Vultures

machine gun kelly — death in my pocket

      Это было делом нескольких дней, тогда, десять лет назад: куда сложнее было оторвать убивающегося, рассыпанного на сраные осколки Чонгука от пола аэропорта, где он выл диким животным — и это резало Хосока по сердцу сильнее, чем перспектива собственной возможной мучительной смерти, потому что, блять, он, как никто другой помнил то, что происходило с младшим в те страшные дни, когда его сердце занимал один лишь омега. Но отношения с Чихёном, они не так сильно ударили, если подумать: там был только токсин, разрушающий и низкопробный, а Тэхён был... иным.       Там всё было взаимно, и этот парень смог показать Чонгуку, которому было всего лишь шестнадцать, что и его можно любить, несмотря на сомнительный род деятельности, принимая со всеми заёбами.       Хосок видел: Чонгук так, как на Тэхёна, ни на кого никогда не смотрел.       Хосок, обнимая младшего в машине, к себе прижимая, даже не задумываясь над тем, что они втроём являются лёгкой мишенью и могут погибнуть в любую секунду, был уверен: ни на кого Чонгук в своей жизни больше так никогда не посмотрит, как был уверен Намджун — такая любовь, она, сука, и называется первой, самой сильной, самой запоминающейся. Именно то, что переживал с Тэхёном Чонгук, и есть эта первая ступенька к зрелости, взрослости, пониманию определённых ценностей — младший брат Намджуна, на самом деле, из них троих самый домашний, самый чувствительный и глупый ужасно, совсем, по сути, ребёнок.       Был им, пока не уехал Тэхён: Хосок видел, как Чонгук тщетно набирал заученный наизусть номер, но каждый раз разбивался о механическое «Набранный Вами номер...», видел, как пытался пробиться на страницы в соцсетях, но те раз за разом выдавали ошибку с просьбой обновить заново.       Чонгук даже создал дурацкие пустые фейки, но страница Тэхёна в «Инстаграме» оказалась скрытой настройками приватности, но тот так и не добавил ни одного из них, и он почти перестал пытаться.       Почти — в том смысле, что не забыл ни на минуту. Помнил, когда они снова и снова пытались работать в сложившейся страшной ситуации, помнил, когда ему прострелили плечо — Хосоку тогда пришлось попотеть, чтобы подлатали без лишней шумихи, но даже тогда Чон-младший на его вопль «Ты решил покончить с собой?!», улыбаясь как-то убито, сказал просто:       — Я не могу покончить с собой. Я всё ещё не встретил Тэхёна.       Чонгук помнил, и это было до ужасного страшным, но ещё хуже было из-за того, что Хосок и Намджун абсолютно не знали, как ему можно помочь: ни один из них не сталкивался в своей жизни с такой колоссальной привязанностью человека к человеку, и не был уверен, что вовсе столкнётся, всё же люди, как ни крути, разные — кто-то справляется и с ещё большим горем, отряхиваясь и дальше идя, а кто-то ломается от куда менее значимых в глобальном смысле вещей.       Чонгук помнил. Это не мешало их дружбе, не мешало ставшей ещё более шаткой работе, но в один день Чхве объявили на них охоту, и медлить стало нельзя: необходимо было кардинально сменить род деятельности, стать исключительно выгодными, такими, без которых невозможно было бы вытянуть. Аспектов криминального общества, тех самых относительно безопасных для них, не так затронутых преступными кланами, не осталось вообще, и тогда Чонгук предложил вариант отойти от одной стези к немного другой — той, которая может найти рычаг давления на всех этих ублюдков и сделать их незаменимыми не со стороны работы, так с личностной: что-то такое, что кажется не особо и важным в свете масштабов корейского бандитского сообщества, но то, что имеет вес.       И тогда они пошли к Ли Ванмину — пора было отрабатывать заплаченные кровавые деньги, и, пусть Хосоку было тяжело даже думать о том, что придётся отказаться от опасных, но чертовски лёгких и отработанных денег, выбора у него особо и не было. Ли Ванмин их внимательно выслушал, а потом улыбнулся — даже осклабился, и произнёс:       — Есть у меня для вас троих кое-какая идея. Думаю, вам понравится. Что вы знаете об Аукционе краденых ценностей?       