Vultures

       Это то, что ему нравится делать больше всего.       Это то, что позволяет ему чувствовать себя реально живым: в том самом смысле, когда за окном темнеет стремительно и в роскошном саду зажигаются прекрасные, изысканные фонари, а в бассейне включается подсветка, позволяя разглядеть в огромном, от пола до потолка, окне яркую, но не режущую взгляд водную гладь. Он любит это, в такие моменты всё вокруг кажется ему действительно настоящим и стоящим всех возможных жертв и затрат: впереди — ничего, только приятное, а сзади, да, возможно, где-то запало дерьмо, но не здесь, не сейчас, когда в одной руке у него — бокал дорогого итальянского красного, а в другой — пахучая вишней сигарета, дым которой заполняет лёгкие мягко и едва что не нежно.       Это то, к чему он стремился всю жизнь: безоговорочная зона комфорта и роскошь, дорогой трёхэтажный особняк со штатом высококлассной прислуги, широкими лестницами, что являет собой яркий пример изысканнейшего арт-деко, изобилующий редкими предметами искусства, в котором он — главная ценность, за которую наличкой никак не расплатишься.       Это то, что ему нравится больше всего. Кроме денег, конечно, он ради денег готов взяться за всё что угодно, любую роль сыграть на голодной до красоты публике, и кроме хмурых взглядов серой общественности, которая откровенно завидует, ясно? Не его вина, что красив до безобразия, что является синонимом к слову «роскошный», что его речь поставлена, манеры изысканны, что не разменивается на мелочи, живя по принципу «чем больше потратишь, тем больше заработаешь». За его плечами — прекрасная вышка, пять языков, множество увиденных стран, но единственная проблема, что немного тревожит рассудок, — это банальная скука. Он потрясает собой людское сознание, но всё это меркнет, возможно, стоит только задуматься о былых ощущениях, поэтому предпочитает не думать, а быть сногсшибательным.       Тэхёну двадцать шесть, и он не хочет думать ни о чём сегодня, кроме того, что живёт, как всегда хотел жить, а выглядит так, что люди оборачиваются ему вслед.       Это то, чем он является сейчас, и менять он не хочет ничего от слова совсем: его всё устраивает этим прекраснейше утопающим в полумраке нетрезвым вечером, и пусть папочка трижды осудит за то, что он до сих пор не сказал заветного «да», ему откровенно насрать.       Тэхёну двадцать шесть, но он, возможно, всё ещё ждёт.       Пытается склеить разбитое сердце.

***

tae: это странно, но мне, возможно, нужна твоя помощь, потому что я не совсем понимаю, что мне нужно будет надеть на вечеринку. jh: тебя чонгук позвал? tae: да. если ты против, то это не проблема — я не приду jh: чувак, не в этом смысле. ты буквально не представляешь, как я сейчас рад, что ты придёшь! jh: значит, чонгук пригласил тебя jh: не надевай ни-че-го tae: что jh: это будет вечеринка нудистов, я решил это tae: когда ты решил это? jh: возможно, только что? tae: и по какой же причине ты так решил? jh: потому что чонгук тебя пригласил, а ты ему нравишься jh:, а он нравится тебе, это же очевидно jh: поэтому вы оба должны быть голыми. так будет проще для всех tae: ок, надену просто толстовку и джинсы. спасибо jh: вот нет в тебе искры авантюризма…

*** maître gims — loin (pilule violette) ft. dany synthé, sofly & nius

      Чонгук испытывает определённого рода нервозность в тот самый момент, когда придирчиво окидывает взглядом своё отражение — всё ему кажется абсолютно дурацким: и блядские волосы, которые он укладывал миллион тысяч часов, находятся в недостаточном беспорядке; и тональный крем, которым он пользуется каждый божий, блять, день, кажется светлее на пару десятков тонов и отдаёт зеленцой; толстовка — дурацкая, рубашка — полный отстой, зелёная, синяя, чёрная, и вообще, может, другие джинсы надеть?       — Я сейчас разрыдаюсь, — раздаётся сзади насмешливое, и, почувствовав, что позорно и совершенно по-детски вспыхивают сраные щёки, Чонгук резко оборачивается через плечо, чтобы столкнуться взглядом с Намджуном, который стоит, едва не утирая скупую слезу умиления. — Чон Чонгук, гроза многих говнистых бизнесменов, известный школьный ловелас и задира, абсолютно точно влюбился в своего одноклассника. Возможно, я напишу фанфик об этом. Ориджинал.       — И я сверну тебе шею, — фыркает тот. — Какого хуя ты вообще забыл, блять, в моей ванной, скажи мне на милость?       — Зашёл посмотреть, как у тебя идут дела. И понял, что не ошибся: ты действительно на диком нервяке, чёрт, это ужасно мило? Наверное. На самом деле, без обид, но меня немного тошнит радугой, но такое случается, когда твой брат становится похож на придурка.       — Знаешь, по твоей логике, я должен блевать всю свою несчастную жизнь, — фыркает Чонгук и стягивает с себя очередную рубашку, чтоб пробормотать абсолютно негромко: — Вот же блять, нужно сменить гардероб.       — Ещё недавно у тебя вставал хуй от восторга каждый ёбаный раз, как ты открывал дверки своего шкафа. Так что изменилось? — елейно интересуется хён, широко-широко (блядина) улыбаясь и показывая два больших пальца.       — Да, ты абсолютно прав, Намджун-и, — неожиданно поджимает губы Чонгук, глядя на себя в зеркало. — Чем проще, тем лучше.       — Я не говорил такого…       — Да, определённо. И кожанка, — и с удовлетворением отмечает, что долбоёб-хён, очевидно оскорбившись, пиздует на выход.       — Ты можешь сколько угодно игнорировать мои подъёбы, — сообщает Намджун, уже стоя в дверях и крайне обиженно. — Я пришлю тебе ссылку, говнюк! Ссылку на свой фанфик, ориджинал, где тебя выебут в жопу!       И хлопает дверью, оставляя младшего брата один на один с пониманием того, что сегодня будет первый раз, когда они с Тэхёном зависнут где-то вдвоём вне стен школы. Чонгуку от этого понимания ситуации, чёрт, блять, откровенно, нахуй, неловко, потому что вообще-то это не какое-то там — упаси боже — свидание, а нормальная школьная тусовка, на которой будут не только они вдвоём, а ещё человек пятьдесят: Хосок, если устраивает вечеринки, всегда это делает с тотальным размахом и клининговой службой утром, пока сам блюёт в толчок от похмелья, за ночь натрахавшись вдоволь. Ладно, что уж там говорить, попасть на тусовку к Хосоку для простых смертных — это просто нокаут, из ряда вон выходящее, и наверняка все омеги их школы разоденутся в пух и прах ради такого повода, дабы их звали ещё и ещё (или же — обратили внимание); Чонгук на таких пати был не раз и не два, он знает, как это работает, он и сам любитель найти какого-нибудь омежку, который зацепился за приглашённого в формате «плюс один», и хорошенько провести время в одной из гостевых спален хосоковой хаты, однако сейчас как никогда понимает: хуй он с кем-то потрахается, потому что весь ёбаный вечер будет пасти дурацкого Ким Тэхёна, за которого по непонятной причине переживает уже, хотя ещё ничего и не началось толком.       Это злит и смущает. Чонгук не привык волноваться о чём-либо, кроме собственной задницы во время своей подработки, но этот мерзкий червячок ревности, который прожёг его в тот самый момент, когда Хосок позвонил и сказал, что списался с Тэхёном, не даёт ему жить спокойно прямо сейчас. Чонгук не привык быть каким-то ревнивым козлом, не привык состоять в серьёзных отношениях — нахуй их, но и нельзя сказать, что он с Тэхёном встречается или хочет встречаться. Тэхён, он не такой, с какими Чонгук встречался последнее время: он серьёзный в каждом своём намерении, принципиальный до чёртиков и упрямый, как грёбаный бык, член в рот засунь — откусит по самые яйца. Тэхён — это сложно, но общение с ним носит какие-то непонятные нотки садомазохисткого драйва, на который Чонгук подсел, как в своё время подсел на…       Него.       Их нельзя сравнивать, решает шатен, глядя в зеркало с прищуром. Чихён был старше Чонгука на целых пять лет, он действительно был его первой любовью и, возможно, единственной, но то, что случилось между ними двумя, — это за рамками обычного человеческого понимания, потому что у них не было дружбы, которая есть сейчас с тем же Тэхёном: Чонгук уверен, что если вдруг звёзды сойдутся (нет, никогда) и они друг с другом всё же начнут совершенно обычно встречаться, из этого не выйдет ничего хорошего от слова совсем, но будет шанс назад отмотать — Ким умнее, нет, даже мудрее, чем может показаться на первый взгляд, и у них есть прекрасная «подушка» для их отношений, пусть она истыкана иглами обоюдных подъёбов. То, что было с Чихёном, было токсично, но ярко — ослепительной вспышкой, в которой они оба сгорели, или, что более верно, сгорел только Чонгук, потому что был достаточно наивным идиотом пятнадцати лет, чтобы испортить всё.       Чонгуку не нужны отношения. Он их и дерьма, которое им непременно сопутствует, не так давно лихо нахавался, но ничто не мешает ему переживать за Тэхёна на тусовке Хосока чисто по-дружески.       …И всё равно нервничает этим душным сентябрьским вечером, стоя у нужной станции метро и нервно куря одну за другой: этот день он себе разгрузил от работы, но Намджуну нужно было поехать на Каннам, чтобы по-быстрому разрулить пару дел, но это, наверное, к лучшему — Чонгук не уверен, нуждается ли в какой-либо компании, погруженный сейчас не в самые весёлые мысли, навеянные случайным сравнением двух довольно близко знакомых ему омег.

