Vultures

billie eilish — bellyache

      Они не могут перестать целоваться всё это время, что едут в такси до дома Хосока, как лично Чонгук не может отпустить Тэхёна из кольца своих дурацких рук, которые не перестают дрожать из-за огромного, блять, количества эмоций: он здесь, рядом с ним, такой открытый и тёплый, а ещё — признался в любви, и в этот момент в сердце одного долбоёба, который, все свидетели, сделал всё возможное для того, чтобы ему, Ким Тэхёну, его первый раз точно запомнился в самом лучшем виде, что-то неумолимо ебонькнуло — окей, возможно, это будет грубо звучать, но он сейчас абсолютно не в том состоянии, когда реально может соображать или поставить фильтр между мозгом и ртом. Ему впервые за долгое время хочется улыбаться дебильно, хочется забыть, на хер, всю ту еботу, которую он чудил от испуга (который не оправдание, совсем не оно, он не имел права играть с чужими чувствами так откровенно и тупо), — или же нет, лучше пусть забудет Тэхён, а вот у Чонгука это на подкорке сознания должно отпечататься, чтобы в случае чего его потыкали носом в его же дерьмо, как кота, со словами: «Это, сука, кто делал? Кто не просто плохой мальчик, кто у папы по жизни говнарь?» И пусть омега уже не один раз ему говорил: самое главное, что теперь всё в порядке, что он не должен винить себя за тупые подростковые ошибки всю жизнь, Чон всё равно лбом биться готов о любую поверхность. Это тупо, наверное, но, правда, он не имеет никакого права делать Тэхёну не просто больно — даже неприятно, потому что, чёрт, тот не заслуживает, никогда не заслуживал, на самом-то деле, потому что является одним из самых светлых и рассудительных людей, которых он когда-либо знал в своей жизни. И, наверное, Ким удивляется, когда уже у дома Хосока Чонгук, перехватив его поперёк груди, прижимает спиной к своей, зарываясь носом в светлые волосы, которые пропитались запахом апельсина и горького шоколада, пусть все, сука, знают, что Чон за этого омегу душу продаст, ему не стыдно за это ни капли, и выдыхает негромко:       — Я люблю тебя, Ким Тэхён, — он чувствует, как тихо и смущённо фыркает омега ему в рукав белой школьной рубашки: времени на то, чтобы переодеться, у Чонгука, в свете последних событий, не нашлось абсолютно, но, впрочем, он и рад тому, потому что его рубашка сейчас абсолютно потрясающе пахнет лимоном, и его всё устраивает, потому что запах Тэхёна, как и самого Тэхёна, любит ужасно и дорожит каждым мгновением.       — Почему ты решил сказать мне это сейчас? — неловко интересуется Ким, разворачиваясь в его руках и глядя глаза в глаза. Это смущает: Чонгук, отводя взгляд, снова улыбается тупо, нижнюю губу прикусывает, чувствуя жар на скулах, — а потом берёт себя в руки (нет), снова заглядывает в чужое лицо и, не выпуская того из объятий (напротив, крепче сжимая), произносит негромко:       — Я готов говорить тебе это каждый день. Каждый час. Каждую минуту, каждую...       — Вы такие потрясающе отвратительные! — прерывает его визгливый голос, и они оба вздрагивают и синхронно вздыхают, потому что не узнать его невозможно. — Намджун, я уже говорил это? Говорил или нет?       — Ты говоришь это каждый день, Хосок. Возможно, я не уверен, но мне кажется, что они поняли с первого раза.       — Я готов говорить им это каждый день. Каждый час. Каждую минуту, каждую... — Чонгук поднимает глаза на крыльцо подъезда дома Хосока, чтобы испепелить взглядом громко ржущих долбоёб-хёнов в лице двух штук, которые, впрочем, игнорируют его абсолютно, томно вздыхают, даже обнимаются и пародируют то, чему стали свидетелями: Намджун нежно сжимает одноклассника, прижимая к себе, тот издаёт томное «ах!», а потом, впрочем, хмурится, чтоб оборвать собственный смех и сказать:       — Слушай, бро, ты меня так томно к себе прижимаешь, у тебя член не встанет?       — На тебя? — столь же сурово уточняет Намджун. — Клянусь, никогда.       — Хорошо, я спокоен.       — Мой член настолько спит при виде тебя, что ему можно могилу копать.       — Окей, я понимаю, — кивает Хосок.       — Всё настолько серьёзно, что даже у того мусорного бака больше шансов привлечь моё внимание, чем у тебя, чувак.       — Намджун, я понял, ты можешь останов...       — Да у меня скорее на вебкам-боя встанет, чем на тебя! — на серьёзных щах сообщает старший брат Чонгука, а Хосок взвизгивает, отталкивает его, чтобы упереться руками в бока и заявить:       — То есть ты, блять, хочешь сказать, что я урод, да? Уродец? Страшила?       — Хосок, подожди, ты всё неправильно понял!..       — Нет, чувак, я всё понимаю, но какого хрена? Я думал, мы друзья!       — Вы оба альфы, — замечает спокойно Тэхён. — И вы по омегам.       — Это совершенно неважно сейчас, дорогой! — не глядя в его сторону, произносит Хосок, испепеляя взглядом абсолютно потерянного Намджуна. — Нет ничего хуже, — показательно шмыгнув носом, заявляет он. — Нет ничего хуже, чем предательство лучшего друга, ясно?! — и взвизгивает, потому что Чонгук, за столько лет откровенно заебавшийся от подобных перформансов, поднимается по ступеням, не забывая, впрочем, держать Тэхёна за руку крепко, и просто отодвигает хёна со своего пути: нет, серьёзно, они устроили драму прямо на его траектории пути и аккурат напротив подъездной двери, какого хуя?       — Тебе бы в театральный поступать после выпуска, — сообщает младший Чон старшему. — Клянусь, такой талант проёбывается.       — Я не могу так поступить, — улыбаясь, отвечает тот, разводя руками. — Я стараюсь только для вас. А знаешь почему, Чонгук-и?       — Страшно спрашивать. Так что я не хочу знать, хён.       — Но я всё равно поведаю тебе. Как говорил Жозеф Жубер: без вмешательства необыкновенного таланта всё прекрасное остаётся непризнанным, — и он поднимает вверх указательный палец. — Ваши звёздочки угаснут без меня, ребята, если я поступлю в театральный. Вы без меня просто погибнете!       Чонгук закатывает глаза.       Намджун закатывает глаза.       Впрочем, то же самое делает даже Тэхён.

***

      Тэхён через два часа после того, как они заходят в квартиру Хосока, уже не до конца понимает, в чём растворяется больше: в Чонгуке, который танцует рядом, прижимая к себе и не забывая целовать-целовать-целовать так, что сердце не просто с ритма сбивается — вскачь пускается так отчаянно, что того и гляди — выпрыгнет к чёрту, или в алкогольном дурмане, который слегка голову кружит, заставляет быть куда более открытым и храбрым.       Хосок не соврал: первые стаканчики всё той же водки со спрайтом действительно были за откупоренную бутыль целомудрия (на этом моменте Чонгук почти с ним подрался, на самом деле, но хён отбрехался от ситуации простым: «А кто сказал, что я о Тэхёне? Ты наконец-то созрел и вступил в серьёзные отношения без капли токсина, друг мой!»), последующие же, разумеется, смазались в одно пятно, нагромождённое запахами и одним только лицом Чонгука в полумраке комнаты — счастливым лицом и ужасно влюблёнными глазами, и, чёрт, Тэхён не верит, что это всё — правда, что они влюблены, они вместе, они перешагнули через кучу дерьма и сейчас стоят здесь, смотрят друг другу в глаза, чтобы поцеловаться в итоге. Впрочем, чем больше они находятся в душной, набитой телами комнате, тем больше Тэхёну хочется выйти глотнуть ещё воздуха: и Чонгук, будто услышав его, на каком-то моменте опаляет ухо негромким:       — Ты, я, водка, спальня Хосока. Хочешь? — Тэхён бы засмущался, наверняка засмущался бы, но не сейчас: сейчас в нём слишком много всё той же водки, что можно и хватит, но ему недостаточно — торопливо кивает, улыбается, губы быстро облизывает, и такой же сильно поддатый Чонгук не остаётся равнодушным от слова совсем, наклоняется, снова целует, игнорируя шум вокруг, зарывается пальцами в светлые волосы. Поцелуй этот, он отличается: глубокий, уверенный, совершенно бесстыдный, когда один посасывает язык второго, тихо выдыхает в чужой приоткрытый рот, стонет вибрацией — за шумом музыки и разговоров не слышно совсем, но Тэхён чувствует вибрацию на своих губах, и она потрясающа. Он пьян, он расслаблен, у них двоих всё уже было сегодня, и, возможно, да, ему несколько тянет внизу, но это не значит, что он не сможет принять член Чонгука в себя, не сможет отдаться ему так, как никто другой раньше; не сможет удивить своей уверенной настырностью (ладно, окей, возможно, он согласился на то, чтобы Хосок и Намджун слали ему высокорейтинговые фанфики, и теперь он теоретически крайне подкован, потому что эти двое, по их словам, очень придирчивые чтецы и не советуют «ширпотреб»). Тэхён хочет, прижимается тесно, ловит губами чужую улыбку, углубляя поцелуй и прикрывая глаза, — после этого кажется, что всё вокруг несколько кружится, но ему наплевать, ведь сильный Чонгук придерживает его за поясницу очень уверенно, он может ему доверять, и...       — Блять, Чон, ты ж, блять, Чонгук, он тебе что, пицца?! — раздаётся голос Хосока над ухом, и оба вздрагивают, отстраняясь друг от друга. Хён стоит с этим своим видом, который «Нет, неужели опять они делают это при мне», руки на груди скрестил, в пальцах держит очередной стаканчик с водкой и всем своим естеством выражает крайнюю степень недовольства от открывшейся глазу картины.       — Что?.. — несколько осоловело спрашивает альфа, слегка ошалело моргая. — Нет?       — Тогда какого хуя ты так отчаянно жрёшь, будто он ебаная Маргарита? — фыркает Чон-старший, а после вздыхает, демонстрируя уже непосредственно усталость от наличия друзей-дегенератов, которые не могут себя сдерживать, и говорит уже тише: — Господь, Иисус, Люцифер и вся небесная канцелярия, ты можешь откусить от Тэхёна лакомый кусочек где-нибудь в более пригодном для этого месте, например, в моей спальне — клянусь, отличный ресторан, оттуда уходят только довольные гости! — Тэхён фыркает пьяно, совсем не смущённо, и призывно сжимает чонгуково запястье — грешно отказываться, когда предлагают, — и делает несколько шагов назад, заставляя двигаться прямо за ним в сторону чужой комнаты. — Чем запивать — найдёте в верхнем ящике тумбочки! — кричит хён им вдогонку, подмигивая, а потом отворачивается и мгновенно теряет к ним интерес, увлекаясь каким-то омегой, кажется, классом старше.       ...Это приятно и смущает, конечно, но, чёрт, в нём слишком много алкоголя, и это так волнительно — ощущать губы Чонгука на собственном члене, чёрт, он просто толкнул его на кровать Хосока в полумраке, остро улыбнулся и сказал, что совсем не против выполнить условие шутливой сделки, которое Тэхён ему выдвинул у себя в спальне, бля-а-ть, и Ким вцепляется в чужие тёмные волосы на затылке, дерьмо, они так отросли, он путается пальцами в них, задыхается, толкается в чужой податливый рот, и, чёрт, он клянётся, это просто ёбаный космос: у него в тот момент, когда Чонгук выпускает изо рта его возбуждение, которое совершенно бесстыдно касается его скулы с влажным шлепком, крышу сносит примерно к хуям, если честно, потому что Чон не останавливается: ухмыляется, как-то умильно (смущающе), довольный, а потом снова бесстыдно насаживается ртом на головку, жарко, тесно и медленно съезжая до основания. Тэхён стонет, теряется, чёрт, подстрекательски гладит темноволосую голову — это выходит реально само — и только и может, что бёдра вскидывать навстречу чужому рту. Чонгук и не против: поглаживает большим пальцем (он сухой, немного шершавый, чертит кожей о кожу, и это так остро, так потрясающе) чужую бедренную косточку, и, блять, Тэхёну реально не нужно много времени, чтобы кончить; Чонгук глотает, снова целует, и это так жарко, но, блять, когда тот немного нависает сверху, омега, сотрясаемый сладкой негой оргазма, чувствует чужое возбуждение: оно упирается прямо в бедро, и это глупо, потому что он никогда в жизни не брал в рот чужой член...       С другой стороны, он теоретически подкован. Спасибо, фанфики. Спасибо, Намджун, спасибо, Хосок, спасибо растворившейся в крови водке — хрен его знает, но Тэхён понимает, что, в принципе, может, потому что, чёрт, Чонгук сделал ему минет уже дважды, а он просто дал себя трахнуть, и это, наверное, не так уж и мало, но хочется дать больше (и просто дать — тоже), показать, что он тоже готов... реально готов: и Тэхён подминает удивлённого Чонгука под себя — руки почти не дрожат, в нём слишком много упорства, слишком много алкоголя, слишком много желания, и поэтому он смело расстёгивает чужую ширинку и спускает нижнее бельё альфы до середины сильных, мощных бёдер; в конце концов, один из фанфиков (вроде про средневековье и людей-энергетиков, он точно не помнит, но было прикольно) действительно многому его научил: ебля была прописана как в сраном учебнике, он, кажется, научился сосать без всякой практики, серьёзно; Чонгук ему помогает, пусть и находится в некотором ахуе от ситуации — приподнимает бёдра, бесстыдно ласкает себя — Тэхён бьёт его по рукам — и только лишь шепчет:       — Ты уверен?       — Блять, да, — выдыхает омега, глядя в чужие шальные глаза: из-за темноты за окном и отсутствия света они кажутся совсем чёрными, но Тэхёна ничто не сможет сегодня смутить — наклоняется, в губы целует, обхватывает чужой член пальцами и немного неумело, но проворно ведёт наверх, заставляет Чонгука скулить и толкнуться вперёд, как и в рот ему застонать, не стесняясь ничего совершенно.       Член у него реально огромный — он сомневается, что сможет заглотить весь целиком, как бы ни старался, потому что не уверен в отсутствии у себя рвотного рефлекса, но, чёрт, постарается, правда: склонившись к чужому возбуждению, он ведёт языком по дурацкой татуировке «Не чавкай», склоняется ниже и на секунду теряется, а потом аккуратно, как учил какой-то левый фикрайтер, накрывает ртом головку, пытаясь привыкнуть к специфическому запаху, пресноватому вкусу нежной тонкой кожи и солоноватости предэякулята — Чонгук замирает, Тэхён аккуратно отстраняется, смакуя ощущения и чувствуя естественную неуверенность для первого раза, и всё бы, сука, могло идти нормально, если бы не по-доброму насмешливая, неосторожно брошенная фраза Чонгука (или водки в Чонгуке):       — Смотри примечание выше, — и, сука, вызов принят: Тэхён, фыркнув, берёт на себя слишком много, но принять может довольно мало — насаживается резко, заставляя альфу охнуть, и скатывается ртом до середины примерно, стараясь глотку расслабить и приподнять нёбо на манер зевка — так, чтобы скользнуло без проблем, но без всякой возможности дышать, впрочем, это не так уж и важно. Он чувствует чужой ствол внутри себя, щёки втягивает, создавая тесноту, эффект вакуума, торопливо пряча зубы: чёрт, он хочет показать Чон Чонгуку, что и девственники, если их поднатаскать, могут классно отсасывать — проблема лишь только в том, что он, Тэхён, уже несколько часов как не девственник, но это детали. Поэтому он старается сделать всё в лучшем виде, пусть член его парня реально большой: претерпевает первый толчок, чувствует чужие пальцы в своих волосах, лаская языком ствол. Слюны смущающе много (чёрт, он трезвеет с каждой фрикцией), на каком-то моменте хочется всхлипнуть дурацкое: «Нет, это сложно, я не могу», но он давит в себе этот порыв. Чонгуку наверняка тоже было неловко, чёрт, и нельзя научиться отлично делать минет с первого раза, а у него, Ким Тэхёна, определённо нет такого таланта, потому что на каком-то моменте Чон шикает тихо и шепчет:       — Тэ, зубы, — и он поспешно насаживается на ствол под новым углом, стараясь как можно больше задействовать мягкой плоти рта и губ в принципе. Блять, кто же знал, что минет — это искусство?       Впрочем, преуспевает: уже вскоре осторожные, несмелые толчки Чонгука в его рот становятся несколько неосмысленными, а после — и вовсе срываются в нечто хаотичное. В этот момент омега понимает, что, кажется, у него есть фетиш, потому что, подняв глаза, сталкивается с шальным блеском в чужом взгляде, и ему так нравится слышать тихое «О боже мой», которое срывается с чонгуковых губ, что он невольно мурлычет, сам стонет, до последнего не осознавая свою силу над несчастным шестнадцатилетним альфой, которого от этой вибрации коротит отчаянно, потому что с его губ слетает тихое:       — Блять, блять, боже, блять, сука, Тэхён... — и он со всхлипом толкается в его глотку, а омега почти что давится от того, насколько сильно давление чужой руки на его голову в совокупности с мощным, хаотичным толчком — их чередой, на самом-то деле, потому что Чонгуку сносит башню до откровенного, особенно когда он снова сжимает губы сильнее. — Блять, Тэхён, я прям вот сейчас дойду до порога, я... — и, заскулив, не сдерживается, выстреливая в чужой рот солоностью, вязкостью.       Тэхён проглатывает, потому что может. Возможно, потому что Чонгук до этого тоже глотал. А потом — улыбается, падает рядом, стараясь отдышаться, позволяя альфе в себя прийти, однако, отойдя, начинает бесстыдно ржать. Его парень, кажется, смутившись, косится неловко, а потом, дождавшись, когда же Ким, наконец, от души проржётся, произносит негромко:       — Что смешного?       — Блять, прости, — задыхаясь вновь, отвечает Тэхён. — У меня небольшой опыт, но, Чонгук, серьёзно? «Прям вот сейчас дойду до порога»? Без обид, но... — и, чувствуя несильный удар в предплечье, всё равно разражается диким смехом.       — Иди к чёрту, Ким Тэхён!       — Я унесу это с собой в могилу, клянусь!       Чонгук фыркает.       Тэхён улыбается, а потом — нежно целует в шею, чувствуя себя ужасно довольным котом.