Vultures

machine gun kelly — why are you here

      — Чонгук, тебе необходимо лечение. Нельзя продолжать жить прошлым, нельзя перемалывать в себе то, что было десять лет назад всё ещё. О себе не думаешь, подумай о том, что ты под откос пускаешь всё то, чем мы живём. Его больше нет в твоей жизни, но есть мы, пожалуйста, остановись. Чонгук, молю тебя.       Остановись. Нажми на стоп, прошу, ты не должен думать о нём, подумай и о себе, чёрт, он был в твои шестнадцать, ты должен перестать нестись по встречной полосе на полной скорости, ты должен перестать быть таким эгоистом.       Ты должен.       Ты должен.       Ты должен.       Никому и ничего ты не должен, Чон Чонгук, и пусть весь мир в аду погорит, ты, избитый и поломанный, выкарабкаешься из этого Армагеддона, как сильно бы не кровило сердце одним определённым именем, верно?       Пожалуйста.

***

      Чонгук, закурив, откидывается на высокую спинку кресла, как никогда чувствуя себя комфортно: чёрт, неужели кто-то имеет право жаловаться на жизнь, когда у него в кармане приятная хрустящая пачка налички, а в голове — ветер свистит? Чёрт, в смысле, что нет умения лучше, чем абстрагироваться от щекотливых ситуаций и жизни в целом, когда он может грести деньги лопатой — гораздо больше, чем его родители могли бы представить себе, но не настолько много, чтобы оглянуться назад и сказать «Я сделал всё, что мог, и теперь мои внуки будут жить безбедно всю жизнь», потому что, чёрт — истеричный смешок — Чонгук вообще не уверен в том, что когда-либо будет готов к тому, чтобы обзавестись долгожданным потомством, потому что единственный омега в его жизни, блять, в лету канул, ничего после себя не оставил, кроме истерики, кровавого крика и уебанских мыслей в духе «Чёрт, если бы я тогда, в шестнадцать, не трахнул того парня-омегу (имя забыто), то у нас было бы больше времени». Возможно, он идиот (все говорят об этом, но Чонгуку всегда было насрать на то, что кто думает, потому что, сука, это его жизнь, его амбиции и желание сдохнуть, которое возникло спустя десять лет после того, как судьба ёбнула трещину между ним и тем, чьё имя лучше не называть, потому что триггеры, триггеры, триггеры, сука, как бы смешно это ни было), но он всё ещё цепляется за блядское прошлое, несмотря на то, что ничего о Тэхёне не знает: для этого все вокруг постарались, даже он сам, потому что оказался слишком проблемным уёбком, слишком тупым для того, чтобы быть достойной партией.       Они говорят, мол, Чонгук, ты должен остановиться. Ты должен перестать сходить с ума (кто сказал, что он не сошёл ещё тогда, на ёбаном крыльце ёбаного подъезда, когда разрыдался впервые от ощущения, что ничего сделать не может от слова совсем?), ты должен перестать трахаться и вдыхать в себя счастье, то самое, что краткосрочно и позволяет тебе прожить без любимого ещё чуточку больше. Чонгук не понимает, чёрт, правда, почему они все талдычат раздражающе одно и то же столько лет подряд — он буквально научился играючи жить со всем этим так, как многие не могут просто так, без лишних заёбов: у него за душой столько дерьма, что его наличие подгоняет вперёд, заставляет жить дальше, без всякого геморроя, и Чонгук правда живёт, в смысле, что никто не может сказать ему о том, что он некачественно выполняет свою работу в двадцать шесть ёбаных лет, тех самых, когда жизнью — в шестнадцати, и смысла жить дальше, кажется, нет, и только факт осознания того, что он где-то там, живёт так, как того от него все всегда хотели, заставляет двигаться дальше.       Чонгук любит.       Он чувствует ответные импульсы или ему только кажется?       Чонгук никогда не забудет.       Ему кажется, что и его — тоже? Он не уверен.       Чонгуку хочется сдохнуть порой, но, блять, какое он на это право имеет, когда всё ещё не посмотрел в глаза, не сказал и вообще не знает, как живёт его самое сильное всё ещё? Чёрт, это такая оплошность, на самом деле: бухать в одиночестве, как какой-то алкаш, даже не думая о том, что кому-то в этот момент может понадобиться его помощь (нахуй, сами справятся), что кому-то он сам будет нужен, как друг (почему-то здесь и сейчас, когда ему нужна помощь, он не видит её, так какого же чёрта?).       Чонгук сходит с ума?       Чонгук сходит с ума.       Но, сука, глядя на себя в зеркало, то самое, что ежедневно демонстрирует ему заострившееся от старой боли лицо, мимические морщины параллельно рту, длинные волосы, собранные в небрежный пучок (блять, он так хотел, чтобы у Чонгука был пучок, так, сука, хотел), он видит одно и то же, дерьмо, одно и то же! — уёбка, которому нужно быть сильным и мудрым неожиданно (!) лидером, а он, наверное, очень устал от этого? Он точно не знает, но это, блять, как бронежилет каждое утро надевать на тело, та самая блядская шкура, от которой ему никогда не избавиться: сильный Чонгук, мощный Чонгук, самый пиздатый на свете Чонгук, но, в то же самое время, Чонгук сломленный, тот, что без шанса на вдох. Это механическое дерьмо: он зарабатывает деньги, потому что надо, он общается с людьми по той же причине, и только Намджун, которому всё ещё двадцать шесть, но Хосок, которому уже вот сейчас — двадцать семь, смотрят на него с полным отчаянием во взгляде и этим уебанским всепониманием, которое только лишь заёбывает так, что просто пиздец.       Чонгук смотрит в окно.       Ему двадцать шесть ёбаных лет, у него в кровати — два омеги, которые не против продолжить и после сна, чёрт, но они не похожи. На него не похожи, и он уже откровенно затрахался подбирать ёбаные аналоги, пока главная боль — там...       Хуй знает, где.       Чонгук смотрит в окно. Отхода сильные: блядской апатией с налётом депрессии, они жмут вены, на мозг давят и не дают мыслить нормально.       Намджун говорит, он не справился.       Но как он, сука, смеет говорить о чём-то подобном, пиздострадая по парню, которого сам проебал?       Хосок говорит, что он, кажется, в полном дерьме.       Но как он, сука, смеет говорить о любви, когда сам за почти двадцать семь лет жизни не испытывал чего-то подобного?       Чонгук не мудак. Он слышит, как они говорят между собой о том, что «эффект Чихёна» был лучше и проще, да вот только, сука, проблема лишь в том, что Тэхён — не Чихён.       Чонгук не мудак. Он правда хотел стать лучше.       Просто никто не предоставил ему и шанса на то, чтобы показать это.

