Vultures

adam lambert — overglow

      В тот самый день, когда жизнь Тэхёна перевернулась с ног на голову первый раз, он, чёрт, несмотря на свой юный возраст, действительно сделал великое множество выводов о людях, в частности — об альфах, тех самых животных до определённого возраста, в черепных коробках которых отключается любой намёк на адекватность в силу того, что гормоны давят на мозг. Разумеется, он никогда бы и не подумал, что такой, как он — всегда рассудительный, комфортный в общении, никогда не дерзящий, но молча слушающий, попадёт в межличностный провал, однако, как показала практика, такое возможно даже тогда, когда ты крайне осторожен в общении: не зря Натаниэль всю его сознательную жизнь вкладывал в сына череду заповедей бытия, приговаривая что-то о том, что не бывает новых ошибок, но есть только лишь те, которые были совершены десятки сотен раз до тебя.       Его папа, несмотря на очевидную изнеженность, всегда обладал некоторой долей разумности, а также — простой человеческой мудростью; да, возможно, Нат почерпнул весь этот кладезь из фильмов и книг, но, как он и сам любит приговаривать по сей день, первые часто снимаются по вторым, в то время как рукописи пишутся людьми для людей и о людях, но только лишь с одной оговоркой: жизнь — это не чёртова история, а ты в ней далеко не главный герой, со смертью которого падёт целый мир. Жизнь, как говорил ему Нат когда-то давно, строится из миллионов мелочей, в которых каждый из них занимает определённую нишу, однако это вовсе не значит, что с исчезновением тебя она мгновенно не заменится кем-то ещё, потому что не бывает в мире незаменимых; жизнь строится из нас, однако мы не строим её, а подстраиваемся под гибкие рамки современных реалий.       Тогда, когда Тэхён, мальчишка четырнадцати лет, который всегда был тактичным и милым с окружающими, откровенно ревел на папином плече из-за боли униженности и предательства со стороны сверстников (ничего нового — любимая классика подросткового жанра: ему очень нравился один альфа на два класса старше, и он имел неосторожность обмолвиться об этом своему другу-омеге, которому, как выяснилось, тот парень нравился тоже; дружба закончилась быстро, слух о дурацкой детской влюблённости Тэхёна разлетелся ещё быстрее, совсем как вещи того сосунка из его портфеля, который тот уронил, когда Ким опрокинул его в снег и начал бить по лицу, так как тактичным являлся до поры, сука, до времени), то не понимал серьёзности всех этих слов: они казались ему чем-то возвышенным, невнятным, недоступным для восприятия четырнадцатилетнего подростка в эмоциональном раздрае. Тебе нужно уметь держать себя так, говорил ему Натаниэль, чтобы люди никогда и ни за что не подумали, что причиняют тебе боль — они как дикие собаки, которые чувствуют страх и испытывают желание укусить тебя сильнее, до крови; ты должен уметь держать своё сердце закрытым, разум — трезвым, но, что самое важное, не действовать на эмоциях, потому что самую страшную кару обидчику можно придумать, только руководствуясь аналитической частью себя.       — Ты ударил этого парня, но посмотри на свои руки: костяшки разбиты, пальцы распухли, потому что правильно бить ты не умеешь. Ты омега, Тэхён, в твоей внешности и мозге куда больше силы, чем в руках любого, даже самого мощного альфы. Они инстинктивны, они предсказуемы, они по натуре — охотники, но ошибочно думают, что мы будем их жертвами, и это, моё солнышко, преимущество. Пока они думают, что мы их добыча, мы нападаем и жрём их. Понимаешь, о чём я говорю?       Тогда Тэхён понял не до конца, да и обида его была не на альфу, который его, конечно, отверг, а на ублюдка-омегу, который распиздел его секрет всей блядской школе, которую он, к слову, принципиально не стал менять, игнорируя все насмешки, но запоминая каждого шутника; Тэхён себе зубами путь к славе выгрыз, и ему безумно нравилось греться в её лучах, а ещё — казалось, что так будет всегда, но реальность жестоко и унизительно ударила его головой о поверхность классной доски, а теперь — идёт себе рядом, откинув чёлку со лба и печатая в телефоне сообщение, даже не подозревая, что ему уже приготовили блюдо, но разогревать, конечно, не будут.       Тэхён умеет ждать.       А Чон Чонгука — особенно.