«Да ты влюблён в меня, милый». «Возможно, мне стоит позвонить Хосоку и сказать ему спасибо?»

      Чонгуку тошно от собственных мыслей, а ещё — передёргивает только лишь от воспоминания о таких кажущихся в своё время пленительными нежных губах, которые брали высоту за высотой в том самом пошлом смысле: с Чихёном у Чонгука едва ли только не жизнь случилась первая — первая сигарета, которая «Просто попробуй», первая дорожка кокаина, что была одна на двоих, первый минет с неловким рвотным рефлексом, первый секс, даже первый вскрывшийся аборт, когда с надрывным криком: «Это был наш ребёнок!» — и жёстким ответом: «Тебе всего лишь пятнадцать, и ты не можешь меня осуждать, потому что не тебе его вынашивать и рожать». Чонгук сейчас не так уж и старше, с момента смерти Чихёна всего-то полгода прошло, но мозгами, очевидно, сильно взрослее: какой им, нахуй, ребёнок в тупые пятнадцать и безумные кокаиновые двадцать, когда в голове только перекати-поле, секс, а впереди — никаких перспектив. Чихён был наркоманом, Чонгук был его дилером, а отношения их строились на том, что Чихён для Чонгука был всем, а Чонгук для Чихёна — лишь очередным, сука, членом, попрыгав на котором можно было выбить себе пару десятков вон скидки.       Чихён был ублюдком, который, если объективно судить, без зазрения совести трахал ребёнка.       Чихён Чонгука сломал.       Чонгук Чихёна убил.       Чонгук был влюблённым до одури малолетним козлом, у которого после этих отношений в душе ничего не осталось, кроме, наверное, ужасного страха заводить новые, потому что хлёсткое: «Ты мне не заботливый папочка, ты сам всё разрушил своей дебильной заботой, которая никогда не была мне нужна», оно бьёт по сей день. Чонгук банально опасается о ком-то заботиться, кроме себя самого, просто потому, что боится так же тупо наскучить, как наскучил тому, кого обожал. У Чонгука чужая кровь на руках, она видимая почти что физически, и мысли, мрачные мысли, что жгут рассудок порой, когда он снова анализирует, думает, пытается понять, как так, сука, случилось. Но Тэхён, чёрт, нравится, и нравится сильно — нет смысла отрицать это хотя бы самому себе, но Чонгук боится испортить всё, как испортил с Чихёном, Чонгук уже начал всё портить, потому что они с Тэхёном друзья, а его язык слишком много пиздит вперёд мозга о том, кому именно должна достаться чья-то там девственность.       Имей рассудок и совесть, Чон Чонгук.       Тэхён, высокоморальный, принципиальный, воспитанный на любовных романах, где всегда в конце всё долго и счастливо, не заслуживает того, чтобы, возможно, страдать от тебя, твоих мыслей, твоего прошлого и твоего образа жизни; он тебе нравится, ты ему нравишься, но Тэхён — это не разовый перепихон, и как скоро это исчезнет, когда он узнает, что деньги на дорогие часы дал отнюдь не отец в знак стимула за хорошие оценки?       Чихён умер по твоей ошибке, Чонгук, и тебе с этим жить всю свою ебаную жизнь, но этот строптивый, острый на язык омега, который тебе импонирует, не виноват в том, что ты представляешь из себя не что иное, как кусок дерьма, приправленный природой запахом апельсина и горького шоколада для того, чтоб не воняло особо. jh: ты где? jh: тэхен уже здесь, ему несколько неловко, и я могу его понять. я стараюсь его развлекать, но у меня здесь и другие гости, а он вообще-то твой парень, не мой jk: он НЕ мой парень, хосок. мы друзья. jh: ага, не твой парень до первого глотка. вам презервативы положить? я могу :)       На сообщение Чонгук не отвечает, но этим вечером решает пить очень осторожно — на всякий случай.       …И, как любой подросток его возраста и склада характера, терпит в этом полный провал.