***

      — Ты не мог сказать мне о том, чем занимаешься, потому что посчитал, что я не заслуживаю того, чтобы знать? — у Тэхёна на следующий день глаза — пиздец бешеные, его трясёт всего, а хуесос за его спиной, кажется, доволен открывающейся взгляду картинкой, пока Чонгук хочет то ли сдохнуть, то ли... сдохнуть, наверное, потому что как никогда прежде сигаретный дым жжёт лёгкие под этими самыми трибунами школьного стадиона, где они обнимались, курили вместе одну на двоих, целовались нежно и не очень, и вот сейчас Тэхён, такой родной и которому предложение сделать хотелось, стоит, глядя на него со смесью отвращения и предательства в глазах. Они тоже такие свои, эти глаза, как и Тэхён, он его весь, таким навсегда и останется, но к омеге ни подойти, ни коснуться — уже почти позабытый Рюк за его спиной даёт понять, что Ким-старший настроен серьёзно и, чёрт, Чонгук не хотел подходить, как бы ни было больно, не из-за себя, а из соображений безопасности Тэхёна, но тот нашёл его сам.       Нашёл.       И теперь держит слово.       — Да мне похуй на то, чем и как ты зарабатываешь, — шипит омега в эту секунду, и Чонгуку от этой горечи чужих слов до невыносимого больно, как, наверное, и омеге больше не его больно тоже: веки Тэхёна опухли, лицо отекло, белки глаз покраснели, голос, и без того низкий, охрип — всё говорит о том, что человек, которого он хотел ранить меньше всего, плакал сегодня ночью ужасно, из-за него, чёрт возьми, и Чонгуку наплевать в эту секунду на то, что о нём подумает этот хуесос за спиной любимого его человека — он на колени встать готов, что, впрочем и делает сразу же, как Тэхён заканчивает свою злую тираду: — Ты мог бы рассказать мне. Я от тебя тайн не держу, ясно? Я думал, между нами что-то больше, чем... Чонгук?! Чонгук, твоего папу, поднимись! — и он делает шаг назад, снова начиная сильно дрожать, потому что, блять, вид больше не его Чонгука, такого бледного, обычно сильного, но ныне — разбитого с этими тёмными отросшими волосами и огромными несчастными омутами в тёмных глазах, в которых застыла такая острая концентрация боли и ненависти к себе самому, заставляет горло ужасно сжаться, мешает сделать лишнего вдоха. Блять, Тэхён и без того всю ночь прорыдал, у него всё отобрали: телефон, нормальную жизнь, Чонгука, смысл жизни, кажется, тоже — это пиздец, знаете ли, тяжело, в одну секунду узнать, что твой парень малолетний бандит-громила, в то время как отец не всегда получает легальные составляющие для своих лекарств, и, что потрясающе, оба об этом молчали.       Тэхёна душило слезами в тот момент, когда Натаниэль долбился в дверь его ванной с криком: «Отдай телефон!», а он просто смотрел на историю сообщений затуманившимся взглядом, пытаясь найтись с мыслями — и всё равно всё проёбывая.       Тэхёна душило истерикой, когда, выглянув в окно, он увидел одинокую сгорбленную фигуру очевидно также рыдающего Чонгука на лавке у своего дома.       Но сейчас, глядя на то, как больше не его альфа стоит перед ним на коленях, такой слабый, открытый, родной, Тэхёна сковывает каким-то невероятным животным ужасом от идиотизма и — одновременно — опасности всей ситуации. Он не знает, кто такой Чон Чонгук там, в том мире, что ему недоступен, но он знает своего Чонгукки, улыбчивого, едкого, но такого иногда ужасно ребёнка, который пишет поздно вечером короткое «Выйди» и встречает с огромным пакетом сладостей и порцией самых нежных поцелуев в темноте, просто потому, что может. Он знает его таким, каким никому не доступно — самым нежным, самым заботливым, немного болтливым и смешно дующим щёки.       