***

      Добро, нахуй, пожаловать в ёбаный ад.       Чонгук понимает это примерно сразу же, чувствуя глухое раздражение, что закипает глубоко внутри грудной клетки, стоит ему только увидеть это надменное выражение аккуратно и искусно накрашенного табла, напоминающего кукольное — серьёзно, этот парень хоть раз смотрелся в зеркало? Его вообще не смущает тот факт, что он похож на блядское аниме, одно из тех, что так любит Намджун? Своими тонкими чертами и какой-то сюрреалистичной идеальностью: кажется, что на смуглой коже нет ни единого изъяна, но Чонгук в свои неполные семнадцать уже досконально изучил представителей прекрасного пола — скорее всего, все недочёты были кропотливо отретушированы десятью слоями макияжа, который внешне выглядит, блять, как лёгкий и натуральный. Он точно не знает, но его телефон начинает вибрировать на подходе к школе, ответы на его спокойные, даже дружелюбные (а сколько уж сил моральных понадобилось ему для того, чтобы не выдать простое и горячо любимое "эй ты хуйло блять ты где вообще", потому что к этому высокомерному уёбку обращаться иначе нет никакого желания) сообщения источают яд и детскую ненависть, на взгляд Чонгука, совершенно идиотскую и беспочвенную. Подумаешь — приложил тупой головой о стену, зато в ней больше мозгов появилось (по крайней мере, этот пиздюк ещё пока не назвал его животным снова), и, в принципе, так, на секундочку, Чонгук сделал это совершенно не больно — фактически нежно, возможно — даже с щепоткой любви, жаль только, что омега попался истеричный и глубиной внутреннего мира определённо напоминает детский бассейн: Чонгук уже успел просмотреть его страницу в «Инстаграме», пафосную, где каждая фотография бьёт по ебалу эстетикой и одним и тем же фильтром — даже фотографировать этот дегенерат не умеет без выебонов, так что же взять с простого человеческого общения.       Ладно, окей, возможно, их общение началось явно не с тех нот, чтобы быть простым, человеческим, относительно дружелюбным и всякое такое — Чонгук, к слову, даже ни капли не стремится к тому, чтобы даже подумать о том, что их отношения со временем могут перейти на более дружественную ноту. Такой омега ему отвратителен, и дело не в «сложности» и «высокоморальности», которыми он так кичится — по крайней мере, ни одной фотографии в профиле Чонгук не увидел без пафосных цитат какого-нибудь Мураками, Ремарка или Камю — и пыжится: Чон не любит искусственных людей, а этот самый Тэхён не напоминает человека, у него, чёрт, даже в глазах — линзы цветные, и ведёт себя так, будто когда-то давно решил придерживаться определённой модели поведения мажористого папенькиного сынка, который точно знает, что ему нужно много, но поверхностно знать обо всём сразу, чтобы уметь поддержать какой-нибудь светский разговор; аккуратно и вылизанно выглядеть, чтобы никто не подумал на то, что он бедный или, что хуже, грязнуля; держать чопорно осанку, так, чтобы казаться выше собственной головы; вести себя как потрох сучий, чтобы никто вдруг не подумал, что он не знает себе, бля, цену.       Чонгука бесят такие люди: его бесит Намджун, но Намджун — простой и понятный, пусть и оголяет свои телеса; своей мелочностью и хитростью его периодически бесит Хосок, но Хосок всегда знает, что хочет, и тщательно, поступенчато продумывает каждый свой шаг, чтобы прийти к желаемому. Они оба — далеко не простые, но они не пытаются казаться теми, кем не являются, и при взгляде на эту пафосную манерную выблядь, которая смотрит на него, брови вскинув, как на дерьмо, ему становится то ли смешно, то ли тошно, но высказать всё это он не решается ввиду огромного бугая за спиной Тэхёна, который сощуривает глаза при появлении Чонгука, и читается в них явное неодобрение того, что тот слинял с их рандеву.       