***

      Тэхёну неловко быть здесь, в окружении людей, с которыми он учится, но не общается близко; они смотрят на него с налётом презрения и откровенной зависти, едва что, сука, не ненависти, и в любой другой день он бы даже порадовался, что вызывает у людей такие эмоции, но не сейчас, совсем не сейчас, когда он на этой вечеринке один, а Чонгука всё ещё нет, а перспектива встречи с ним видится лёгкой панической точкой на горизонте сознания и отдаётся быстрым сердцебиением, холодными липкими ладонями и мерзкими лёгкими судорогами внизу живота — настолько он нервничает, настолько у него непонятное чувство внутри, что, кажется, зовётся интуицией, потому что если подумать, то Чонгук — единственный сейчас человек, с которым Тэхён общается действительно близко и на постоянной основе, а Хосок и Намджун, да, они клёвые, но проблема лишь в том, что они — Чонгука друзья, не его. Но Хосоку следует отдать в какой-то степени должное: в огромной квартире в три этажа, выдержанной в стиле хай-тек, Тэхён почти потерялся, однако этот хитрый гибкий альфа подскакивает к нему сразу же, как только замечает чужую нервозность, чтоб широко улыбнуться и спросить, казалось бы, без всякого возможного подтекста:       — Нервничаем?       — Возможно, — не спорит Тэхён. Возможно, дело также и в том, что он не заморачивался с выбором одежды, остановив свой выбор на минимуме макияжа, белых кроссовках, серых вываренных узких джинсах и тёмно-серой толстовке, в то время как все омеги здесь оделись то ли как бляди, то ли словно на светский раут, что в контексте всё ещё отдающих детством подростковых лиц делает первый вариант единственно верным. Он здесь выглядит белой вороной, на него косо смотрят, музыка играет оглушающе громко, по этажам квартиры народ ходит толпами, Чонгука нет рядом, но зато, кажется, появилась социофобия по непонятной причине, и Тэхён испытывает необходимость то ли в том, чтобы покурить, то ли в том, чтобы съебаться, не исключено, что из Сеула в принципе.       — А почему нервничаем? — склонив к плечу голову, вопрошает Хосок. — Тебя тут не выебут, не боись. Хотят, но не выебут.       — Ты не помогаешь.       — Но буквально слежу, чтобы на твою пятую точку никто не позарился, — и в этот момент улыбка хёна становится шире, а Тэхён понимает, почему Хосока, не такого уж высокого, не такого уж и массивного, скорее, худощавого, жилистого, так боятся все окружающие: есть в нём что-то такое пугающее, когда тонкие губы растянуты в широкой улыбке, а вот глаза блестят нехорошо и с отливом стальных нот — и если того же Чонгука разгадать очень просто, потому что у него всё, что он думает, на лице написано, то Хосок — загадка за тысячей замков. Загадка, от которой веет опасностью, и сейчас он недвусмысленно намекает Тэхёну, что без всяких раздумий сделает глупость, стоит кому-то к нему подкатить.       Вопрос напрашивается только один, и Ким считает, что, в принципе, имеет все права на то, чтобы озвучить его:       — Почему?       — Потому что Чонгук снесёт мне голову? — пожимает плечами Чон-старший и снова становится собой обычным: улыбчивым, мнимо добрым, хитрющим и дерзким любителем травки, омег и выпить чего-нибудь. — Он тебя пригласил, ему тебя и охранять от этих похотливых самцов, но пока его нет, с тобой буду я.       — Разве тебе не нужно общаться с другими гостями?       — В чём резон? — морщит маленький носик альфа с запахом кофе. — Омегу, которого я сегодня трахну, я уже нашёл, надо и другим дать возможность найти себе пупсика. Но не тебя, чувак, считай, что Чонгук тебя пометил. Поссал, как собачка на столбик.       — Ты отвратителен.       — Зато правдив.       — Вообще-то, ты лжец. Вроде бы все так говорят.       — Не могу отрицать. Хочешь выпить? — и смотрит довольно внимательно, чтобы понять сразу же: — Ты не пил никогда? Серьёзно?       — Да, абсолютно. Никогда не хотел, даже когда была возможность, — пожимает плечами Тэхён.       Хосок ухмыляется, а потом отворачивается к столику, на котором стоит куча бутылок и пластиковых стаканчиков, чтобы налить в один неведомое что-то и залить его спрайтом, а затем — протянуть собеседнику:       — Глотни, успокоит нервишки.       — Я не…       — Чувак, я ёбаный бог в этом. Ты даже ничего не почувствуешь: на вкус будет как спрайт с лёгкой ноткой груши.       Неуверенный, Тэхён принимает из его рук стаканчик с позитивными пузыриками газа на поверхности прозрачной жидкости и тщательно принюхивается для начала: действительно, пахнет лишь спрайтом, даже не скажешь, что там что-то подмешано, и делает робкий глоток.       — На вкус действительно только спрайт.       — Вот и я о чём говорю, — разводит руками Хосок. — Если спиваться, то делать это вкусно, я думаю. Допей до конца, потом решишь, хочется ли тебе ещё.       К концу первого стаканчика Тэхён чувствует себя гораздо лучше морально: ему хочется шутить и много смеяться, диалог с Хосоком идёт живее и ярче.       К концу второго стаканчика Тэхён начинает покачиваться в такт музыке, больше не чувствуя былого закрепощения, однако хочет найти ещё собеседников (но Хосок его отвлекает, и он остаётся стоять) для участия в их нереально крутом разговоре.       К концу третьего стаканчика Тэхён уже громко смеётся, танцуя на месте под тоже не совсем трезвый хосоков смех, почти до конца успокаивается, жизнь кажется ему чертовски крутой и весёлой, его небольшая проблема всё ещё, простите, не пришла на тусовку, и это, чёрт, к лучшему, потому что не исключено, что его от нервов просто тому под ноги стошнит. Тэхён о Чонгуке не думать пытается, говорит с Хосоком о музыке (у них удивительно схожие вкусы) и количестве половых партнёров второго (есть у Тэхёна хобби — слушать про то, как другие люди занимаются сексом; возможно, его внешность просто располагает к тому, чтобы ему вместо «Привет, рад знакомству» говорили что-то вроде: «Салют, у меня гонорея, а ещё я вчера сосал член в подворотне»).       