Vultures

      — Почему я всё ещё живу с тобой? — стонет Чимин, закатывая глаза в тот самый момент, когда кастрюля начинает бурлить, крышка с грохотом падает, а чаджамён в спешке начинает покидать свою дислокацию, распространяя по кухне свой специфический сладковато-пряный аромат. Чимин может понять причину восстания лапши: будь он на месте несчастной, он бы тоже свалил куда-нибудь от Мин Юнги подальше, потому что Мин Юнги — это пиздец. Катастрофа, настоящее мучение, полный треш, одним словом, который умудряется находить на тощую задницу столько восхитительных приключений, что становится страшно.       А ещё они договаривались, что Юнги не будет курить в их новой квартире, но именно это брюнет делает прямо сейчас, уныло глядя на засранную электрическую плиту: пиздец, он серьёзно решил сварить себе три ёбаных пачки за раз, и, Пак знает, он их буквально сожрёт в один миг, и не первый раз за прошедшие десять с хером лет знакомства задаётся вопросом: какого хрена его давний (окей, лучший) друг столько жрёт, но продолжает держаться в планке пятьдесят семь на их хиленьких весах, пока он, Чимин, трахает себя диетами разной степени строгости, и вечно тормозит в пределах шестидесяти приблизительно намертво.       Мир несправедлив, считает Чимин.       — Если бы я был твоим папочкой, — начинает Мин. — То я бы сказал, что это всё потому, что тебе двадцать девять лет, а ты всё ещё не замужем, внуков не рожаешь, жизни не знаешь и живёшь с каким-то охламоном, а надо было слушать, что говорят умные люди. Но! — и, сделав последнюю затяжку, Юнги вырубает плиту (лапша всё ещё лезет из кастрюльки в своём маленьком восстании) и тушит окурок под струёй воды из-под крана. — Я не твой папочка. Я всего лишь Мин Юнги, твой лучший друг и тот самый охламон, общение с которым так порицается твоими родителями. И! — откинув со лба чёрные волосы, широко улыбается дёснами и продолжает: — Я тебе так скажу. Есть очень, крайне, невозможно весомая причина, по которой ты живёшь со мной, Пак Чимин.       — И какая же?       — Я классненький, — пожимает плечами брюнет. — А ещё мы иногда трахаемся. Дружеский петтинг. Гомосексуальные связи. Непорочное зачатие. Вечеринка со стерильной спермой. Туса-джуса. Сосисочное раздолье...       — Бога ради, Юнги, заткнись, — вздыхает Чимин, перебивая.       — Бога нет, — заявляет младший, а потом косится на извержение чаджамёна. — Но есть авария на плите, сука.       Чимин на это только пожимает плечами и со вздохом выходит из кухни прочь, оставляя своего лучшего друга разбираться со своей проблемой самостоятельно: Юнги, папу его, уже двадцать шесть грёбаных лет, он должен уметь устранять последствия бытовых разрушений без помощи своего хёна — Пак ему в няньки не нанимался, но, к слову, чем больше живёт с ним (десять лет? чёрт, это действительно долгий срок), тем больше понимает, что, наверное, все те стереотипы, которые ему с детства в голову вбивали родители, кажется, ложны. В том смысле, что папа с отцом всегда говорили Чимину, мол, настоящий омега, тот, на котором захотят жениться, должен быть мягким и уютным, таким, чтобы хватай — и беги, но Юнги, он не просто ершистый, он ещё и всечь может, а ещё — в лицо плюнуть; омеги, учили Чимина родители, должны занимать непроблемную должность со средним окладом без стрессов — Юнги всё ещё творит дикий пиздец, рискуя не вернуться домой в один день; у омег не должно быть много половых партнёров, вдалбливали Чимину в тогда чёрную, ныне — серую голову, но Юнги трахается направо и налево и кайфует от жизни, потому что это буквально его способ заработать; нет, Юнги не шлюха, но он часто ложится в кровать с теми, кто ему нравится — проблема лишь в том, что те часто не досчитываются своих кошельков после встречи с ним. И, самое важное: омега создан только для альфы, как альфа предназначен омеге, а всё остальное — это против природы, извращение, которое омерзительно.       