Впрочем, похуй — и пусть Чон чувствует себя некомфортно из-за того, что все на них пялятся (молча, конечно же, молча, потому что открывать свои ебаные хавальники по поводу Чон Чонгука, да ещё и при Чон Чонгуке — себе дороже), выбор у него всё равно так-то не очень большой: либо соснуть, либо, ну, соснуть чуть поглубже. Разговаривать с Тэхёном он не хочет в любом случае, тот и не стремится особо — возможно, дело в том, что бугай маячит за ними, как огромная тень, хотя, если честно, масштабами напоминая какого-то ебаного Рюка, да и взгляд у него так-то соответствующий: Чонгук отстранённо ловит себя на мысли о том, что на месте батеньки Ким, он бы никогда не приставил к своему сыну-омеге такую хуйню из соображений целостности психики первого, однако, судя по всему, Тэхён и без того уже по неинтересной Чонгуку причине (возможно, его роняли в детстве головой вниз?) слегка припизднутый и высокомерный настолько, что, возможно, высокопоставленным чиновникам стоит у него поучиться.       Добро, нахуй, пожаловать в ёбаный ад.       Возможно, именно это мысленно говорит себе один Чон Чонгук в тот самый момент, когда они оба заходят в класс по литературе (в какой-то момент он даже думает по-детски заупрямиться и не пустить омегу вперёд, но видит строгий взгляд сонсэннима и почти что тушуется) и когда он садится на своё место с чувством выполненного долга. По крайней мере, ближайшие сорок пять минут ему будет не до Ким блядского Тэхёна и его взгляда высокомерного выпездня, однако облегчение это длится ровно мгновение, то самое, что требуется сонсэнниму для того, чтобы принять самое ошибочное, на взгляд Чонгука, в его жизни решение:       — Тэхён-щи будет сидеть с Чонгуком на всех занятиях, закрепляю это место за ним на правах вашего классного руководителя.       — Но с Чонгуком уже два года сидит Джебом! — от удивления восклицает Чон о себе в третьем лице, грохоча учебниками об стол. Из плюсов: лимонный говнюк тоже явно мальца прихуел с таких неожиданных поворотов событий, однако сохраняет молчание, очевидно, как самый хороший, чуткий, примерный, благовоспитанный — бла-бла-бла — ученик. — Рядом с Чонгуком занято! — нет, серьёзно, спокойный, рассудительный и соблюдающий дистанцию альфа по имени Им Джебом Чонгука устраивает более чем: ни с кем из былых своих соседей по парте он не мог мирно существовать такой долгий промежуток времени, и этот парень стал первым, не покорившим ледяное сердечко, но подтопившим его своим абсолютным отсутствием интереса к Чонгуку как к персоне в принципе. Чонгук не согласен, блять, менять Джебома на эту хуйню?       — Значит, Джебом пересядет, — спокойно поясняет сонсэнним с нотками стали в голосе, и Чонгук открывает рот, чтобы, захлопнув немедленно, резко выдохнуть сквозь зубы. За несколько минут его клёвая жизненная ситуация не поменялась ведь ни на йоту, и выбор всё ещё так-то не очень большой: либо соснуть, либо соснуть чуть поглубже. Поэтому, сжав челюсти, он кивает, падая на своё место и апатично наблюдая за тем, как Джебом собирает манатки и катится к какому-то омеге, кажется, по имени Феликс, он не уверен, он вообще, блять, не интересуется своими одноклассниками, особенно — новеньким, что сидит, играя желваками и глядя на поверхность парты до самого звонка на урок, игнорируя близость запаха лимона, смешанного с лаймовым гелем для душа: Чонгук