К концу стакана номер четыре приходит Чонгук.       …— Ты пришёл! — он не выглядит нервным в этом сумасброде фатального пиздеца из смешения тел, запахов, музыки и подростковой дурости; напротив, неожиданно, неловко переступив с ноги на ногу, тянет руки к Чонгуку, обнимает некрепко, но сам факт такого контакта пиздит альфе по лицу не хуже поставленного временем хука в уличной драке. На губах его — улыбка расслабленная, глаза тёмные сверкают стеклянно-счастливо, а пальцы длинные, что в кольцах все, неловко цепляются за ткань чонгуковой куртки. Это забавно: они оба предпочли обычному школьному пафосу простоту и комфорт, потому что сам Чон натянул на себя чёрные джинсы, белую футболку и прикрыл все непотребства лёгкой кожанкой. Это странно: видеть Тэхёна в простой, удобной одежде, а не в форменной вычурности, которой блещет каждый ученик их заведения, как странно отмечать тот факт, что такой обычный Тэхён кажется ещё объективно красивее, лучше. Это галимо: мазнув взглядом по толпе разукрашенных малолетних шлюшек, всё равно находить его самым красивым в этом помещении, обустроенном в стиле хай-тек, но Чонгук не шевелится, боится дышать, глядя на то, как омега покачивается из стороны в сторону, такой странновато доступный, открытый и неожиданно дружелюбный, без всякого родного душе и сердцу говна — будто маску привычную скинул, решив внезапно развеяться.       Впрочем, Чонгук не дебил. А поэтому, мягко перехватывая Тэхёна за руки, почему-то прижимает его к себе, но волком на сильно поддатого Хосока смотрит поверх чужой светловолосой макушки, чувствуя, что закипает:       — Я попросил тебя следить, чтобы к нему никто не подкатывал яйца, а ты его нахуярил?! И нахуярился сам?!       — Чонгук-и, расслабься! — икнув, весело произносит второй долбоёб-хён. — Ничего страшного не произошло и не произойдёт, ведь теперь здесь ты!       — Чем ты его поил?!       — Грушевой водкой и спрайтом! — пиздец.       — А если бы кто-то воспользовался твоим ебантизмом и его беспомощностью?! Ты почти в слюни, дебил!       — Алкоголь вынуждает нас ошибаться, — глубокомысленно изрекает Хосок, вскинув указательный палец. — Но ошибаться — это обретать опыт, а обретать опыт — значит жить! Я учил Тэхёна жизни, не более!       — И какого умника ты цитируешь на этот раз? — Тэхён, чувствуя растущее напряжение, кажется, осваивает курс по быстрому протрезвлению в режиме реального времени; явно обнаружив себя неуместно прижатым к чужой груди, обтянутой в белую ткань, он сконфуженно, но недостаточно расторопно отстраняется и сейчас переводит взгляд с одного альфы на другого, очевидно опасаясь конфликта. Впрочем, не без причин: Чонгук находит себя злобно сощурившимся и со сжатыми в кулаки пальцами, а Хосок, видимо, не хочет привлекать к ним излишнего внимания и хмурится — в тёмных глазах Чон-младший видит предостерегающее напряжённое «стоп» и вынуждает себя расслабиться, выдохнув.       Хосок, видя такую перемену, отпускает налёт злости к чёртовой матери: тонкие губы кривит триумфальная ухмылка — не так уж, гондонище, пьян, просто прощупывал чонгуковы эмоции, слабости, а тот, как последний придурок, повёлся и вляпался, да вот только не сколько в ловушку близкого друга, сколько в расширившиеся глаза Тэхёна, который всю эту вспышку гнева также прекрасно рассмотрел, услышал и уже, очевидно, начал анализ: стоит, ресницами хлопает, всё ещё чувствуя искрящиеся разряды тестостерона, не решаясь бросить хоть слово.       — Великий разум, — отвечает Хосок, а потом несильно стучит по виску собственным указательным пальцем. — Свой. Скажи, он идеально работает, наверняка у Тэхёна теперь к тебе есть вопросы? — и улыбается широко-широко, глядя на блондина, что стоит между ними, видимо, боясь лишний раз даже дышать (Чонгуку хочется убить хёна здесь и сейчас, а потом найти револьвер и выстрелить себе, сука, в висок). Впрочем, очевидно, у страха глаза велики и не так Тэхён уж был пьян изначально, как показалось Чонгуку на пике эмоций и болезненного желания уберечь, защитить, о причинах которого он даже думать, конечно, не будет, потому что Ким реагирует на провокацию просто мгновенно, и, очевидно, алкоголь увеличил в нём концентрацию борзости, потому что, повернувшись к шатену, он бровь вскидывает, чтобы задать вопрос с вызовом:       — Что это вообще сейчас был за цирк? Мне что, три? Хочу напиться — напьюсь, ясно? И тебе того же желаю: ты чертовски занудный сейчас, будто не на вечеринку пришёл, а на урок, — и, фыркнув, разворачивается на пятках и уходит в толпу, что тусуется в середине гостиной, где хосоковой кропотливой рукой было сооружено что-то типа танцпола. Чонгук смотрит ему вслед, пребывая в тотальнейшем ахуе от такого поворота событий, но, что ещё хлеще, взглянув на Хосока, видит, что хён тоже стоит, рот раскрыв, а потом, взяв себя в руки, поворачивает голову в сторону младшего, чтобы, присвистнув, произнести:       — Парень у тебя, конечно, с характером.       — Хосок, он не мой парень, — Чон-старший фыркает, салютует Чонгуку стаканчиком и, подмигнув, произносит:       — Поговорим после грушевой водки со спрайтом. Ты в деле?       Чонгук на силуэт Тэхёна смотрит в толпе, вычленяя детали: с закрытыми глазами, гибкий, расслабленный, двигающий под музыку бёдрами с выражением полного блаженства на лице.       Безмерно красивый настолько, что сохнет в глотке немилостиво.       — Можно без спрайта, — произносит язык Чонгука, полностью отключившись от мозга.

