Vultures

«My conscious is calling, but the world isn't all it's cracked up to be. I'm hopelessly hopeful.»* — asking alexandria — hopelessly hopeful

***

      Всё, на что надеется Чонгук — это просто успеть.       Всё, что пытается сделать — это сдержать в себе рвущееся наружу чувство истерики.       Всё, над чем работает — это просто не думать. Не думать о том, что они узнали, их план провалился, пойдя трещинами, и, кажется, жизнь рассыпалась в прах.       Блять, они были счастливы так до безбожного мало.       Всё, на что надеется Чонгук — это увидеть. Просто увидеть, сохранить в памяти и никогда больше не отпускать, хотя бы из сердца.       Всё, что пытается сделать — это просто быстрее бежать.       Всё, над чем работает — это эмоции. Они рвут изнутри, как страшное, в рот ебись, животное, которое сводит с ума, заставляет глаза совершенно по-блядски щипать, а горло сжаться в невыпускаемом крике.       Блять, они были счастливы так до безбожного мало.       Хосок знает время и рейс — Тэхён успел отправить ему сообщение.       Намджун знает, как быстрее доехать.       Чонгук же, в свою же очередь, не знает, как ему придётся жить дальше в этом дерьме, в которое сам себя вогнал до самых, сука, ушей: не знает, как ему существовать теперь, потеряв, не знает, зачем, потому что всё его существо кажется совершенно бессмысленным и, блять, будь с этой минуты, что будет — хоть пусть пристрелят его, как скотину ненужную, хоть пусть будут пытать, ему будет насрать.       Чонгук не знает даже, чего именно ожидает от их поездки в аэропорт, потому что осознаёт, что подойти к Тэхёну ему не дадут. Даже увидеть ему его не позволят, возможно.       Блядское отчаяние жрёт изнутри голодной собакой, сводит с ума: пожалуйста, блять, всё, чего хочет — это успеть. Посмотреть на образ самого любимого ему человека, не рассыпаться в пепел; лицо держать уже бесполезно — маска хрустнула, треснула, под ноги упала, а он на бегу подошвой кроссовок на неё наступил. Хёны молчат, когда он выпрыгивает из такси, как молчат в тот самый момент, когда он срывается ко входу нужного терминала, игнорируя сигналы машин и слёзы, что молча текут по щекам, лишь стараются не отставать от него по мере этого болевого забега.       Чонгук бежит. Врывается в здание, бешеными глазами окидывает огромный зал аэропорта со стойками регистрации: пожалуйста, блять, пусть он окажется здесь.       Пожалуйста, пусть не опоздал...       — Чонгук! — раздаётся сзади хосоково. Он плутает взглядом по территории для провожающих в поисках родителей Тэхёна, но никого не находит, и мозг цепенеет, не хочет принять. — Чонгук, посмотри на табло! — и, одёрнув друга за плечо, Хосок показывает на электронный перечень рейсов, выходов и времён, и младший чувствует, как обрывается сердце.       Тэхён улетал в шестнадцать часов и пять минут, а сейчас, глядя на время, он видит красноречивое «16:06» на табло.       Видит нужный рейс.       И то, как он исчезает, уступая место новому, как навсегда исчезает надежда самого альфы на то, что он увидит того, по кому душа, сука, болит, хотя бы на одно, блять, мгновение.       Тэхён улетает, а сердце Чонгука пропускает удар.       — Чонгук... — раздаётся неловкое намджуново сзади. — Чонгук, он улетел. Нам нечего делать здесь.       Он улетел.       И не вернётся больше в Сеул. К нему не вернётся.       Он улетел.       Улетел из-за него, Чон Чонгука, который проебался, не справился.       Всё, на что надеется Чонгук, падая на колени прямо в зале — это просто, блять, пережить.       Всё, что пытается сделать — это сдержать в себе рвущееся наружу чувство истерики. Но и здесь он проигрывает, потому что воет в голос, трясясь всем телом, и чувствует две пары рук, которые обнимают его, краем глаза замечает сочувствующие взгляды других пассажиров, но ему абсолютно плевать.       Всё, над чем работает — это просто не думать. Не думать о том, что они никогда больше не встретятся, не думать о том, что подарил бы в ту их, как оказалось, последнюю встречу, чуть больше любви и тепла.       Но он облажался, по всем фронтам облажался, потому что не успел, не смог и не справился.       Блять, они были счастливы так до безбожного мало.       А теперь будут порознь и абсолютно несчастными.

asking alexandria — hopelessly hopeful