Vultures

selena gomez — the heart wants what it wants

      Тэхён не уверен, что такое правда возможно, но, чёрт, всё, что происходит между ним и Чонгуком весь месяц, напоминает чёртову сказку, ту, что аккурат со страниц любовных романов — нет бойфренда идеальнее, но, чёрт, пусть сравнивать не с чем, Ким в этом уверен хоть потому, как пялятся шокированные люди в школе на них всё ещё, как прожигают полными ненавистью взглядами одноклассники слабого пола: от них спина и затылок едва что не огнём горят, а аура ярости окутывает любой класс, в какой бы ни зашёл; даже, кажется, ребята из параллели Хосока с Намджуном его ненавидят, потому что эти два ебалая подпрыгивают на своих стульях каждый раз, когда омега их навещает, а потом бегут «обнимашиться» — этот термин придумал Чон-старший в один из тех странных первых разов прилюдных касаний, которые ввергли Тэхёна в ступор, но, опять же, эта тёплая, нежная дружба заставляет сердце раскрываться шире, немного иначе, под таким углом, когда друзей собственных не нужно бояться, их можно просто любить, смешных долбоёбов.       Тэхён уверен, что в его жизни сейчас всё робко налаживается, и он не думает о том, что жизнь — это одна бесконечная зебра с чёрными и белыми полосами, потому что не хочет брать в расчёт то, что настанет то время, когда ему ещё потреплет кто-нибудь нервы. Сейчас у него всё хорошо, у него двадцать четыре на семь в голове один только Чонгук и его улыбка широкая, всегда робкая несколько, и волосы, жестковатые, немного пушистые, сильно отросшие, — он думает состричь их на каком-то моменте, но Ким, губу закусив, просит тихо «не надо». Возможно, у него кинк на чонгуковы волосы, но, чёрт, он ждёт того самого заветного момента, когда его альфа сможет собрать их в небольшой хвостик, чтоб не мешались, — ждёт, зная, что то ли кончит, то ли кончится на хер. Чонгук не стрижётся, мурлычет большим уютным котом, лежит рядом на собственной постели и не предпринимая никаких пошлых попыток от слова совсем — просто греется в нежном чувстве любви, обнимает руками-ногами, зарывается носом (зажившим, но, возможно, Ким всё ещё горд собой за тот дерзкий поступок) в светлые волосы, дышит горячо и чертовски медленно, словно запоминая, смакуя.       Не трогает.       О том, что они уже проходили пару этапов близости, не говорят: для этого вроде бы как не находится места и времени, да и что здесь можно сказать? Типа, «Привет, Чонгук, надеюсь, ты хорошо спал, так вот, помнишь, ты как-то сделал мне охуенный первый минет, я думаю о нём постоянно, давай повторим»? Тэхён чувствует себя ужасно пошлым из-за таких липких мыслей, потому что они внезапно кардинально разнятся со всеми устоями и принципами, которыми он руководствовался несколько ранее, — тем более что Чонгук не предпринимает никаких других шагов к близости, кроме поцелуев с объятиями, и даже первые, на кровати и томные, начиная балансировать на определённой границе, прерываются быстро, оставляя омегу чаще всего лежать на спине, задыхаясь и сумасшедше глядя куда-то в район потолка. Нет, ладно, не всё так плохо в их жизнях: был между ними момент, когда Чонгук точно так же придавил Тэхёна к своей постели, между его разведёнными ногами разместившись и поцеловав по-особенному глубоко, а Тэхён в ответ не сдержался, застонав ему в рот, и, чёрт, его аж тряхнуло, когда он почувствовал, как Чон прижимается пахом к его — это было настолько горячо и внезапно, что он тихо захныкал, кажется, допуская ошибку, потому что от этого звука Чонгук застонал сам, и это подёрнуло пеленой весь здравый смысл. Тэхён в ту минуту хотел Чонгука так сильно, ему даже не было страшно цепляться за чужую футболку, нырять под неё пальцами, чтобы изучить подушечками горячую кожу и ощутить, как та от его прикосновений покрывается россыпью мурашек. Чонгук в ту минуту хотел Тэхёна так сильно, что мозг отключил, кажется, толкнулся языком между чужими губами несколько властнее, касался чужих рёбер пальцами уже под толстовкой так уверенно, сильно, что омеге хотелось только одного в тот момент — ощутить его в себе здесь, сейчас и немедленно.       