***

      Спустя пару часов Чонгук понимает ровно три вещи.       Первая: он ненавидит Чон Хосока и его талант устраивать вечеринки ровно так же, как ненавидит свою дурацкую детскую впечатлительность, которая ебёт его мозг аккурат в задницу дебильными подростковыми гормонами, вынуждая пить водку на голодный желудок и немного, самую малость, терять над собой контроль (окей, терять его от слова совсем).       Вторая: он безбожно пьян, но в той самой кондиции, когда даёт себе отчёт в своих действиях очень расплывчато, крайне размазано и на дичайшем похуе — мол, будь что будет, он, Чонгук, находится сейчас в добром здравии (нет) и знает что делает; в такие моменты он способен на всё абсолютно, его ведёт, его плавит в пространстве, в голове — дикий шум, гул, а душная, несмотря на открытые окна, гостиная играет яркими красками абсолютного кайфа и счастья; и пусть он сейчас, развалившись, сидит на диване, куря вторую по счёту сигарету подряд (уточка говорит, что зря-зря-зря), взгляд его, сука, прикован всё равно к чёртовому Тэхёну, который, смеясь, эффектной змеёй извивается около подъехавшего недавно Намджуна, который то ли танцует стрёмный тектоник, то ли просто решил сделать самый убогий в мире косплей на какого-то робота. Смотрит и находит, что это, блять, секси. Нет, не долбоёб-хён, который поднял руки вверх, дико ими раскачивая, то ли отойдя от робо-темы и сменив амплуа на ёбаный баобаб, то ли призывая Тэхёна из великолепной змеи переквалифицироваться в задорного лемура, хуй его знает. Тэхён, чёрт, секси. Очень секси.       И, к слову, о змеях.       — Ты в нём дырку скоро просверлишь, — широко улыбаясь, сообщает пьяная рожа Хосока, беспардонно отбирая у Чонгука сигарету и делая глубокую затяжку. — Может, стоит поднять свою очаровательную аппетитную жопу с дивана и подкатить к нему? Всё выглядит так, будто он ждёт этого.       — С чего ты взял, что он ждёт этого, и какого хуя, Хосок, ты оцениваешь мою жопу, — буднично, без всякого вопроса в интонации интересуется Чонгук, забирая сигарету обратно и скидывая пепел прямо на пол: Хосок разрешил.       — Потому что он точно так же сверлит глазами тебя, долбоёб, если ты не видишь этого, то это не значит, что этого нет. А жопа у тебя действительно огонь — вдуть и не выдуть.       — Я сейчас из тебя жизнь выдую, понял?       — Фи, ты такой грубый, — улыбаясь, морщится змий-искуситель. — Let's get it, Чонгук-и. Поднимайся, иди к нему, танцуй, веселись, но не забывай предохраняться, ещё один аборт тебе ни к чему, — упоминание о Чихёне немного трезвит, но только немного: Чонгук жмурится, чтобы вздохнуть тяжело, снова поднять глаза на танцпол и, чёрт, столкнуться с Тэхёном взглядами в ту же секунду. Омега тоже изрядно в подпитии, ему, кажется, жарко: даже отсюда Чон видит, как играют на сомнительном свету капельки пота на смуглой тэхёновой коже, и ему физически дурно становится от сильного чувства волнения где-то в груди. — Иначе его заберёт кто-то ещё, Чонгук-и, — глядя на это безобразие, серьёзно дополняет Хосок. — Такой красивый малыш не будет ждать тебя вечно.       Третья: Чонгук, кажется, ёбнулся. Влюбился, втюрился, потерял голову, вляпался по уши, наступил в самое дерьмо самого блядского в мире эмоционального клубка, потому что сидит здесь, бухой в задницу, игнорирует тлеющую сигарету и, глядя на Тэхёна, который смотрит в ответ не мигая и с серьёзным лицом, понимает, что даже встать нормально не сможет — его банально предадут собственные ноги, и он рухнет на уже далеко не чистый ковёр.       Тэхён смотрит, Чонгук смотрит в ответ, и ему то ли пиздец хорошо, то ли ад как хуёво, но руки холодеют и мелко дрожат, а в комнате жарко ужасно, и Хосок рядом хмыкает громко, чтоб отобрать почти дотлевший окурок, подскочить и, сука, — на танцпол устремиться. Хён наклоняется прямо к уху омеги, шепчет что-то, на Чонгука поглядывая (тому от страха, кажется, сводит живот, скулы, лицо, нервную систему, жизнь в целом), а потом, подмигнув блондину, отходит к столу с выпивкой.       Тэхён подходит к нему сам. Встаёт у колен, близко-близко, почти касаясь своими, смотрит сверху вниз на того, кто уебал его о стену головой при первой же встрече, а сейчас немного по нему ебанулся, но старается скрыть, улыбается мягко и… руку протягивает с тихим:       — Я хочу потанцевать с тобой. Пойдём?       — Пойдём, — Чонгук обхватывает его ледяные пальцы своими такими же, чтобы почувствовать — руки омеги тоже мелко дрожат. — Ты замёрз? — смотрит прямо в чужие глаза, чтобы понять, что Тэхён тоже пьян до безумия: ровно в той же кондиции, когда даёт себе полный отчёт (нет), но способен на всё. И это становится ясным, когда Ким внезапно улыбается самыми кончиками губ и говорит тихо-тихо, так, чтобы слышал только Чонгук:       — Без тебя — очень, — и у альфы дыхание сбивается, настолько просто Ким говорит ему такие вот вещи, просто глаза в глаза глядя, и у Чонгука в эту секунду вся блядская жизнь на нём схлёстывается, а всё, чего хочется, — это поцеловать эти губы по непонятной причине. Его душит этим желанием, как потом обязательно проснётся другое, например, уничтожить Хосока за то, что свет приглушил ещё больше, а ещё включил трек Nightwish «While Your Lips Are Still Red», и пронзительная скрипка бьёт по струнам эмоций Чонгука в этот тягучий момент, но это будет потом, абсолютно потом, потому что в нём много водки, дурацкой, какой-то детско-недетской влюблённости, но мало концентрата Тэхёна, а в голове бьёт набатом глупое: «Забирай своё и беги, оно же тоже этого хочет, смотри». — Так ты… — и Тэхён робко кашляет, — потанцуешь со мной?..       — Я не хочу с тобой танцевать, — говорит то ли Чонгук, то ли водка, то ли всё, нахуй, сразу, и он сам пугается, когда вид у блондина становится внезапно резко расстроенный, и спешит добавить немедленно: — Чёрт. Помнишь, когда мы с тобой… — заминка неловкая, — в самом начале нашей дружбы встретились перед уроками и курили перед занятиями? Это был первый день нашей попытки дружить.       — Да, помню.       — Я сказал тебе тогда, что не собираюсь тебя целовать, потому что друзья не целуются.       — Да.       Чонгук губу закусывает, пытаясь прочитать в глазах Тэхёна, возможно, какую-то реакцию на все свои слова, что он говорит торопливо, чужие руки сжимая, но не видит в них ничего, кроме вопроса: омега действительно не понимает, что именно Чон хочет ему сказать прямо здесь и сейчас. Сам великий оратор, возможно, не понимает тоже, но эти эмоции, подстёгнутые алкоголем, который разрушает все плотины и позволяет им излиться наружу, они такие сильные, такие чертовски искренние, что невольно становится страшно, но если он не скажет этого прямо сейчас, то уже не сможет, чёрт, никогда.       — Мне кажется, мы не друзья, Тэхён.       — Что?.. — тихо, растерянно: кажется, для блондина слишком много потрясений и непонимания за один чёртов вечер, и он уже хочет было руки отнять, но Чонгук, сглотнув, не даёт и выпаливает:       — Потому что я не хочу с тобой танцевать из-за того, что поцеловать тебя мне сейчас необходимо как воздух.       В конце этой тирады ему становится сложно говорить вовсе, и он съезжает на тихий, хриплый, прерывистый шёпот, а сердце в груди заходится, как ненормальное; становится легче, но до безумия страшно, потому что Чонгуку кажется, что Тэхёна, в принципе, можно засовывать уже в аниме — размер глаз позволяет, а ещё — что омега вот-вот хлопнется на хер в обморок от переизбытка эмоций. Возможно, это должно было прозвучать совершенно иначе (если вообще должно было), в спокойной, доверительной обстановке, и Тэхён бы ответил ему тихо и страстно, что-то вроде: «Ну так целуй» (скорее всего, послал бы в путешествие на парочку детородных органов), а не вот это вот всё, когда они выпили реально целое дохуя, а Ким зеленеет аккурат на глазах, и ситуация рискует превратиться в неромантично-критическую, однако стоит альфе открыть рот, как блондин откашливается, поднимает вверх указательный палец, призывая к молчанию, делает пару глубоких выдохов-вдохов и выдаёт неожиданно прямолинейно настолько, что, да, полный нокаут:       — Если это шутка, Чон Чонгук, то она крайне дерьмовая, потому что у меня есть к тебе чувства, и если ты сейчас пытаешься с ними играть, то я сломаю тебе твой огромный нос, клянусь.       — Это не шутка, — прочищая горло (блять, возможно, они похожи со стороны на двух туберкулёзников с этими постоянными идиотскими «кхе-кхе», но хуй с ним, потому что они оба, кажется, ужасно нервничают). — Я хочу поцеловать тебя. Очень сильно. Прямо здесь и сейчас.       — Тогда какого хрена ты всё ещё не делаешь этого?! — фыркнув, возмущается Тэхён, из зеленоватого приобретая оттенок пунцовости, и это становится до непозволительного милым, в том смысле, что Ким реально настаивает на собственных принципах и придерживается привычной модели поведения даже в состоянии дикого стресса. И, чёрт, у Чонгука действительно ёкает сердце в тот самый момент, когда этот дерзкий омега внезапно тушуется этого своего порыва и опускает глаза.       — А можно я… сделаю это не здесь? — с мягкой улыбкой интересуется Чон.       И всем, сука, понятно всё абсолютно, между всех строк ясно читаемо, прописано чёрным по белому, и альфа действительно нервничает в ожидании ответа Тэхёна, потому что сейчас всё зависит только от него одного: он, скорее, склоняется к тому, что блондин ответит ему категоричным отказом в силу своих убеждений, однако Ким снова его удивляет, шумно сглотнув и обронив тихое, что дало понять, что он понял:       — Мне нравятся люди, которые подтверждают свои слова поступками. Ты говорил, что моё будет принадлежать тебе, поэтому… ладно? Ты можешь поцеловать меня не здесь, Чон Чонгук.

