Vultures

       Это то, что ему нравится делать больше всего.       Это то, что позволяет ему чувствовать себя реально живым: в том самом смысле, когда за окном темнеет стремительно и он, ухмыляясь, перед выходом в очередной клуб окидывает себя в зеркало взглядом, чтобы неизменно остаться довольным своим отражением — такие, как он, всегда нравятся противоположному полу, нет, чёрт, обоим полам, потому что острые, опасно красивые, никогда не угадать, что на уме, особенно в темноте танцпола. Он любит это, в такие моменты всё вокруг кажется ему действительно настоящим и стоящим всех возможных жертв и затрат: впереди — ничего, только приятное, а сзади, да, возможно, где-то запало дерьмо, но не здесь, не сейчас, когда в одной руке у него — сигарета, а в другой — кошелёк с пачкой налички, потому что он может себе позволить такое дерьмо, а в уши долбится бит, и это так круто, что он готов раствориться.       Это то, что ему нравится больше всего. Кроме денег, конечно, он ради денег готов взяться за всё что угодно, и кроме хмурых взглядов серых клубных мышек, которые откровенно завидуют, понимая, что им рядом с ним ничего не обломится, ясно? Не его вина, что он привлекательный, что не разменивается на мелочи, живя по принципу «чем больше потратишь, тем больше заработаешь». Не его вина, что он всю жизнь положил на то, чтобы сидеть на диетах, денег влил в своё тело немерено, чтобы блистать фарфоровой кожей, эстетичной худобой и блестящими чёрными волосами, которые уложены весьма необычно: гофре с одной стороны, сильные волны — с другой.       Юнги двадцать шесть, и он не хочет думать ни о чём сегодня.       Сегодня он хочет ещё пару бокалов того высокоградусного коктейля и какого-нибудь очередного лоха, который не распознает его половую принадлежность снова, потому что он, несмотря на хрупкость, для большинства омег слишком уверенный, да и запах у него не из тех, которые принадлежат слабому полу — тяжёлый, простите за каламбур, пьянящий, он распадается по воздуху ароматом дорогого виски, омеги так, блять, не пахнут, но Юнги и не обычный омега.       Это то, чем он является сейчас, и менять он не хочет ничего от слова совсем: его всё устраивает этим прекраснейше ярким нетрезвым утром, и пусть Чимин трижды осудит за то, что он не просиживает жопу с девяти до шести, ему откровенно насрать.       Юнги двадцать шесть, и бьёт уже полночь: пора бы приступать к поискам того, кто сегодня сделает его богатым опять.

***

When I was young, I fell in love We used to hold hands, man, that was enough Then we grew up, started to touch Used to kiss underneath the light on the back of the bus Oh no, your daddy didn't like me much And he didn't believe me when I said you were the one Oh, every day she found a way out of the window to sneak out late

benny blanco, halsey, khalid — eastside

      — Ким Тэхён встречается с Чон Чонгуком?       — Брось, это ненадолго. Кто вообще встречался с ним больше месяца? И я понимаю его: если бы такое огромное количество омег хотело мой член, я бы тоже особо не запаривался над тем, чтобы строить отношения с кем-то одним.       — Это всё, конечно, здорово, но ни с одним омегой, с которым он когда-либо встречался в школе до этого, он так не вёл себя?..       — Что ты имеешь в виду?       — Сегодня утром Ким Тэхён пришёл в школу на своих двоих, а не с водителем, а Чонгук всё это время ждал его у ворот, даже не ходил за трибуны курить, прикинь? Типа, он был реально счастлив, когда Тэхён улыбнулся ему, а ещё обнял и чмокнул в губы. Чёрт, это было бы милым, если бы речь шла не о Чонгуке и не о Ким Тэхёне, место которого мне хочется занять пиздец как сильно.       — А ещё, говорят, вчера они пришли в школу вместе, держась за руки, и, бля, Чонгук реально больше не смотрит ни на кого? Только на Тэхёна?       — Они снова сидят вместе и держатся за руки под партой. Тэхён ещё так смущается этого, просто пиздец.       — Никогда бы не подумал, что Чонгук реально будет относиться к кому-то и смотреть на кого-то, ну… так.       — Так — это, блять, как?       — Как будто перед ним — самое ценное.