В тот день у них бы мог выйти секс: родители Чонгука, как и Намджун, были на работе, Тэхён чувствовал себя готовым к покорению новых высот, как никогда ранее. Всё располагало к тому: негромкая музыка из колонок компьютера, мягкость постели, обилие однозначных в своём усилении запахов апельсина и лимона, напористая уверенность альфы, от которой хотелось почему-то скулить ещё и ещё (или от ударивших в голову гормонов, хрен его знает, серьёзно). Обстановка была идеальной.       Но.       — Вечер в хату, мой любимый младший братик! — раздалось громогласное, а потом Намджун ввалился в спальню Чонгука без всякого стука, чтоб замереть на секунду, глядя на застывших на постели ребят, а потом склонить к плечу голову, нахмуриться и произнести в небольшом недоумении: — Вы чё, решили, наконец, почипидориться? — и под немой ахуй продолжил, едва что не от счастья повизгивая: — Ёб вашего папу, Хосок проебал мне пятьдесят тысяч вон, я буду богат!       Чонгук вышел из ступора первым: с глубоким вздохом сел в постели, глядя на старшего брата так, будто морально уже созрел для того, чтобы остаться единственным ребёнком в семье, а Тэхён, оставаясь лежать в лёгкой апатии, на этом моменте почему-то подумал о том, что кто он такой, чтобы мешать своему парню убивать насмерть старшего брата, потому что тот заслужил, сука, как никто другой в этой Вселенной сейчас.       — Намджун, детка, — нежно прощебетал Чонгук тогда.       — Чего такое? — широко улыбаясь, поинтересовался в ответ долбоёб-хён.       — Беги, сука, как никогда не бежал.       И с тех пор — тишина. Но Тэхён, несмотря на всё смущение, которое он испытывает от близости (и отсутствия нужной) с Чонгуком, всё равно считает, что всё идёт лучше, чем отлично: узнавать друг друга кажется ему очень важным и интересным, отслеживать мелочи, никому, кроме него, доселе неизвестные, видится настоящим богатством, которое можно идентифицировать простым словом «счастье». Чонгук часто, например, засовывает в рот слишком много кимчи, у него смешно надуваются щёки, а ещё он мило и довольно урчит, когда ему нравится какая-либо еда; Чонгук не любит горький пресыщенный кофе и всегда делает выбор в пользу латте с сиропом или же просто колы; Чонгук, когда теряется со словами во время рассказа, мило щёлкает пальцами, пытаясь подобрать нужные, а ещё — всегда по-детски восторженно хихикает, если видит или получает то, что ему очень нравится: такие звуки он издаёт, когда Тэхён, всё ещё очаровательно смущаясь, вручает своему парню молочные шоколадки по утрам или когда в киндер-сюрпризе ему выпадает целостная игрушка, а не очередной пазл — к слову, покупая эти шоколадные яйца, он всегда (всегда!) пытается отдать блондину всё целиком, тот стабильно отказывается, но со скрипом соглашается на половину.       Тэхён не знает, какое настроение у них двоих должно сейчас быть, чтобы они вдруг резко решили заняться тем самым: тогда, на вечеринке, они были пьяны и ими руководили чистая страсть и непонимание того, кем они друг другу являются, — Хосок, к слову, тоже попытался вмешаться в отсутствие у них сексуальной жизни как-то, организовав новую пати и решив налакать обоих до состояния поросячьего визга; не преуспел, к слову, потому что Тэхён отчётливо помнит, как Чонгук отбрыкивался от лучшего друга, заплетающимся языком объясняя, что их настоящий первый раз не будет происходить на чужой постели по пьяни, что он должен быть обоюдно осмысленным и всякое такое, потому что это важно — Чон-старший с ним спорить не стал, только глаза закатил, руками развёл и отчалил к компании омег, с одним из которых позже ушёл в сторону спален своей квартиры.       