенького, он ему волосы жжёт, и по этой причине чувствует себя крайне некомфортно. Чонгук не любит новых людей, новые люди не любят его, у них всё взаимно, прочно, навечно — и этот высокомерный омега едва ли станет исключением из правил.       — Этот Ким Намджун, — вздыхает сонсэнним, а после добавляет: — Можешь сесть. Однако в качестве наказания ты должен будешь помочь Тэхёну-щи с ориентированием в школе, — не успев разогнуться, Чонгук вскидывает голову, в недоумении глядя на учителя, а с губ срывается раньше, чем он успевает подумать:       — Кому, бл? — и класс взрывается смехом, омега у доски демонстративно закатывает глаза с видом великого мученика (Чонгук не бьёт омег, но этому хочется втащить очень сильно). Лицо у учителя — нечитаемое, до юного альфы только сейчас доходит, что именно он сморозил, и внутри всё почти обрывается: ну, как говорится, и пиздец.       — Неделю, — жёстко чеканит сонсэнним. — Неделю ты будешь помогать нашему новому ученику, — и показывает рукой в сторону этого парня. — Ким Тэхёну. За то, что не умеешь подбирать выражения.       — Учитель, простите, пожалуйста, но вы уверены, что это он будет помогать мне, а не наоборот? — сморщив носик, интересуется омега так, будто Чонгука здесь вовсе и нет. — Не поймите меня неправильно, но этот человек не выглядит надёжным. Мне не хотелось бы пострадать из-за того, что вы хотите его наказать за то, что он непунктуальное животное, — и в классе повисает гробовая тишина, а Чонгук медленно разгибается, глядя на этого высокомерного мудилу во все глаза: омега стоит, руки скрестив на груди, и смотрит так, будто он является потешной мартышкой за решёткой клетки в зоопарке.       Чонгук не бьёт омег. Но к этому подходит за два шага, а потом, не церемонясь, хватает за серебристые патлы и не сильно, но ощутимо прикладывает головой о ту самую доску, что висит аккурат у того за спиной.       — Я не непунктуальное животное, — мурлычет негромко, пользуясь тем, что класс ахает и впадает в ступор, и прикладывает этого уёбка его тупорылой башкой ещё разок. — А Чон Чонгук. Если не хочешь, чтобы я тебя сожрал, высокомерная блядь, лучше запомни моё имя, усёк?       Конечно, Чонгука потом отправят к директору, но он ни о чём не будет жалеть, а этот Тэхён визгливой сукой будет орать, что подаст на него в суд за нанесение телесных увечий и добьётся запрета на приближение к столь ценному мешку с косточками. Конечно, директор будет его костерить так, на чём свет стоит, но Чонгук был здесь далеко не единожды, а единственное, что будет его беспокоить, — что он-таки поднял руку на представителя слабого пола, пусть тот и заслужил.       Ким Тэхён — настоящая гадина, будет думать Чонгук.       Чон Чонгук — ебаная гниль, будет думать Тэхён.       Такой была их первая встреча.