***

      — Вы отвратительны, — с каким-то восхищением произносит Хосок на третий день после этого смазанного, но такого искреннего (дурацкого, совершенно смущающе дурацкого) поцелуя на подъездном крыльце, при воспоминании о котором у Тэхёна, чёрт, всё ещё стыдливо краснеют щёки и резко становится нечем руки занять (поэтому сейчас, даже сейчас, он опускает глаза, зажимая между губами сигарету, и начинает стыдливо листать меню телефона туда-сюда); Чонгук, который без всякого стеснения прижался сзади, обнимая его за талию левой рукой, потому что в правой держит сигарету, и положив подбородок на плечо блондина, только лишь фыркает, видя эту всю милую глупость. Хосок и Намджун, в свою очередь, глядя на них с видом гордых родителей, синхронно и по-дорамному вздыхают, одновременно смахивая невидимые слёзы, и Чон-старший продолжает свою небольшую стёбную речь: — Просто ужасны. Меня тошнит от вас, возможно, сахарной радугой, но тошнит нестерпимо. Господи, я никогда так не был рад перспективе сблевнуть, клянусь. А ты, Намджун-и? Как тебе новая ипостась наших кошки с собакой? Вернее, их новый совместный социальный статус?       — Я уже три дня подряд вижу его просыпающимся с улыбкой на лице, а не с отборным трёхэтажным матом, — театрально всхлипнув, сообщает Намджун, повернувшись к Хосоку, а Тэхён испытывает ужасное желание закатить глаза, потому что, чёрт, они могут перестать разыгрывать цирк из их с Чонгуком личной жизни (бля, с этого реально хочется пищать и петь, аки принцы в диснеевских мультиках) и делать вид, что их тут нет вовсе. — Знаешь, я бы мог подумать, что он у нас Спящий красавец, очнувшийся от поцелуя, но целовать своего младшего брата мне хочется меньше всего, тем более что Тэхён может назвать нас извращенцами и…       — Чувак, я дружу с вами двумя хуеву гору лет, конечно, — морщит Хосок нос, а потом делает затяжку. — Но я клянусь, я перестану общаться с вами двумя, если вы вдруг с Чонгуком начнёте спонтанно сосаться. Это странно. Это извращение.       — Инцест — дело семейное, — философски изрекает Намджун и подмигивает младшему брату (Чонгук изображает рвотный позыв, и теперь громко фыркает уже Тэхён). — Нет, серьёзно, вы милые. Вы очень милые. Вы двое — наимилейшие создания, мне хочется пищать с вас и начать покупать детскую одежду вашим будущим детям…       — …но нам шестнадцать, — ввинчивает омега, но кто бы его слушал: издав вздох блаженства, Хосок подхватывает волну Намджуна и продолжает:       — Господь, ты понимаешь, что я могу написать фанфик? Типа… они любили друг друга с самой школы, и дело шло к свадьбе, но их родители были против их отношений и разлучили на десять лет? А потом они встретятся вновь? — и Тэхён с ужасом видит, как загораются у второго хёна глаза, когда он смотрит на своего лучшего друга.       — А кого увезут? Альфу? Омегу?       — Ну, чёрт, чувак, увозить альфу было бы как-то тупо, если честно, хотя я не сексист… — и Чон-старший пучит губы. — Но пусть увезут омегу. Для драмы. Он станет нереально красивым, выучит сто языков…       — Чувак, ты попадёшь с этим фанфиком в топ по всем жанрам, клянусь богом!       — Бога нет!       — Да как это нет, если он сейчас стоит прямо передо мной и имя его — Чон блядский Хосок! — со слезами в глазах восклицает Намджун. — А потом ты заведёшь авторскую страничку в «Инстаграме», создашь кучу бесед с читателями, тебя заставят печатать твоё самое главное детище, и я буду плакать в углу, вспоминая, как мы с тобой, два пиздоглазых, стояли и придумывали этот прекрасный сюжет под трибунами в школе!       — Чувак… — трясущимися губами произносит Хосок, хватая Намджуна за руки. — А можно мне назвать одну из бесед с читателями как-нибудь типа…       — …Hope family, чувак, — шепчет Намджун, приближая своё лицо к его лицу. — Не иначе.       — Чувак…       — Чувак…       — Меня сейчас стошнит, — вставляет Чонгук, незаметно прижимаясь к щеке Тэхёна своей: омегу от этого тесного взаимодействия аж подбрасывает слегка, но, впрочем, он стойко давит в себе страх и смущение, просто тихо-тихо, возможно, очень фальцетом кричит глубоко внутрь себя. — Вы отвратительны.       — Ты ничего не понимаешь в искусстве литературы, — заявляет Хосок, брови вскинув и глядя на младшего с видом, мол, «ага, блять, схавал, быдло неразумное?», но, впрочем, шатен ни капли не смущается — возможно, глаза закатывает, Тэхён не уверен, ему не видно со своего ракурса, но голос у альфы (его альфы) звучит очень устало и едко:       — Писать про то, как люди трахаются, — это не искусство.       — Автор «Оттенков» с тобой, блять, поспорит, он много бабок срубил на этом, — заявил Намджун. — И, если ты не понял, соль нашей новой работы...       — ...возможно, она настолько новая, что даже рискует стать первой... — тянет Хосок.       — ...вовсе не в сексе, а в душевном переживании. Мы с Хосоком преследуем цель того, чтобы в первой части этого фанфика показать прелесть первой любви и глупость подросткового возраста, а во второй — отыграть эмоциональный фон зрелых, состоявшихся психологически и материально людей. Дело не в сексе! — и, словно шпагой, тыкает в сторону младшего брата бычком. — Не в нём!       — Но он тоже играет немаловажную роль, — изрекает Хосок. — Все любят секс. А я умею им заниматься, поэтому не вижу проблем в том, чтобы сделать любую постельную сцену максимально горячей!       — В общем, так скажу: любая творческая идея, любой полёт мысли имеет право на то, чтобы называться искусством, понял? — фыркает старший брат Чонгука и, наконец, бросает потухший окурок себе под ноги. — А если ты чувствуешь, что в работу вложена душа... — и вздыхает. — Я недавно прочитал такую работу, дорогой мой Чонгук, не работу, а целый грёбаный мир, который хронологически базируется в четырнадцатом — пятнадцатом веках, территориально располагаясь в районе современного Ирана, захватывая большую часть Средней Азии, Афганистан, части современного Пакистана, Сирии, Южной Сибири, Восточной Европы, Ближнего Востока и Китая, — и Намджун останавливается ради короткой передышки, чтобы продолжить: — И знаешь что? Это, нахуй, литература. Человек огромный исторический пласт подложил под свой мир, придуманный в рамках реально существующего, и свою империю там построил, понятно?       — Я бы почитал, — неожиданно для всех говорит Тэхён и, столкнувшись с удивлением в глазах Чонгука, пожимает плечами. — А что такого? — но Чон-младший не успевает ответить: Хосок буквально видит время на экране телефона и звонко присвистывает, давая понять, что пиздец они классненько перекурили после уроков почти что на час:       — Простите, ребятки, но у меня сегодня... — запинка, улыбка, подмигивает Тэхёну, — работа. Я мальчик самодостаточный, по этой причине имею честь откланяться. Намджун-и, я жду тебя вечером: нам будет совершенно необходимо обсудить сюжет моего-нашего фанфика! — и, помахав рукой на прощание, быстрым шагом выходит из их пристанища. Намджун, в свою очередь, тоже глянув на время, брови вскидывает, а потом хлопает себя по лицу ладонью:       — Вот дерьмо! У меня очень важный прямой эфир через полтора часа! До скорого, мои отвратительные, вызывающие кариес друзья! — и также быстро скрывается из поля зрения, оставляя Тэхёна с Чонгуком одних: в этот момент альфа обнимает блондина второй рукой за талию тоже, и ладони его такие горячие, так остро ощущаемые, что Тэхён не может не выдохнуть тихо, чувствуя лёгкое покалывание кожи именно там, где его касаются сквозь форменную рубашку прямо сейчас. Чонгук в ответ же тихо смеётся, наклоняется теснее и ближе, ведёт носом по оголённому участку кожи на шее, чтобы губами прижаться, а после — пробормотать тихо:       — Я всё никак не могу осознать, когда же я наконец-то искуплю перед тобой свою вину за то, что вёл себя как мудак, но понял простую истину прямо сейчас.       — Какую? — Тэхён будет ужасным вруном, если скажет, что все эти прикосновения ему совершенно не нравятся или же не выводят из душевного равновесия: напротив, он становится напряжённее, но в том самом, хорошем смысле, когда тело невольно отвечает на ласки того, кто нравится очень, и если честно, мозг подкидывает перед внутренним взором картинки того, как охренительно выглядел Чон Чонгук, обхвативший губами головку его члена в полумраке — Тэхён не хочет сексуализировать, совершенно, ни капли, не на этой стадии их отношений, но будто всё его сознание лишь только саркастически хмыкает, делая всё для того, чтобы при каждой лёгкой, ненавязчивой ласке, даруемой альфой, его на хрен в дрожь бросало, серьёзно. А сейчас Чонгук близко — ужасно, плотно прижимается сзади, заставляет спиной прижаться к своему крепкому прессу, и голос у него на октаву ниже упал и рокочет, чёрт, это так сексуально, что запрет на сексуализацию рушится сам собой, честно.       — Никогда не смогу.       — Ты же понимаешь, что это ужасная глупость, а людям свойственно бояться и творить ошибки?       — Дело не в этом. Проблема в том, что мне нравится бросать к твоим ногам всего себя, и это так... — и у Тэхёна мурашки по коже от горячего дыхания на его шее. — Так вау. Мне нравится отдавать тебе всё, даже если я никогда не получу ничего взамен. Я идиот?       — Нет, — и скулам снова горячо до невозможности: Ким губу закусывает, но Чонгук цепляет зубами его несчастный участок кожи, и хочется негромко скулить. — Я... точно так же думаю, если честно.       — Тогда я счастлив, — неожиданно мягко произносит Чонгук, а потом размыкает объятия, чтобы широко улыбнуться, как-то даже по-детски немного, и протянуть Тэхёну ладонь: — Я хочу угостить тебя кофе. И обедом. Сходим куда-нибудь?       — Конечно.

*** mt eden — stronger

            Это то, что ему нравится делать больше всего.       Это то, что позволяет ему чувствовать себя реально живым: в том самом смысле, когда город погружается в естественную темноту, но зажигается такими яркими, режущими глаза огнями клубов и различных вывесок, а толпы молодёжи в откровенных нарядах, на которые член крепко стоит, выползают на сеульские улицы с целью хорошо провести время — кто-то хочет выпить, кто-то хочет потанцевать, кто-то — просто потрахаться. Он любит это, в такие моменты всё вокруг кажется ему действительно настоящим и стоящим всех возможных жертв и затрат: впереди — ничего, только приятное, а сзади, да, возможно, где-то запало дерьмо, но не здесь, не сейчас, когда в одной руке у него — телефон, а в другой — сигарета, но сегодня ему будет доступно больше, интереснее, ярче.       Это то, что ему нравится больше всего. Кроме денег, конечно, он ради денег готов взяться за всё что угодно, и кроме хмурых взглядов серых прохожих, которые откровенно завидуют, ясно? Не его вина, что он привлекательный, что не разменивается на мелочи, живя по принципу «чем больше потратишь, тем больше заработаешь». Не его вина, что люди, они такие доверчивые, ведутся на хрупкость и гибкость, широкую улыбку и обманчиво добрый взгляд тёмных глаз.       Хосоку семнадцать, и он не хочет думать ни о чём сегодня, кроме очередного успеха.       