Тэхён, если честно, ощущает ужасный стыд, потому что пару-тройку раз снова просыпается от поллюций глубокой ночью, так как ему снится, что они занимаются сексом. Его тело будто бы осмысленно бойкотирует принципы, которыми Ким привык жить, но, с другой стороны, раньше он даже помыслить не мог, что влюбится, ещё и в такого объективно горячего альфу, который внезапно для всех ответит ему нежной взаимностью (после того как попортит большой процент нервов, конечно). Тэхён, он очень влюблён, и у него в груди и внизу живота те самые бабочки, которые просыпаются сразу же, когда он получает сообщение от Чонгука, видит Чонгука или же просто о Чонгуке думает — это волнительно, это провоцирует кровь прилить к скулам, но он чувствует себя очень-очень счастливым каждый чёртов раз, когда тот его обнимает, зарывается в светлые волосы носом, вдыхает их запах.       Тэхён в такие моменты чувствует сбитый быстрый чужой сердечный ритм, и от этого его глупый орган в груди начинает неистово колотиться тоже.       …Они знакомятся случайно. В смысле, правда случайно: Чонгук предлагает Тэхёну провести время вместе, допустим, сделать домашку — в кафе зовёт, но Ким хочет побыть дома, вдали от посторонних глаз, и альфа, вздохнув, сообщает, что у него в квартире — толпа народу, потому что Намджун сегодня не работает, а у родителей выходной. Блондин задумывается, но лишь на секунду: по идее, Натаниэль должен быть в спортзале сейчас, а после зала у него всегда спа-процедуры, и, значит, они спокойно останутся наедине в его, Тэхёна, части квартиры; проблем не возникнет, так он думает, доставая из сумки ключи и отпирая замок, чувствуя, как мокнут ладони от очередной перспективы остаться с глазу на глаз — он к этому, наверное, никогда не привыкнет, но всё равно счастлив провести с Чонгуком чуть больше времени, чем доступно другим. Поэтому открывает дверь.       И застывает, потому что слышит весёлую музыку со стороны кухни.       — Тэ, это ты? Представляешь, я чувствую себя совершенно разбитым после позавчерашней тренировки, и тренер сказал мне посидеть до… — Нат, бодрой пташкой выбегая встречать сына, осекается, заметив, что тот не один, а за спиной Тэхёна высится недвусмысленной по половой принадлежности скалой один Чон Чонгук, однако находится со словами крайне быстро, широко улыбается, поправляя высокий, выкрашенный в серебристый, как и у сына, цвет хвост, и продолжает: — Что же ты не сказал мне, что не будешь один? Привет! Меня зовут Натаниэль, а ты, наверное, Чонгук? — альфа хлопает глазами пару раз в непонимании, а потом сводит два и два, вспоминая, что у Тэхёна есть папа, который молодо выглядит, предпочитающий, чтобы его называли по имени и обращались к нему неформально, как к другу или ровеснику.       — Добрый день, — неловко машет рукой Чон, а Тэхён чувствует себя крайне сконфуженной в этот самый момент — не так он представлял себе знакомство его папы и бойфренда, но, в принципе, пока ничего страшного не произошло, потому что Нат бодро предлагает обоим поесть, а получив вежливый отказ, не настаивает, как и не лезет с расспросами — только широкая улыбка говорит омеге о том, что вечером ему предстоит допрос с пристрастием, подробным выяснением в духе «а как? а где? а что? целуется хорошо? хочешь дальше зайти? или вы уже?», потому что это Натаниэль, который, конечно, рад, что его сын вырос принципиальным, не по-возрасту мудрым и не без нотки занудства, потому что так будет спокойнее любому родителю, но всё же факту того, что у этого самого набора среднестатистического благородного юноши из восемнадцатого века наконец-то кто-то появился, пожалуй, всё равно рад чуточку больше.       Они поднимаются в комнату омеги, Чонгук хмыкает, окидывая взглядом простое помещение с большими панорамными окнами, выдержанное в кремово-белой гамме, но больше всего привлекает его внимание большая, под балдахином кровать из белого дерева с позолотой — двуспальная, с мягким матрасом и прикроватными тумбочками, а также с обитой белым бархатом тахтой в изножье, она действительно кажется крикливо вычурной Тэхёну в этот момент, потому что он помнит спальню Чонгука в чёрно-серой строгой гамме и с минимумом мебели, и, чёрт, они настолько разные…       — Это так подходит тебе, — произносит альфа, с улыбкой переводя взгляд на блондина. — Весь этот интерьер. Он будто всё о тебе рассказывает.       — Почему? — хлопая ресницами, удивляется Ким, запрещая себе смущаться только потому, что его парень похвалил комнату, в которой он живёт.       — Не знаю, но… — Чонгук в задумчивости барабанит по поверхности большого письменного стола. — Это красиво, но не вычурно. Легко и воздушно. Ты точно такой же, — и слегка робко улыбается, глядя на Тэхёна даже немного виновато. — Очень красивый внешне, но внутри — самый прекрасный, — и, не сдержавшись, протягивает пальцы к тэхёновой скуле, чтобы нежно коснуться. — Не такой, как другие. И всегда таким будешь.       Ким от эмоций дар речи теряет, потому что, чёрт, это всё настолько в новинку, эти слова, они слышатся настолько волнительно-искренними: видно, что Чонгук говорит их от чистого сердца, потому что действительно думает так, и у Тэхёна сердце заходится, его от нежности всепоглощающей щемит в эту секунду, он прижимается щекой к чужой большой горячей ладони, глаза прикрывает и позволяет себе тихий, почти болезненный от накативших чувств выдох, а потом произносит так, что слышно едва, блять, едва:       — Ты только не злись, но я, кажется, люблю тебя, Чон Чонгук, — и чувствует, как замирают поглаживающие его кожу чужие подушечки, чтобы испугаться внезапно, глаза распахнуть, потому что, чёрт, поспешил, почти готов заднюю дать, но видит в лице альфы что-то такое, от чего сердце плавится быстрее и чувственнее.       На лице у Чонгука внезапно такая любовь, что дышать почти невозможно становится. На лице у Чонгука — целый спектр самых позитивных эмоций, он расцветает, глядя Тэхёну прямо в глаза, чтобы потом сказать тихо-тихо, но абсолютно счастливо:       — Мне никто, кроме родителей в детстве, никогда не говорил таких слов, — и, осторожно положив руку на светловолосый затылок, наклоняется ближе, целует — глубоко, но не то чтобы страстно — скорее, до безумного нежно, даже языком сталкивается с языком омеги как-то особенно трепетно, словно впитывает в себя весь поцелуй до конца: Тэхён в своих ощущениях ужасно теряется, потому что пальцы Чонгука слегка путаются в его волосах, но другая рука, она на спине, обжигает сквозь рубашку белого цвета, одну из тех, которые они носят в чёртову школу.       И, типа, окей. Тэхён почему-то решает, что это, наверное, тот самый момент прямо сейчас: поцелуй этот, он всё ещё не отдаёт страстью, но она углями тлеет на нёбе, между рёбрами теплится — он уверен, Нат не зайдёт к нему в комнату, а сектор родителей расположен слишком далеко для того, чтобы папа услышал какие-то звуки; поэтому да, он цепляется за рубашку Чонгука (руки немного дрожат), чувствует тихое жжение внизу живота (нервное, но, он надеется, только пока) в тот самый момент, когда непослушными пальцами расправляется с первой же пуговицей. Здесь нет Намджуна, который может им помешать, ничего — лишь только они двое, и Чонгук, слегка отстранившись, всё, что делает, — это в глаза смотрит, мол, точно уверен ли.       Блять. Тэхён ни в чём не уверен, но хочет этого так, что просто безумно: почему он отдаётся Чонгуку всего спустя месяц, тоже не знает — возможно, дело всё в том, что уверен, что Чон не причинит ему никакого вреда, потому что куда более опытный. В той, прошлой тэхёновой жизни, Чонвон, по рассказам, смог кончить во время первого раза: всё, по его словам, здесь зависит только от альфы, а его, видимо, был настолько хорош, что он решил, очевидно, в итоге попробовать всех, но это детали. Сейчас Тэхён о бывшем лучшем друге думать не хочет, только в глазах Чонгука тонет немилостиво и шепчет тихо:       — Хочу.       