Чимин часто думает об этом. Думает, уютно посылая к хуям своего очередного ухажёра-лоха и кидает трубку; думает, когда непроблемно курит с Юнги травку дома, расслабляясь после очередного ебаного трудового дня; думает, когда морщится от растянутости заднего прохода после очередного похода в клуб, как думает и тогда, когда Юнги с его охуительным запахом виски шепчет негромко: «Будь послушным сегодня» за секунду до того, как входит внутрь него во время очередной течки, и, блять, это так хорошо, знаете. У него небольшой член, как и у любого омеги, но Мин правда заботится о нём в такие моменты (раз в три месяца, если быть точным), как и он ровным счётом также заботится о своём лучшем друге, когда тот, как он выражается, «выходит из строя».       Если подумать, то у Чимина... обычная жизнь. Да, в ней есть место тому, из-за чего бы его родители от него отказались, но Пак правда уверен, что лучше он четыре раза в год, хныкая, попрыгает на человеке, с которым живёт и хорошо знает, кончит обильно от ощущения внутри него члена того, кто никогда не осудит и всегда будет другом в первую очередь, чем пойдёт и просто тупо отдастся какому-то долбоёбу из клуба, который ему ещё может ребёнка заделать. Но в целом, в его существовании со времён выпуска нет ничего необычного: стабильная работа в небольшой нотариальной конторе, редкие альфы, которые, впрочем, надолго никогда не задерживаются, неизменный Юнги под боком вечерами; с карьерой вебкам-модели он давно завязал, ещё перед защитой диплома — та не приносила ему уже должного удовлетворения после...       После...       Иногда, совсем редко, Чимин открывает свой шкаф, уже в новой квартире на Каннаме (они могут позволить себе это), и смотрит на старую выцветшую толстовку с Мелло из Тетради Смерти — она напоминает ему о былых временах относительно лихого студенчества, когда всё было куда проще и легче, а ещё — веселее. В нём с тех пор мало, что изменилось: до сих пор в одежде Пак предпочитает обилие кожи и чёрного, а также ошейники, чокеры и множество бижутерии — на его месте работы это... дозволено, и это лишняя вона в копилку триггеров его любимых родителей, потому что не таким они хотели видеть своего сына впоследствии.       — Ты хочешь вернуться на сайт? — раздаётся сзади, и Чимин отмирает, чтоб повернуть голову и увидеть Юнги, который смотрит на него из дверного проёма — и закрывает шкаф, бросив толстовку внутрь.       — Нет.       — Почему? Я помню, раньше ты постоянно снимался, а потом в один момент стал делать это всё реже и реже. Ты хорош собой, чувак, двадцать девять — не приговор нихуя. Ничто не приговор, пока у тебя охуенная задница и стоит член, а он у тебя стоит хорошо, — и Мин фыркает. — Мне ли не знать.       Чимин не хочет об этом. Это навевает полустёртые временем воспоминания об одном унижении, когда он проторчал у Макдональдса битые пару часов, после чего, поняв, что его опрокинули, отправился домой, где почему-то нахуярился виски в гордом одиночестве — хорошо что Юнги тогда не пришёл ночевать, иначе бы у него было много вопросов, на которые Пак бы не захотел отвечать.       Тот парень больше не заходил в сеть, а Чимин, с годами понимая, что даже не помнит ника того, к кому так прикипел, да и чёрт с ним. Сомнительная карьера недо-порноактёра всё равно нужна была для того, чтобы оплатить обучение: работу ему предложили сразу же после выпуска, и в ней пропала всякая надобность.       Чимин не попрощался с подписчиками.       Просто перестал снимать и стал почти что нормальным в этой пресной, скучной рутине, где члена альфы в заднице почти не хотелось: он пробовал заводить отношения, но в них будто не было никакой искры, в то время как Юнги всё никак не мог выбить из себя эту дурь, которая была перемешана с жаждой наживы — тяжело, наверное, в итоге будет замутить с человеком, которого ты обокрал.       — Это не моё, — пресно отвечает Чимин. — Да и лет мне уже сколько, а? Это имеет значение.       — У тебя охуенное тело, — оспаривает Юнги. — И тебе правда не хватает этой хуйни, ну, делать что-то запретное. Имею в виду, в тебе всегда была, есть и будет эта бунтарская похотливая жилка. Не обязательно хотеть секса, чтобы получать кайф от того, что тебя хотят, подумай об этом. Кстати, плиту я почистил, — и, пожав плечами, уходит из комнаты прочь.       Чимин смотрит на шкаф.       В нём, он знает, лежит скомканная, брошенная в спешке выцветшая толстовка с Мелло из Тетради Смерти.