Это то, чем он является сейчас, и менять он не хочет ничего от слова совсем: его всё устраивает этим прекраснейше ярким вечером, и пусть он богат, пусть родители дают ему всё, что только ни потребуется для того, чтобы он чувствовал себя не просто не ущемлённым, но и на голову выше всех остальных, в Хосоке для его семнадцати слишком много амбиций и слишком много, возможно, не совсем верных идей и путей, по которым он сможет прожить свою жизнь. Может скучно, на деловых сделках и подписывая огромнейший перечень дурацких бумажек, а может — обрастая связями, играя с огнём, идя прямо по лезвию, открывая для себя новый мир, совершенно отличный от того, каким его может видеть любой другой школьник, исключая, конечно, Намджуна с Чонгуком, потому что они втроём — они в одной лодке, зажжённые запалом азарта и жажды познать что-то такое, что кажется (является) чертовски запретным. Хосок, он носит брендовый шмот, курит дорогие сигареты, ему ничего, в принципе, не нужно для счастья, но, как говорят, невзирая на воспитание и приложенные силы, в человеке изначально природой заложена определённая жилка. Её можно задавливать, её можно игнорировать, с ней можно бороться, но кто такой Чон Хосок, чтобы драться с собственными демонами в неглупой голове: в этом нет ровно никакого, блять, смысла, потому что всё то, что он делает, ему до крикливости нравится: нравится чувствовать тёмную власть, нравится чувствовать себя значимым даже в сравнении с крутыми дядями, которые крышуют разные зоны Сеула; один из таких, Ли Ванмин, для общественности — успешный бизнесмен на строительном поприще и владелец элитных закрытых ночных клубов, но для более узкого круга — самый влиятельный в городе человек, когда дело доходит до проституции, сказал ему, брови вскинув, буквально пару месяцев назад:       — Знаешь, ты странный. Мальчишки твоего возраста идут на такую работу только в случае крайней нужды: бедность, даже нищета, порой толкает людей на страшные вещи, но ты избалован, богат и...       — Талантлив, — улыбнулся ему Хосок, плечами пожав и передавая большой пакетик кокаина — ни больше ни меньше грамм сто, за который ему отваливают два миллиона вон наличными, но только пятьсот тысяч уйдёт к непосредственно производителю: здесь, в их мире, все знают, что Хоуп берёт большие проценты, однако всегда гарантирует стопроцентное получение чистого товара, невзирая на возраст. Он действительно чертовски талантлив, просто по-чёрному: ни Намджун, ни Чонгук не обладают таким острым языком и гибким мозгом — они, скорее, исполнители грубой работы, потому что, по словам Чонгука, то, что делает его хён, — слишком низко для его достоинства.       Возможно?       Хосоку плевать, пока это приносит бабло и связи: полтора миллиона за ходку, и Ли Ванмин его точно запомнит после таких поворотов.       — И самонадеян, — ухмыляется мужчина.       — Возможно, просто амбициозен.       — Ты мне нравишься. С тобой приятно работать, малыш.       И теперь он снова здесь, на Хондэ: стоит около NB2 в шумном переулке, глядя на вереницу столиков справа от входа, там, где находится круглосуточный — ни для кого не секрет, что алкоголь в клубе часто сильно разбодяжен, да и дорогой, и по этой причине основная масса людей напивается около него, ещё до входа в само помещение. Хосок не является здесь исключением: без всякого стеснения он приваливается к высокому бетонному забору, не брезгуя пить грейпфрутов соджу аккурат из горла и в полном одиночестве — он не собирается ловить здесь особо крупных рыбёшек, потому что вся элита обычно тусит на Каннаме, но, по крайней мере, хотя бы оттянется как следует: музыка здесь довольно прикольная, крутят хип-хоп новинки и то, что всегда будет на слуху, и ничто не может помешать ему поймать кайф хоть не от очередной кражи, так от простых человеческих танцев, тем более что всем вышибалам здесь он тоже толкал много чего всякого разного — в общем, знают и непременно пропустят, к тому же тот чувак, который проверяет ID-карты посетителей, уже ухмыльнулся, когда юный альфа-андрогин проходил мимо в сторону круглосуточного.       