Но у них не получится быть вместе, потому что так решил тэхёнов отец? — и омега делает шаг назад, потрясённо глядя на Чонгука, который стоит в пыли и окурках, глядя на него болезненно, уязвимо, душу распахивая, и на это невозможно смотреть, потому что Тэхён хочет встать на колени с ним рядом, нет, напротив, и проснуться внезапно, так, чтобы не было всех этих потрясающих сознание и наполненных болью событий.       — Мы не можем больше быть вместе, Чонгук. Извини. Ты должен понять.       Чонгук тоже хочет проснуться.       Возможно, в тот самый момент, когда видит, что губы Тэхёна тоже дрожат, а потом Ким под строгим надзором своего надсмотрщика на деревянных ногах разворачивается и быстро покидает школьную курилку, не оглянувшись ни разу.       Чонгук не знает, сколько времени проходит: в голове пусто, звонок на урок для него звучит, как что-то далёкое и абсолютно не важное, в груди, он чувствует, что-то пиздец осыпается, стремительно, не оставляя после себя ничего, только лишь пустоту.       Чонгук не знает. Даже с колен встать не может, и ему наплевать, когда он видит Намджуна, который вздыхает тяжело-тяжело и выдыхает не без облегчения это свое «Вот ты где», а после — слегка дрожащей рукой показывает экран своего мобильного.       Чонгук не понимает, что за дерьмо, но только секунду, потому что понимает, что перед ним открыт директ «Инстаграма», да не просто директ, а переписка с Тэхёном, и сообщение, датированное вчерашним днём, гласит простое...

«Хён, завтра перед уроками найди Чонгука и покажи ему это сообщение. У меня отберут телефон сегодня и приставят телохранителя, но просто пусть знает, что он НЕ ДОЛЖЕН БУДЕТ МНЕ ВЕРИТЬ»

      — А он неглуп, — ухмыляется Намджун, отметив перемены в лице своего младшего брата сразу же, как тот читает такой спасительный текст до конца. — Повезло тебе, мудаку, с таким парнем. Уверен, у него есть какой-то план, пока ты тут просто стоишь и втыкаешь в пространство.

***

tae: привет, хён tae: меня заставили под присмотром стереть номер чонгука и кинуть его везде в чёрный список, но после этого вернули телефон tae: возможно, это покажется тебе наглым и странным, но могу ли я попросить у тебя о помощи? ты же знаешь, что мы с ним расстались и что я знаю о... вас теперь, потому что где чонгук, там и вы двое, я не идиот. но это неважно, хён, типа, не для меня, ясно? вы — мои друзья, а он мой парень, человек, которого я люблю, правда люблю tae: но только ты сможешь помочь мне в этом. мой отец знает, кто такой чон чонгук и ким намджун. два брата, вышибалы, преступный мир и всё такое tae: но он ничего не знает о чон хосоке tae: чон хосоке, по которому плачет театральный tae: будь моим парнем, пожалуйста jh: ахуеть jh: ты хочешь, чтобы я был твоим бойфрендом для твоих родителей? jh: сказал как мудак, но ты понял tae: да, именно этого я и хочу, хён, и в школе тоже. ты плохой парень, но кто, как не ты, сможет притвориться лучшим на свете бойфрендом, исцелившим сердце бедного обманутого ханжи-омежки? jh: ты ёбаный злой гений, ким тэхён jh: и предки такие типа ослабят бдительность, а ты сразу — в койку к чонгуку? tae: :) tae: забери меня из дома завтра :)