*** machine gun kelly — roulette

      Вечер накрывает этот блядский город грёбаным полотном позднего сумрака в тот самый момент, когда он сидит за водительским сиденьем на не так давно насосанном у жизни «Porsche Panamera», зажимая между губ сигарету в ожидании очередного сигнала. Его пальцы, увитые вбитыми в кожу чернилами, по рулю барабанят, на носу — тёмные очки, в которых не видно примерно ни одной сраной детали прямо сейчас, но это вынужденная, чёрт, мера, как погано бы ни было: он ждёт звонка, ждёт сигнала, ждёт, когда Хосок уже наконец-то разделается с основным актом этого ебанистического балета и они наконец-то приступят к своему основному делу — новый клиент оказался из настойчивых домоседов (хотя с какого, прости господи, хуя, ему не быть таким, если шлюхи приезжают на дом, пока любимый муж-омега находится в отъезде, аккурат у родителей где-то в Ульсане?), и ситуация выглядит несколько нервной, потому что Хосок, пусть и передал им слепок ключа, по которому они отлили свеженький, классненький, сегодня на деле будет отсутствовать. У него с этим пижоном, нахуй, свидание — по-другому этого мудака не выцепить просто никак, и Чонгук зубами скрипит, делая прерывистую нервную затяжку: работа у него пусть и плотно связана с адреналином, всё ещё кормит стабильно, а он за десять лет со своими долбоёбами не расстался вопреки желаниям горячо любимой сеульской мафии, боссы которой теперь им, сука, отсасывают с заглотом яичек, потому что нехуй пиздеть.       Потому что Аукцион. Чонгук хмыкает, наблюдая, как Хосок, манерно хлопая глазами и изображая из себя целку-омежку, появляется на крыльце подъезда (не) красавчика-альфы по имени Чан Дайсу: тот представляет собой не ебанись какого пиздатого гендира какой-то не ебанись компании по производству чистящих средств, но у Чонгука реально есть связи, которые открыли завесу тайны: у Чан Дайсу нет морали и принципов, игрок он, папу его, грязный ужасно, и не скупится тем, что называют повышением через постель, но зато есть охрана на входной двери, которая снимается паролем 4438, а также небольшая коллекция фирменной отлитой посуды короля Генриха Восьмого — такое, да, должно принадлежать музеям, а Чонгук далеко не грёбаный Робин Гуд, и они не будут им принадлежать ровно до того самого момента, пока он в деле, а он в деле.       Хосок показывает толстому уёбку знак «окей»: тот щипает его за задницу, Чонгуку стабильно противно, как, он знает, противно Намджуну в тачке с другой стороны двора, потому что хён может быть такой шлюшкой, если надо, что противно становится — а знак, к слову, адресован вовсе не Дайсу, а двум братьям в машинах, но тому об этом незачем знать; Чонгук, прищурившись, снова думает о том, что ставки на Аукционе через неделю будут очень высокими, потому что ничего годного никто ещё не доставал (кроме них), а потом, хмыкнув, достаёт из внутреннего кармана прозрачный пакетик с белой радостью внутри, чтобы распределить кредиткой по экрану мобильного, который призывно вибрирует входящим сообщением в тот самый момент, когда Чон, предварительно стянув волосы в пучке на затылке потуже, вдыхает второй трек левой ноздрёй. rm: пора выходить       Пора выходить — и Чонгук, хмыкнув, разминает крылья носа, прикрыв глаза в ожидании кайфа. Накрывает быстро, но не так плотно, как того бы хотелось — он никогда не работает на больших дозах: счастьем, энергией, концентрацией чистейшей радости. Это ненадолго, всего минут на двадцать, не больше.       Но Чонгуку и этого хватит, чтобы в полумраке обнести чужую квартиру, а затем дать по газам, чтобы через неделю написать тому парню с анонимного Аукциона и предложить свой охуительный лот, за который он обязательно получит огромный процент.       Иногда Чонгук думает, как бы сложилась его жизнь, если бы их задницы не были чудом спасены в блядские шестнадцать.       Иногда Чонгук думает, как бы сложилась его жизнь, если бы Тэхён не улетел в Японию, и его телефон и соцсети не мониторились шавками его отца досконально.       Иногда Чонгук думает.       А потом выходит из машины — и делает.