очень любит (любил, сука, походу) запах цитрусовых, всегда точно различая каждый, он и сам, блять, пахнет цитрусом и рассеянно думает о том, не хочет ли сонсэнним таким образом проверить класс на аллергическую прочность путём концентрата аллергенов за одной партой, хуй его знает, реально. На Тэхёна он не смотрит — и не будет смотреть, потому что этот омега существует для него только в качестве наказания и не более: таков, чёрт, его новый жизненный устав, отработанный и отлаженный, тот самый, который не потерпит видоизменений ни в одном своём виде.       — Мне тоже не доставляет огромного удовольствия сидеть с тобой, но, насколько ты знаешь, до библиотеки мы ещё не дошли. Могу ли я попросить тебя поделиться учебником? — цедит Ким едва слышно своим низким голосом, и Чонгук широким жестом посылает книжку по парте, растирая лицо ладонями и врезаясь глазами в образ преподавателя, который толкает речь о Шекспире с его, папу его, Гамлетом, Лаэртом, Клавдием и пресловутым безумным Офелием, о которых Чонгук уже всё и без того знает, потому что имеет потрясающую привычку читать по часу на ночь (на самом деле, отчасти потому, что часто не может нормально уснуть после своих безумных заработков, а так хотя бы умудряется не топтаться на месте, как половина его класса коррекции), и по этой причине отключается от слов сонсэннима едва что не полностью, пытаясь рассчитать своё время после школы и прикинуть, чем ему заняться сегодня вечером.       Хосок, вообще-то, думал устроить что-то вроде ненавязчивой дружеской посиделки с пивом и травкой, но Чонгук не особо любит курить (в отличие от долбоёб-хёна), его триггерит это состояние ватной беспомощности и беспричинного смеха, он злится сам на себя, в то время как травка не позволяет делать этого как следует, и это бесит его ещё больше — такой вот дебильный замкнутый круг, но он не был бы против выпить пару банок пива, чтобы просто расслабиться и не думать о том, что теперь ему придётся терпеть Ким Тэхёна какое-то, к слову, не обговорённое, время. Ким Тэхёна, который пишет тупые сообщения, тупо пахнет и совершенно не умеет вести себя, будучи высокомерным искусственным подонком с завышенным чувством собственной важности, которое руки чешутся принизить ладошкой обратно на место.       ...— Вот так вот, сука! — и Чонгук с ненавистью сминает банку сверху, чувствуя себя то ли уставшим, то ли откровенно заёбанным. День сегодня выдался, мягко говоря, очень не очень: за Тэхёном приходилось следовать, словно ёбаной тенью, омега же вёл себя до странного отстранённо. По лишним поводам они не заговаривали — нахуй надо потому что, — и Чонгуку уже было показалось, что не так уж всё и плохо, наверное, но ровно до того момента, пока к ним не подрулил Сонву и не начал истерить, не разобравшись в ситуации. Меньше всего Чонгуку хотелось бы устраивать сцены в школьном коридоре, однако в выборе временного бойфренда он, очевидно, ошибся, потому что Сонву визжал так, что уши закладывало, и что-то о том, что он, кобелина, вообще не уважает его и его время, что личной жизни у них почти нет, но зато есть один только трах, о том, что он, скотина бессовестная, ему так и не перезвонил, а теперь вот шляется за новой симпатичной задницей, наплевав на чувства бедного несчастного Чхве Сонву. Чонгук это слушал даже относительно спокойно — омег, всех, кроме одного, он бить всё ещё не планирует — и молча, в ожидании, пока его незадачливый уже-бывший хорошо проорётся, но проблема заключалась в том, что, помимо них с Тэхёном (который, кажется, от жизни охуел ещё