Хосок не хочет задерживаться здесь слишком надолго: в конце концов, сегодня только четверг, завтра в школу, как бы забавно то ни звучало, да и народу из-за дня недели будет не особенно много — поэтому, чувствуя приятную вялость в конечностях, он выкидывает опустевшую бутылку в большой контейнер и, простояв в небольшой очереди, салютует первому проверяющему, на ходу доставая деньги и башляя в кассу NB2 положенные пятнадцать тысяч вон, чтобы терпеливо дождаться, пока на его левой руке закрепят браслет, и спуститься ниже — к третьему вышибале, который улыбается, узнавая, и ставит на запястье печать.       Хосок любит клубы.       Любит шум, гам и вопли отовсюду, когда включают очередной мейнстримный трек в духе коллаба Лил Пампа с Канье Уэстом или же Трэвиса Скотта — все орут слова как не в себя в такие моменты, а на танцполе обычно бывает не протолкнуться, особенно когда диджей миксует «Нирвану» или что-то такое, что всегда будет актуальным символом борьбы и сопротивления — народ любит такое, это навсегда в сердцах любой молодёжи выжжено клеймом жажды свободы и бунта. Возможно, сейчас злободневно как никогда, лениво думает он, спускаясь на первый этаж и продираясь к барной стойке сквозь забитый до отвала танцпол — народу неожиданно много, потому что сейчас всем ясно, что их поколение — это поколение кардинальных перемен, когда люди устали бояться людей, пользуясь свободами и гибкостью современного мира, выражают себя, и свои чувства, и мысли так, как действительно считают правильным.       Это круто. Но не настолько, как этот симпатичный блондинчик с милыми щёчками, который сидит, зажав в зубах сигарету, на барном стуле и залипает в экран телефона. Очевидно несовершеннолетний, слегка по-подростковому угловатый в своих чёрных скинни с дырками на острых коленках и лёгком белом свитшоте, он пьёт какое-то дерьмище, которое называется Irish Car Bomb — Хосок буквально знает меню заведения наизусть, но вот только этого парнишку ни разу не видел, да и запах его почувствовать тоже не может: слишком много людей вокруг. Что он не может понять своим грёбаным поддатым мозгом — это, блять, пол: парень, как и он, достаточно андрогинен в своей внешности и может оказаться как и костлявым пубертатом-омегой, так и просто-напросто тощим альфой.       Но мальчик нравится. Возможно, настолько, что Хосок даже думает, что, мол, может, подкатить к нему (будет здорово, если он всё же окажется омегой, потому что Хосок не извращенец от слова совсем), забив на перспективу урвать себе добычу побогаче, но в этот же самый момент парнишка подзывает бармена и вытаскивает из кармана котлету налички.       Идеально, думает Хосок, подсаживаясь к нему сразу же после того, как второй бариста выдаёт ему водку с соком, и также с удовлетворением видит, что парнишка тоже косится в его сторону: совершенно очаровательный с курносеньким носиком и большими руками, он всё ещё держит в руках телефон, игнорируя входящий от кого-то по имени Чимин, но он смотрит на Хосока почти что открыто, как Хосок смотрит на него, чёрт, и, как только вызов сбрасывается, поворачивается открыто и улыбается широко — дёснами.       — А ты не маловат для такого заведения? — голос у него неожиданно грубоватый и низкий, но Хосок всё равно фыркает: нет, он серьёзно?       — А ты?       — А мне есть девятнадцать.       — Пизди больше, — фыркает Чон. — Я уверен, что старше тебя.       — Возможно? — и мальчишка улыбается, прикусив нижнюю губу своими очаровательными зубками — чёрт, Хосок не идиот, ясно, чтобы не понять намёка, и, выпив свою водку залпом и чувствуя, как та мгновенно бьёт по шарам, наклоняет голову к плечу, чтобы произнести тихо:       — Потанцуем?       — Без проблем.       ...Они не спрашивают ни пола, ни имени: просто наслаждаются толпой, духотой, громкой музыкой и состоянием алкогольного опьянения — градус по венам струится, призывает быть ближе, теснее друг к другу; они курят одну сигарету на двоих в центре толпы, ухмыляются, когда работники клуба машут на них веерами: всё вокруг тёмное, со всполохами ярких клубных огней, и, чёрт, это заводит — светловолосый мальчишка цепляется ноготками за кожу Хосока сквозь белую ткань простой футболки, глаза у него, альфа видит, хитрые-хитрые. Чон прижимается ближе, подаётся навстречу, интерес демонстрирует — и блондинчик, нос свой миленький сморщив, запрокидывает голову вверх, вовлекая своего партнёра во влажный поцелуй с отдушкой сигарет и блядского Irish Car Bomb: тот на чужом языке отдаётся сладостью, перекатывается изо рта в рот, и Хосок, не стесняясь, обхватывает губами то, что всё ещё хранит в себе этот дурацкий, но такой притягательный вкус, грубовато посасывая и даже слегка царапая зубами. Блондин ахает тихо, глаза распахнув, в спине прогибается, подаётся вперёд, а руки его сжимают хосокову задницу, зацепившись пальцами за карманы — и он прижимается пахом аккурат к паху, создавая сильное трение, от которого в джинсах чёртов пожар.       Хосок не стесняется. Расстегнув пуговицу на чужих чёрных скинни, скользит рукой прямо в чужие трусы, сжимает чужой член, чёрт, тоже средних размеров — пол парня всё ещё остаётся неясен. Но тот не робеет тоже: повторяет то же самое, пользуясь темнотой, музыкой, концентратом алкоголя вокруг — не размыкая их губ, обхватывает головку члена Хосока, пальцем по уретре ведёт, нажимая, и Чон не сдерживается, только стонет в чужой рот; ладони горячие, влажные, но им обоим всё ещё несколько сухо, однако это никак не мешает создавать руками фрикции на чужом возбуждении, особенно когда из-за движения кистей молнии расстёгиваются, давая больше пространства.       Хосок дрочит на танцполе незнакомому парню, и тот отвечает ему до абсолютного тем же: это безумие, можно подумать, это блядский коллапс, и это неправильно, но они пьяны, они молоды, и вокруг все слишком заняты попытками склеить друг друга в темноте и под градусом, чтобы обращать на них какое-либо внимание; как и шумно слишком в пространстве для того, чтобы слышно было, как стонет блондин в губы чужие — Хосок это вибрацией на своих собственных чувствует, как чувствует всплеск тёплого, влажного прямо на свою, чёрт, ладонь, и от этого крышу сносит, потому что он срывается, хаотично толкается в кольцо чужих пальцев, чтобы следом спустить.       — Нужно... руки помыть, — задыхаясь, произносит он едва слышно, когда дрожащими пальцами застёгивает молнию.       — Да, хорошо, — поспешно кивает парнишка. — Иди, я за тобой, — и, тоже тупо кивнув, Хосок начинает продираться сквозь толпу, чтобы дойти, наконец, до туалета и, обернувшись, не заметить своего такого интересного знакомого: быть может, потерялся в толпе, хрен его знает. Пробивается сквозь очередь в прокуренное помещение, гомонящее альфами, моет ладони под краном, а после решает почему-то проверить наличие своих взятых с собой двадцати тысяч вон, положенных в задний карман джинсов.       И не находит.       Блять, это даже смешно, если вспомнить о цели, с которой он вообще шёл сюда.       — Сучонок, — не сдержавшись, хмыкает тихо, потому что выпасть деньги никак не могли.       Впрочем, это не такая большая для него сумма.       Её можно простить.