И ему не приходится повторять несколько раз, потому что Чонгук осторожно и нежно целует, будто всего себя отдавая, ведя руками по чужой талии, такими горячими, посылающими дрожь и эмоции: Тэхён, сам не подозревая, что умеет такое, под этими широкими, трепетными движениями раскрывается даже для себя с другой стороны — той самой, где в форменных брюках становится до неприличного узко, прямо в паху режет тяжёлым возбуждением, что вперемешку с волнением; чёрт, кто бы на его месте не нервничал прямо здесь и сейчас, когда его раздевают аккуратно, целуя линию подбородка, — омега не заметил даже, как откинул назад свою голову, стараясь притереться к новым ощущениям, которые не неприятны совсем, просто в новинку. Тэхён не дурак и даже ханжа не особый, знает, что моменты прелюдии очень приятны, если один партнёр заботится об удовольствии второго, но сейчас, если брать в расчёт ощущения, всё чувствуется до ужасного остро, потому что Чонгук, он всеми силами старается убрать разливающийся по комнате естественный страх перед первым разом, но это волнение усиливает эффект каждого сильного, но осторожного прикосновения кожи о кожу, даже в тот самый момент, когда касание идёт сквозь ткань, например, брюк.       Боже. Тэхён ахает в тот самый момент, когда Чонгук мягко, настойчиво толкает его пальцами в грудь, призывая сделать шаг назад, туда, где стоит мягкая постель из белого дерева, — и на деревянных ногах Ким ему подчиняется, более того — цепляется за чужую рубашку, которая так и осталась полурасстёгнутой, и за собой тянет, вызывая у альфы улыбку и тихий смешок, которые приводят в растерянность:       — Что смешного?       — У тебя глаза как у Бэмби, — беззлобно поясняет Чонгук, перехватывая его запястья и целуя нежную, испещрённую голубыми венками кожу. — Большие-большие, — его дыхание ощущается без мгновения жгучим, но губы, чёрт, сухие и горячие губы, которые прижимаются уже выше, к самой ладони, забирают на себя всё внимание. — Ты весь трясёшься, но пытаешься казаться таким крутым, смелым девственником, что я почти пускаю слезу.       — Ещё одно слово, Чон Чонгук, и я им так и останусь, — с постным лицом сообщает омега, а шатен смеётся негромко, чтобы внезапно резким движением толкнуть того на постель спиной: Тэхён теряется в подушках, покрывале кремового цвета, в Чонгуке теряется, потому что Чон сверху наваливается, снова целует, не даёт шанса сбежать. Но бежать и не хочется: тело поддаётся инстинктам, посылает в кончики пальцев колкий разряд, и ноги раздвигаются сами, чтобы его бойфренд прижался ближе и, чёрт, потёрся пахом о пах. В комнате начинает сильно пахнуть лимоном, меж ягодицами увлажняется, и неожиданно Тэхёну хочется хныкать от желания, чтобы с ним уже начали делать хоть что-то, потому что вдруг тягучее чувство в паху становится ещё тяжелее, узлом внизу живота концентрируется, делает дыхание сбивчивым, или, быть может, дело в Чонгуке, который трётся сильнее, усиливая давление одного возбуждённого органа на другой, и срывает с губ блондина первый тихий, но полноценный стон.       Чонгук прикасается к нему, как к самому ценному, руками, губами лаская каждый кожи участок, и Тэхён немного сходит с ума: это разительно отличается даже от того их первого раза, когда Намджун всё испортил, и он рад, что сейчас это происходит именно так — осознанно, максимально открыто, когда тело само подаётся навстречу, рассыпается тихими вскриками от остроты ощущений, а нижнее бельё намокает стремительно с двух сторон сразу; с его губ срывается стон в тот самый момент, когда Чонгук наклоняется ниже, к самому паху, прикусывая оголившийся вследствие немного задравшейся рубашки участок кожи, жадно втягивая воздух носом и тихо начиная рычать по-животному — Тэхён понимает, что именно сейчас происходит: в Чонгуке тоже просыпаются те низменные инстинкты, которые толкают его овладеть потёкшим омегой, и, опустив глаза, Ким сталкивается взглядами с чёрными омутами, где зрачок топит радужку, не оставляя места ни капле рассудка.       Что же, Ким Тэ, тебя сейчас трахнут.       Трахнут — а ты и твоя хвалёная принципиальность даже не имеете ничего против, даже всеми руками голосуете за, потому что вот именно то, что творят с мозгом подростка гормоны и чувство первой любви, как и желание познать своё тело как можно яснее и лучше, даже если это придётся делать с помощью другого человека.       