***

jh: плита, это майкл, приём jh: как слышно, плита rm: ты объебался? rm: какая нахуй плита? какой нахуй майкл? jh: ТЕКТОНИЧЕСКАЯ: 'DDDDDDDDDDDDDDDDDDDDDDDDDDDD jh:, а я майкл, потому что круто танцую jh: типа джексон ю ноу jh: чё непонятного jh: и хули я объебался сразу rm: что ты хочешь хо jh: хочу jh: сказать jh: тебе jh: что rm: пока ты не сказал то, что ты хочешь сказать, хочу сообщить, что только уёбки пишут ПО ОДНОМУ слову В СООБЩЕНИИ jh: чонгук и тэхён jh: сейчас jh: в моей jh: спальне rm: что jh: я в ахуенезах чувак я в таких ахуенезах что если сейчас ко мне внезапно на моей же тусе подойдёт наш завуч и предложит потрахаться то я впаду в меньшие ахуенезы чем те ахуенезы в которых я нахожусь бро jh: но я доволен jh: тэхён не похож на jh: ну jh: него jh: типа вряд ли он доведёт чонгука до того, что мы снова найдём его в ванной, как семь месяцев назад jh: ты понял rm: я понял, хосок. rm: давай не будем об этом.

***

      Тэхён под ним задыхается, и, чёрт, Чонгуку правда до безумия нравится то ощущение нежной, трепетной власти, которое он имеет над этим омегой, как нравится то щемящее, сумасшедшее томление где-то в груди глубоко каждый раз, когда в темноте хосоковой спальни омега тянется за новым поцелуем, тихо и прерывисто выдыхая в смутном, безотчётном желании получить больше нежности, больше касаний. Чонгук отвечает ему на каждую попытку сближения, мягко и ненавязчиво изучает худое, немного напряжённое тело под чужой чёрной толстовкой: Тэхён мелко дрожит, но он достаточно пьян для того, чтобы довериться, а ещё у него от спрайта сладкие-сладкие губы и дыхание носит нотки грушевой отдушки, не говоря уже о том, что он неловко, неопытно, но очевидно сильно и мило возбуждается уже в первые несколько минут простого смазанного петтинга, когда Чонгук якобы случайно касается его ширинки ребром ладони, перехватывая за тонкую талию для большего комфорта — так он, с удобством разместившись на коленях на кровати Хосока и привалившись спиной к стене, имеет возможность посадить блондина к себе на бёдра и получить больше доступа к слегка солоноватой (он попробовал) коже на шее. Тэхён за шею его обнимает доверчиво, и от него сильно пахнет лимоном, а когда Чон проводит ладонью по обтянутым в джинсу ягодицам — вздрагивает и скулит, мгновенно прикусывая себя за нижнюю губу и дико смущаясь реакции на такие движения. Чонгуку до безумия нравится, что этот омега идёт до последнего, не даёт задний ход на середине процесса, и пусть ему страшно до ужаса (и если он вдруг увидит, что Ким начинает закрепощаться чрезмерно, то остановит немедленно всё это безумие), всё равно упорно привыкает к новым ощущениям и терпит, словно подкоркой зная: в итоге всё равно будет приятно.       Чонгук до этих губ дорывается снова, никак не может ими пресытиться, с ужасом понимает, насколько сильно хотелось всё это время и как резко из лёгких выбивает весь воздух, когда Тэхён прижимается к нему теснее, интимнее, давая возможность низом живота прочувствовать наличие факта своего возбуждения. Он трётся и хнычет, распаляясь, кажется, больше самого альфы, и тот тихо смеётся, глупо и радостно в очередной поцелуй улыбаясь, но неожиданно Ким отстраняется, вздрогнув, и съезжает от чонгукова паха вниз, к коленям, неловко обхватив себя руками за плечи.       — Что? Что не так? — у Чонгука губы распухли, в голове — пустота, непонимание всей ситуации. — Ты не хочешь?..       — Хочу, — роняет Тэхён с виноватым лицом: в комнате выключен свет, но луна светит достаточно ярко, а глаза уже привыкли к темноте, чтобы была возможность рассмотреть его лицо.       — Тогда что тебя смутило сейчас? Я… я сделал тебе неприятно? Больно? Скажи мне, пожалуйста.       — Нет, — и с губ омеги срывается тихий смешок неуверенности. — Чёрт, это стеснение, ладно? Я целуюсь второй раз в своей жизни, я максимально неопытен в этом, и моё тело реагирует само по себе. Я задумался об этом и…       — И сам себя испугался? — Чонгука в щемящем чувстве нежности топит в эту секунду, и он улыбается широко-широко: возможно, огромную роль здесь играет и алкоголь в том числе, чёрт его знает, но он реально испытывает сейчас что-то настолько светлое-светлое, что этим можно озарить это пристанище сатаны, которое именуется папулей ласковым, нежным «Хо». — Это нормально: лучше реально не думать тогда, когда у тебя это происходит впервые. Если боишься, мы можем остановиться сейчас. Или давай сделаем проще? — и делает нереальный подвиг для возбуждённого подростка шестнадцати лет, что, блять, говорит реально о многом: — Давай я... покажу тебе, что это приятно?       — Секс? — немного испуганно интересуется Ким.       — Секс, — не спорит Чонгук. — Но немного не тот, о котором ты сейчас думаешь.       Блондин брови вскидывает в недоумении, но всё, что позволяет альфа себе, — это тихое: «Просто доверься мне», сказанное в губы губами, и Чонгук действительно пьян до усрачки, потому что, разложив Тэхёна на кровати Хосока, расстёгивает чужую ширинку и быстрым движением стягивает трусы вместе с джинсами. Тэхён застывает испуганно, позволяет себя рассмотреть, Чонгук этим пользуется, сухими горячими пальцами на пробу проводя кольцом вверх-вниз по чужому, налитому кровью стволу, и чувствует прилив невероятного удовлетворения в тот самый момент, когда его невинный омега задушенно всхлипывает и цепляется пальцами за покрывало постели. Чон даже позволяет себе немного наглости опустить руку вниз и собрать немного естественной, терпко пахнущей лимоном смазки меж чужими ягодицами, чтобы улучшить скольжение, накрывает головку, большим пальцем лаская, и, видя, что Тэхёну становится действительно сложно себя контролировать, забивает последний гвоздь в его адекватность сегодня.       Чонгук делал минет раньше, конечно, но такое у него было только с его единственным бывшим (читай: тем, кого он любил, но его чувства к Тэхёну сложно любовью назвать, так почему?..), а, простите, не бывает в мире одинаковых членов, и по этой причине он на пробу проводит губами по всей длине от мошонки до самой головки, а потом, глядя прямо Тэхёну в его обезумевшие от шока глаза, накрывает губами головку: осторожно, стараясь не коцнуть чувствительную кожу зубами, Чонгук обхватывает её плотно-плотно, несильно насаживаясь и втягивая щёки для усиления давления на чувствительный участок, и понимает, что, чёрт, не прогадывает, когда Ким резко вдыхает в лёгкие воздух, а после — едва что не плачет, потому что его уретру очерчивают языком не без силы.       — Чонгук, пожалуйста...       Усмехнувшись, Чон позволяет себе опуститься ртом по стволу несколько вниз, чтобы потом — снова вернуться наверх, уделяя внимание особо чувствительной зоне чужого члена. Ему нравится, как Тэхён под ним дрожит и мечется, с ума сходя от новых ощущений. Он видит, как сильно омега хочет вцепиться ему в волосы, толкнуться плотнее и глубже, однако не решается предлагать слишком много и поэтому лежит совершенно очаровательным милым Пиноккио (бревном его категорически нельзя назвать, просто неопытным, скованным, милым, очаровательным до хронического по нему безумия), что вызывает у шатена ухмылку.       — Чонгук, мне реально... не нужно много, я...       Ну, так давай, думает Чонгук, кончи мне в рот, потому что ты можешь себе это позволить прямо здесь и сейчас. Но Тэхён не распознаёт его сигналов, поэтому приходится действовать по обстоятельствам, а именно: грубовато взять глубже, обхватить остаток рукой и ускориться, заставить крик сорваться с заветных зацелованных губ.       — Чонгук!.. — это чертовски приятно, что Тэхён выкрикивает его имя во время своего первого оргазма, полученного без помощи родной правой руки, нет, серьёзно; Чонгук же, улыбаясь довольно, выпрямляется на постели, садясь вновь на колени, откидывает упавшую на лоб спутавшуюся чёлку и, хорошо подумав и решив, что он достаточно ненавидит Хосока для небольшой гадости, сплёвывает чужую сперму в ладонь и с мрачным удовлетворением растирает её по покрывалу. — Чёрт, ты серьёзно думаешь о том, как бы подгадить Хосоку в этот момент, — Тэхён задыхается, сглатывает, Чонгук видит, что его член пульсирует всё ещё, и, чёрт, он такой милый прямо здесь и сейчас, что Чон не выдерживает: наклоняется, целует медленно и глубоко, позволяя себе раскатать по чужому языку вкус его владельца, а потом — нежно чмокает в нос, не в силах сдержаться.       — Чёрт. Ты очарователен, Ким Тэхён, когда теряешь дар речи после оргазма, — смеётся негромко, а после — проводит по чужой щеке пальцами. Тэхён же в потолок смотрит, восстанавливая дыхание какое-то время, после чего с грехом пополам натягивает штаны с нижним бельём на себя, приподнявшись на кровати, и впивается взглядом в Чонгука. — Что?       — Это было... круто, — говорит он неловко и смазанно. — Правда. Я не уверен, что за минеты можно и нужно благодарить, но, чёрт, я хочу выразить тебе благодарность за то, что теперь я не такой профан в плане сексуального опыта как такового, — и раздражённо вздыхает, когда Чонгук беззлобно, но всё-таки фыркает.       — Услуги защекана и соблазнителя недорого.       — Очень смешно! — вздыхает Тэхён, а потом поджимает губы перед тем, как робко продолжить: — Но могу ли я... возможно, испортить всё?       — Попробуй.       — Скажи мне, мы... встречаемся? Просто я не понимаю таких вещей, правда, у меня никогда не было отношений, чёрт, я отдал тебе свой первый поцелуй и свой первый оргазм, я правда не знаю, что думать. Я сказал тебе, что у меня есть к тебе чувства, но ты мне не ответил тем же. Мне правда нужно прояснить этот момент.