больше, очевидно, думая, что его прекрасный сосед по парте то ли монах, то ли блядь настолько редкого вида, что не может состоять даже в лёгких, ни к чему не обязывающих отношениях), весь этот цирк слышало очень много других людей, что немного... раздражало. Если бы Чонгук был конченым придурком, он бы немедленно начал думать о том, что с появлением в его жизни этого Тэхёна вообще вся она пошла по пизде, но он, однако, не такой уж и конченый и по этой причине прекрасно понимал, что рано или поздно Сонву проявил бы себя как даже не кусок дерьма, а жидкий поносик неопределённого цвета.       —...давал тебе всё, а ты мне — ничего! — продолжал визжать омега, лицо его было белым от гнева и, возможно, гормонального всплеска — такое в их возрасте частенько бывает. — Чем этот лучше меня?! — и, выдохнув, заткнул рот, наконец, а Чон уже открыл свой для того, чтобы ответить, однако его в этой гробовой тишине опередили совершенно внезапно:       — А тебе нормально быть настолько припизднутым и настолько не уважать себя, чтобы закатывать предтечную истерику на глазах у всей школы, ты, блять, неразумное базарное говно? — раздалось внезапное сбоку и сзади, и, оглянувшись, Чонгук впился глазами в Тэхёна: тот стоял, скрестив на груди руки, слегка сморщив лоб и несколько наклонив голову, будто реально удивлялся тому, как можно быть таким дебильным кретином. — Ты не чувствуешь себя в грязи вываленным тупо из-за того, что устроил вот такой вот пиздец в общественном месте, всё говно ваших отношений вынес и сам себя унизил, нет? Ты думаешь, тебе изменили, так нахуя говорить об этом во всеуслышание? Чтоб тебя пожалели? — смешок. — Никто не жалеет слабаков и хуесосов, запомни это, будь так любезен. И да: тебе никто не изменял. Если будет легче: я твоего бойфренда хочу из окна на хер выбросить и искренне сочувствую тебе в том, что степень скудности твоего ума позволила тебе начать с ним отношения. А теперь, будь так любезен, скатись, пожалуйста, на хер, потому что перемена заканчивается, а я больше не хочу дышать этому томно на ушко, потому что мы интимно делим один учебник на двоих.       Чонгук тогда... охуел. Возможно, охуел в той степени, когда это было даже приятное чувство охуевания: такое может быть, когда твой ребёнок делает первый шаг или говорит первое слово или, допустим, когда Намджун ведёт себя адекватно целых десять минут, а Хосок неожиданно начинает цитировать Ницше (по накурке, конечно, но, да, бывает с ним и такое; по крайней мере, хён знает, кто такой Ницше, а это уже хорошо?), но он никогда и подумать бы не смог, что такие чувства у него будет вызывать омега, в первую минуту знакомства с которым он вышел из себя напрочь настолько, чтобы приложить того о доску головой. Однако вон оно как — и Чонгук фыркнул, сказав, что это действительно просто наказание и им нужно идти в библиотеку, велел Сонву дождаться его звонка вечером (и не позвонил, конечно, а просто оставил сообщение о том, что из-за сегодняшнего тот может стереть его номер телефона и не вспоминать) и продолжил свой путь совместно с этим высокомерным говнюком в сторону библиотеки. И, возможно, Чонгук бы даже проникся к Ким Тэхёну небольшой долей расположения, но тот — впрочем, ничего нового, снова всё обрезал на корню, когда, завернув за угол, повернулся к альфе, чтобы сказать своё лаконичное:       — Если ты думаешь, что я там, в коридоре, вдруг неожиданно начал играть с тобой за одну команду, то не обольщайся — просто я не люблю хуесосов. К слову, тебя я тоже не переношу на дух, можешь, кстати, связать два и два.       Сука.