Что же, Ким Тэ, ты, очевидно, обосрался со своим надменным сексом только лишь после свадьбы, потому что когда Чон Чонгук вынуждает тебя приподнять таз, чтобы он смог стянуть с тебя штаны, твоё сердце пропускает пару сердечных ритмов, а нижнее бельё оказывается пахучим и мокрым настолько, что бьёт по рецепторам даже тебе — что говорить о шестнадцатилетнем альфе, который ещё хрен пойми как, сука, держится (потому что ты не вывозишь, блять, как же ты не вывозишь), языком лижет поджавшийся живот и довольно урчит тебе в губы потом, когда целует снова и снова.       Что же, Ким Тэхён, тебе полный пиздец, особенно когда Чон Чонгук начинает нежно массировать твой член сквозь ткань боксеров: ты вскрикиваешь, ему в руку толкаешься, тебе из-за ткани неприятно немного, но оттого — кайфово вдвойне. Ты хнычешь, скулишь, распаляясь, прямо в чужой рот, тебе это всё до безумия нравится, и даже смущения нет никакого, когда Чонгук снимает с тебя остатки одежды снизу, чтобы расстегнуть оставшиеся пуговицы рубашки и отстраниться. Ты лежишь перед ним, загнанный, смущённый, у тебя губы вспухли, блестят и слюна на подбородке немного; ты ноги поджал, до абсолютного открытый и голый, рубашка распахнута, а член налился кровью, стоит, хочет разрядки, а из сфинктера выделяется жирная смазка — её так много, что, слегка сжавшись и снова расслабившись, ты слышишь тихий влажный звук, который не кажется, к слову, противным. Напротив: он возбуждает, и ты хватаешься пальцами за покрывало, но не перестаёшь скулить и в воздух немного толкаться, пачкаясь и сводя с ума одного Чон Чонгука, который, кажется, от этого твоего вида такого теряет дар речи — лишь смотрит и, вроде бы, даже не дышит.       — Пожалуйста, — Тэхён шепчет. — Ты не можешь меня так оставить...       — А где страх? — берёт себя в руки Чонгук. — Перед первым-то разом?       — Нет страха.       — Но почему?       — Это же ты. Ты сделаешь мне только хорошо, я знаю, — и в горле Чонгука слышится клокочущий звук в тот самый момент, когда он достаёт из заднего кармана штанов телефон и вынимает его из чехла: омега видит квадратик презерватива, заботливо спрятанный прямо под ним, который Чон зажимает зубами, а потом кидает на кровать куда-то сам гаджет и торопливо расстёгивает свои брюки, чтобы достать...        Достать...       — Оно, блять, не влезет! — восклицает Тэхён, сжавшись уже в настоящем страхе от таких перспектив: нет, серьёзно, у Чонгука большой, тёмно-красный, с крупной головкой — у каждого альфы в штанах далеко не сморчки, но проблема кроется в том, что это, блять, первый член противоположного пола, который Ким видит вживую. Чонгук на этот его писк только глаза закатывает, вскрывая упаковку и раскатывая по члену резинку уверенным движением, а потом вздыхает и произносит:       — Ты вынуждаешь меня разрушить всю романтику происходящего, в курсе?       — Да какая тут, нахуй, романтика, как эта бандура вообще тебе в штаны помещается?! Он не влезет в меня! Блять, ты понимаешь, что твоя вот эта вот татуха неактуальна пиздец, этой кувалдой не то что невозможно не чавкать, ей можно задохнуться, сука, насмерть, и...       — Я же говорю: вынуждаешь, — спокойно произносит Чон.       Тэхён сглатывает:       — Что ты имеешь в виду?       — В других влезала. Твоя задница, поверь, не отличается от десятка других, — пауза. — Физиологически, — добавляет Чонгук, видя нехороший прищур чужих глаз. — Так-то она для меня драгоценна.       — Правда? — с надеждой произносит омега.       — Честное слово, — со смешком отвечает Чонгук, наклоняясь, ёбаный ты в рот, к его лицу и раздвигая чужие ноги.       — Нет, ты обещаешь? — требует Тэхён неуверенно.       — Клянусь. Только не зажимайся, пожалуйста, — произносит, и омега почти отдаёт богу душу, когда чувствует, как в него входят на пробу два пальца, массируя стенки: смазки так много, сфинктер пульсирует — как бы мозг Тэхёна ни боялся первого секса, тело определённо его жаждет ужасно, потому что они входят без всякого затруднения. — Видишь? Вошли пальцы, а это значит, что и войдёт...       — Вот этот вот пиздец между твоих ног! — обречённо шепчет Ким, вызывая у Чонгука новый приступ смеха, который он чувствует сквозь очередной поцелуй.       — Не пиздец, а член. Самый обычный. Ничего сверхъестественного в нём нет. Такой же, как у тебя, только больше.       — Да конечно, ага!.. — и распахивает испуганно глаза, потому что чувствует, как внутрь его тела без особой сложности проталкивается головка, растягивая. Ощущения странные: с одной стороны, он, к стыду своему, чувствует не что иное, как облегчение от того, что он, наконец, получает то, чего так долго хотел, прямо сейчас, но с другой, блять...       Сейчас его трахнут. Уже начали. Буквально. Вот прямо сейчас его отъебут, и всё, и пиздец, и до свидания, хули.       — Не зажимайся.       — Тебе когда-нибудь в жопу вставляли кувалду? — шипит Тэхён скорее больше от нервов, чем от боли: член Чонгука заполняет его почти безболезненно — ощущения странные, но не неприятные, скорее... другие?       — Нет, но, поверь, я свою умею вставлять, как говорят, довольно неплохо, — и Чонгук, шумно дыша, склоняется, уткнувшись лбом в лоб, толкается бёдрами ещё один раз и замирает, чтобы улыбнуться и чмокнуть нежно тэхёновы губы. — Поздравляю, Ким Тэхён, теперь ты можешь всем говорить, что у тебя был секс.       — Пошёл в жопу, — слегка задыхаясь, произносит Тэхён, не совсем уверенный, что ему сейчас делать: ощущения всё ещё чертовски непривычные, такое чувство, что его распирает (хотя погодите-ка), но природная смазка продолжает активно выделяться — лимоном пахнет ещё ярче, ещё острее, ещё возбуждающе, и он удивлён, как Чонгук всё ещё держится, находясь в нём без движения, лежит, оперевшись всем весом на локти, которые проминают матрас по обеим сторонам от тэхёновой головы, и терпит. Сфинктер с непривычки сводит немного болезненно, блондин чувствует сильную жаркую пульсацию там, где его мышцы плотно обхватывают чужой ствол, но это всё ещё не кажется неприятным или же отвратительным. Это... нормально? Чувствуется так, как нужно?       — Уже в ней, — мурлычет Чонгук, целуя его в краешек рта. — И да, Ким Тэхён...       — Что? — выходит слегка напряжённо, но не потому, что Тэхёну не нравится. Он вообще пока не понимает, как относиться к самому процессу коитуса, но прелюдия ему очень и очень понравилась. Впрочем, кажется, он действительно много думает прямо сейчас, потому что его собственный член, зажатый между двумя животами, всё ещё, чёрт, стоит и хочет, чтобы к нему прикоснулись: Тэхён инстинктивно ведёт бёдрами, чтобы почувствовать давление на него, и невольно провоцирует скольжение по чужому возбуждению, чтобы понять, что...       Ох. Кажется, и сам процесс секса ему очень и очень нравится, как нравится шумное сбившееся дыхание Чонгука, когда он делает так ещё раз и тихо начинает стонать, потому что приятно безумно, но не так, как от касаний, а немного инстинктивно-животно, концентрацией удовольствия в одном конкретном органе, которое не формируется волнами, а, скорее, сильными и резкими разрядами с лёгкой судорогой.       — Я тоже люблю тебя, — искренне произносит Чонгук, глядя ему прямо в глаза, и от этого ещё и на душе становится невозможно тепло, так хорошо, что он рассмеялся бы, да вот трахнуться хочется очень, простите.       Поэтому вместо ответа Тэхён сокращает дистанцию между их губами и толкается бёдрами вверх ещё раз, получая нужную стимуляцию двух эрогенных зон сразу. Альфа намёк понимает, не разрывая поцелуя, слегка подаётся назад, а потом толкается внутрь, вызывая у блондина очередной громкий стон в губы и желание скрестить ноги на чужой пояснице, которое он выполняет немедленно, пытаясь насадиться на чужой член плотнее и глубже — это становится особой командой для действия, и Чон начинает двигаться в нём шире, увереннее, вызывая всхлипы и хныканья: омега на эмоциях цепляется пальцами за чужую рубашку на плечах, не в силах совладать со своими чувствами и, чёрт, с ощущением трения своего члена о живот Чонгука, пока тот его трахает.       