«Да ты влюблён в меня, милый». «Возможно, мне стоит позвонить Хосоку и сказать ему спасибо?»

      Чонгук вздрагивает, глядя на Тэхёна во все, блять, глаза: тот выглядит очень смущённым, неловким, но личного пространства не нарушает, только ждёт от альфы ответа, а у того в голове — трезвость внезапная и анализ ситуации просто мгновенный.       Понимание того, что именно и с кем он натворил с пьяных глаз, на эмоциях.       Блять.       Чонгук на Тэхёна смотрит ещё долгих пару секунд перед тем, как сглотнуть и выдавить жалкое:       — Нет, Тэхён. Мы не встречаемся.       И, быстро спрыгнув с кровати, выскакивает на хер за дверь, где слетает по лестнице прямо в толпу и вылетает из квартиры Хосока во внезапно прохладную ночь, ни с кем не прощаясь.       Имей рассудок и совесть, Чон Чонгук.       Тэхён, высокоморальный, принципиальный, воспитанный на любовных романах, где всегда в конце всё долго и счастливо, не заслуживает того, чтобы, возможно, страдать от тебя, твоих мыслей, твоего прошлого и твоего образа жизни; он тебе нравится, ты ему нравишься, но Тэхён — это не разовый перепихон, и как скоро это исчезнет, когда он узнает, что деньги на дорогие часы дал отнюдь не отец в знак стимула за хорошие оценки?       Чихён умер по твоей ошибке, Чонгук, и тебе с этим жить всю свою ебаную жизнь, но этот строптивый, острый на язык омега, который тебе импонирует, не виноват в том, что ты представляешь из себя не что иное, как кусок дерьма, приправленный природой запахом апельсина и горького шоколада для того, чтоб не воняло особо.       Что Чонгук понимает, тормозя такси и диктуя адрес собственного дома, так это одно: он испортил всё тогда и сейчас испортил тоже, потому что своим ответом разрушил то доброе, тёплое, что язык всё же поворачивался дружбой назвать. Тэхён ему доверился, открыл свои чувства, себя всего, блять, а Чонгук просто сбежал. jh: ТЫ НАХУЙ ГДЕ       Чихён Чонгука сломал.       Чонгук Чихёна убил.       Чонгук был влюблённым до одури малолетним козлом, у которого после этих отношений в душе ничего не осталось, кроме, наверное, ужасного страха заводить новые, потому что хлёсткое: «Ты мне не заботливый папочка, ты сам всё разрушил своей дебильной заботой, которая никогда не была мне нужна», оно бьёт по сей день. Чонгук банально опасается о ком-то заботиться, кроме себя самого, просто потому, что боится так же тупо наскучить, как наскучил тому, кого обожал. У Чонгука чужая кровь на руках, она видимая почти что физически, и мысли, мрачные мысли, что жгут рассудок порой, когда он снова анализирует, думает, пытается понять, как так, сука, случилось.

***

      Он находит его на широком балконе грустным, трезвым, задумчиво курящим уже не первую, если верить пепельнице, что стоит рядом, сигарету и одиноко смотрящим на небо: вечеринка ещё в самом разгаре, никто, кроме Чонгука, который пролетел на выход фурией и не реагирует на сообщения, и не думал покинуть место веселья. Хосок Тэхёна искал, честно искал, но нигде не мог определить его дислокации, сообщения и звонки тот игнорировал тоже, и, уже думая, что они оба покинули его квартиру по-английски и, что важно, раздельно, Хосок решил отдохнуть и перекурить в одиночестве, но, выйдя на воздух, столкнулся со спиной в серых джинсах и широкой толстовке на пару тонов темнее. У Тэхёна на голове — попытки пригладить пиздец, губы искусаны и опухли, на шее даже засос есть, а ещё от него стойко пахнет апельсином и горьким шоколадом, но вид абсолютно убитый, и Чон-старший просто встаёт рядом, закуривая, и какое-то время они просто стоят в молчании, которое нарушает омега негромко:       — Он... ушёл.       — Я видел, — кивает Хосок. — Не уверен, что будет правильным спрашивать, что случилось, но вид у тебя такой, что хочется вскрыться, поэтому всё же поинтересуюсь.       — Ничего... у нас... — Тэхён морщит лоб, — было кое-что, и это было очень хорошо, и, чёрт, я не понимаю, почему он ушёл. Он сказал мне ещё до этого всего, что мы не можем быть друзьями, я...       Хосок встряхивается:       — Почему он так сказал?       — Потому что друзья не должны целовать друзей, а ему очень хотелось? Он так сказал мне. Я не хочу выливать всё это дерьмо, но, блять, я разбит, Хосок-хён, мне дерьмово пиздец, — и блондин выдыхает прерывисто, а Чон решает дать ему немного времени на то, чтоб успокоиться и сделать пару быстрых вдохов и выдохов. — Он знает о том, что у меня есть к нему чувства. Я сказал ему об этом.       — А что было перед тем, как он ушёл?       — Мне... я глупый, хён. У меня никогда не было отношений, я не очень хорошо понимаю, как именно это должно было работать, но я спросил у него, значит ли это, что мы теперь встречаемся, и он как в ступор впал, а потом... вскочил и ушёл, — и омега выдыхает дым из лёгких медленно-медленно, чтоб подытожить: — Я идиот.       — Нет, Тэхён, послушай, ты не идиот, — это сложно. Сложно решиться открыть кому-то главную тайну Чонгука, которую и без того знали немногие, но, блять, Хосок хороший друг, и он видит, что этот омега не станет пиздеть, как видит и то, что его тупому младшему другу на него далеко не плевать. — Просто Чонгуку... сложно.       — Я понимаю. Но ведь это не повод бежать от меня, как от огня?.. — и, заглянув в лицо альфе, Ким хмурится: — Или?..       Хосок воровато оглядывается, убеждаясь, что на большом балконе никого, кроме них, не находится, — и, блять, решается, потому что была ни была, потому что Тэхён должен понять, что он не дефектный, а это жизнь — дерьмо ёбаное.       — У Чонгука семь месяцев назад случился отвратительно тяжёлый разрыв, — это он говорит омеге серьёзно и медленно. — Омега этот, Чихён, был старше него на целых пять лет, но мозгами ушёл не дальше двенадцати. Отношения эти были ужасно токсичными: Чонгук был влюблён в него по уши, но Чихён был наркоманом, и повадки у него были до откровенного блядскими. Сначала он ответил на чувства пятнадцатилетки взаимностью, а потом, спустя время, многочисленные открытые измены и пару сложных бытовых казусов, которые могут случаться только со взрослыми мальчиками, понял, что заигрался, и, обвинив Чонгука в навязчивости и излишней гиперопеке, хотя он не делал ничего сверх нормального, он его кинул очень жестоко. Чихён был мелочной гнидой, но Чонгук любил его и две недели проходил, сука, как в трансе, а на третью — не пришёл в школу, когда Намджун ночевал у меня, и, терзаемые хуёвым предчувствием, мы свалили с уроков, чтобы найти его в ванной. Он наглотался снотворного, Тэхён. Он не хотел жить без уёбка, — и Хосоку нужно мгновение, чтоб сморгнуть ненависть, — ...который распиздел всем знакомым о том, какой он неумёха в постели, наивный баран и как он вообще мог думать о том, что между ними, такими разными, ведь Чихён, видимо, думал, что он охуенно пиздатый, могло быть что-то серьёзное. Вот такая история, Тэхён. Чонгук — идиот, но его можно понять. Просто дай ему время на то, чтобы немного собраться.       Тэхён смотрит на Хосока, и вид у него крайне спокойный: либо ещё не понял масштаб пиздеца, либо очень хорошо держит лицо, но по тому, как омега сжал челюсти, Чон понимает — второе, не первое, и проникается к этому удивительному парнишке ещё большим уважением: подумать только, как часто может разниться первое впечатление с суровой действительностью, ведь Ким очень сильный.       И вопросы задаёт очень точные:       — Где сейчас этот Чихён?       — Надеюсь, в аду, — безмятежно отвечает Хосок. — Он наложил на себя руки полгода назад.       — Но почему?.. — тихо, растерянно.       — Он подвергся групповому изнасилованию, не смог это пережить, попал в психушку, где каким-то образом умудрился вскрыть вены. Это всё, что я знаю, — пожимает плечами Чон. — Мне неинтересно, но, сука, кладя руку на сердце, я рад, что он мучительно сдох. Но не рад, блять, что Чонгук считает, что его смерть — на его, нахуй, руках.       После этого они долго стоят в молчании, каждый курит своё, о своём же и думает.       А потом Тэхён прощается с владельцем квартиры, как и с Намджуном, и уезжает домой на такси, оставив двух альф стоять в пустом тёмном коридоре.       — Вид у мальчика очень испуганный. Что ты ему рассказал, Хо? — тянет Намджун.       — Историю твоего младшего брата. Опуская детали, — отстранённо отзывается тот.       — Какие именно, Хо? — смотрит хён Чонгука, сощурившись.       — Блять, чувак, нужные. Всё будет в порядке.       Всё действительно будет в порядке, и Чонгук ни о чём не узнает, пока не будет готов это выдержать: ни от Тэхёна, который едет грустный домой, ни от Намджуна, который тайну в могилу унесёт, разумеется.       Всё будет в порядке.       То, что Чихёна заказал Чон Хосок, дёрнув за ниточки и лично присутствуя при изнасиловании, разумеется, не в качестве участника, но в качестве ангела возмездия, который неотрывно смотрел суке в глаза, пока того трахали, никто, кроме них с Намджуном, не знает.

***

jinminlovesgdragon: воссоединение старых друзей! soojeon: не ожидал, ким тэхён? jungwoonie143: если сеульский парень не приезжает к друзяшкам из тэгу, то друзяшки из тэгу приедут в сеул, чтобы надрать ему зад! jinminlovesgdragon: на выходных жди ;)