Вот ты и не девственник больше, Ким Тэхён. Можешь выложить сториз, только не забудь отметить Чонвона на ней. Чонгук занимается сексом с тобой прямо сейчас, и тебе с ним очень хорошо, несмотря на то что это твой первый раз: ты хочешь кончить, рассыпаться под ним прямо сейчас и поэтому спустя время толкаешься бёдрами вперёд, не то обретая уверенность, не то отдаваясь инстинктам до конца. Ты хнычешь, стонешь, губы закусываешь, и раз, когда Чонгук, на твой взгляд, несколько сбивается с уверенного размашистого глубокого ритма на более медленный, с них срывается даже просящее: «Молю, трахни меня, я так хочу кончить» — о том, что оно чертовски смущает, ты подумаешь позже, конечно, потому что сейчас — прямо сейчас! — Чонгук, Чон Чонгук, твой парень и один из самых желанных альф школы, грубовато и властно, доводя до пика вас двоих, втрахивает тебя в твою же кровать, а ты под ним ужасно течёшь — настолько, что потом придётся проветривать комнату.       — Я так хочу кончить, пожалуйста... — хнычет Ким, сжимая ноги на чужой пояснице, прогибаясь в своей и начиная хаотично толкаться навстречу. — Пожалуйста, Чонгук-а, сделай так, чтобы я... чтобы я... — и вскрикивает особенно громко, когда альфа опускает руку под их животы и сжимает его член сильными пальцами — грубовато, резковато — и сильно начинает движение, и, блять, это так охуенно, что Тэхён видит небо в алмазах, ни больше ни меньше, в тот самый момент, когда с особо чувственным вскриком заливает его пальцы тёплой струёй, от удовольствия сильно сжимаясь и ловя ухом тихий стон Чонгука куда-то в плечо: тот, срываясь на удобный ему быстрый темп, каждая фрикция которого выбивает из омеги нечленораздельные звуки удовольствия, приходит к финалу уже через пару-тройку минут и замирает глубоко внутри. Тэхён смотрит на него в этот момент расфокусированным зрением, но всё равно находит чертовски красивым с этими заломленными бровями, закушенной губой и прикрытыми глазами.       Самым красивым, на самом деле.       ...— Нет, у меня только один вопрос, — произносит Тэхён, выходя из душа, уже будучи одетым в джинсы и толстовку белого цвета, но всё равно, распаренный, ёжится от сквозняка из раскрытого настежь окна.       — Какой? — интересуется уже чистый и донельзя довольный жизнью Чонгук, сидя на полу и ковыряющийся в своём телефоне (возможно, Ким сам отправил его мыться первым, потому что ходит слух, что ему требовалось время на то, чтобы полежать с голой жопой на кровати, переосмыслить жизнь и чуть-чуть покричать в подушку от факта того, что у него был самый настоящий взрослый секс только что).       — Какого хрена у тебя презерватив под чехлом телефона?       — Хранил на тот случай, если ты вдруг спонтанно решишь меня изнасиловать, — широко улыбается Чон во все тридцать два.       — Я?! Спонтанно?! — восклицает омега в праведном гневе, но тушуется под насмешливым взглядом, в котором отчётливо читается это «тебе напомнить, что было чуть больше получаса назад?». — Ладно, окей, возможно, ты умный и дальновидный мальчик, соглашусь.       — А ты сомневался? — и Чонгук нос морщит. — Кстати, тут Хосок пишет, что если мы уже наконец-то, — он опускает глаза на экран телефона и буквально цитирует: — Откупорили твою бутыль целомудрия, то по этому случаю он зовёт нас открыть настоящую — водки. Да, у него опять вечеринка. Хочешь пойти?       — Можно, — пожимает омега плечами, а потом широко улыбается, глядя на своего парня. Тот же брови вскидывает такой резкой вспышке радости по свою душу, явно чувствуя себя немного неуверенно и однозначно неловко, особенно когда Ким продолжает: — Но только с одним условием.       — Каким?       — Пососёшь? — и с гоготом уворачивается от брошенной в него подушки.