И так они втроём оказались в этом дерьме. Чонгук всегда был чертовским перфекционистом, а ещё не привык к каким-либо убыткам (а ещё, Хосок уверен — попытался зарыться в новой стезе так, чтобы не думать), поэтому система была привычной и чертовски отточенной: их представили ребятам из организаторов — ну, как представили, завели в комнату без окон, посадили перед экраном ноутбука, на котором были трое в масках. Искажённые голоса рассказали им о правилах, конфиденциальности, сложностях, процентах и абсолютной анонимности — схема была чертовски простой: становясь поставщиком Аукциона, ты принимаешь условия договора, который распределяет процентное соотношение в формате шестьдесят на сорок, обеспечивая тебя постоянной, хорошо платящей клиентурой, в то время как ты, будь добр, сам найди, что ты можешь ему предложить. Система несложная: чем больше принесёшь, тем больше заработаешь, но докажи, что ты крут, отбивай процентную ставку в тридцать миллионов вон за квартал. Они согласились на эти условия, им вгрузили специально разработанный мессенджер, в котором всегда можно было связаться с распорядителями, а также — получать уведомления о проведении нового анонимного Аукциона с подробным описанием и фотографиями каждого лота.       Чонгук, Намджун и Хосок за первый квартал смогли отбить пятьдесят миллионов вон благодаря коллекции каких-то исторических книг, состоящей из десяти штук, и, нахуй, озолотились. Система, которую они шутливо окрестили «Намчонхо», оставалась, в принципе, прежней — каждый из них делал то, что умел лучше всего: Хосок — соблазнял, а Намджун и Чонгук их потом обносили. Сложность и интерес состояли в том, чтобы всегда, абсолютно всегда, выбирать тех людей, кто не сможет открыть после и рта: начинали они с богатеньких айдолов, которые, связанные сасэнками и контрактами по рукам и ногам, не могли ввязаться в процедуры разбирательств без лишнего шума; Чонгук заручился поддержкой журнала «Диспатч», чтобы было сподручнее находить нужных «клиентов», и, да, терял деньги, но отбивал новые, поэтому это не казалось особой проблемой. Дальше — выше: адвокаты, бизнесмены, дети миллионеров, которые не могли рассказать родителям, что притащили Хосока домой, а Хосок слишком хорошо разбирается во всём этом дерьме по типу видеонаблюдения и программирования — ему хватало только один раз побывать в чьей-то квартире, чтобы запомнить все местоположения камер и распознать, какой охранной компанией пользуется та или иная жертва.       Когда в двадцать два они стали одними из основных поставщиков Аукциона, распорядители в чате назвали их гениями своего дела. «Намчонхо» не знала промахов, даже то, что Чонгук начал баловаться коксом, никак не отразилось на её функциональности: каждый из них троих был до предела осторожен все эти годы, вкусив чувство триумфа после того, как Хосок трахнул мужа босса всё того же клана Чхве, связав изнеженного и избалованного омегу по рукам и ногам — так сказать, за обиды прошлого, и те деньги, которые им всё-таки пришлось с годами выплатить (Чонгук принял это решение, добровольно встретившись с боссом) ради спасения собственных шкур и безопасности, всё равно вернулись к ним в руки.       Жизнь шла своим чередом. Хосок был доволен до абсолютного всем: у него появилась недвижимость в Кванджу и Шанхае, машина и деньги — у него постоянно был секс при отсутствии какой-либо постоянности в принципе, не было вышки, что злило родителей, которые, как и родители двух его друзей, определённо понимали, что сына затянуло куда-то явно не в ту совсем степь. Это не было проблемой тоже: ни отец, ни папа не задавали Хосоку вопросов, и всё было потрясающе схвачено — исключая, конечно, Чонгука с его непроходящей депрессией, с которой он слился так плотно, что это уже становилось проблемой с другой, личной стороны. Но Чон-младший всегда был как машина в этом вопросе, отключая эмоции с чувствами на работе, а после — по-сучьи расклеиваясь, однако он справлялся со своей проблемой по-своему, впрочем, так типично, если подумать: алкоголь, секс, кокаин, деньги, деньги, деньги, секс, алкоголь, кокаин.       Чонгук почувствовал себя богатым и всевластным в свои двадцать шесть.       И это пиздец, как пугает Хосока, который чувствует, что за всё, блять, в жизни придётся платить.

***

      Хосок смотрит в зеркало с лёгкой усмешкой: ему чертовски нравится, как он выглядит сегодня в этой чёрной рубашке навыпуск и дорогих джинсах в тон, нравится, как тёмные волосы зачёсаны назад, лоб открывая.       Хосок смотрит на себя в зеркало и улыбается. Он знает, что охуенен, знает, как привлекает внимание к его острым ключицам простой серебряный кулон в форме квадрата — он голосует за минимализм сегодня, но всё равно надевает на пальцы несколько простых узких колец. Это не дело, это просто отдых банальный, и пусть Намджун тысячу раз скажет ему, что те же места, где работаешь, не предрасполагают к тому, чтобы хорошо отдохнуть, он не согласен: в конце концов, для Хосока нет расслабления лучше, чем, чёрт, отличнейший грязный секс с симпатичным омегой, который разрешит ему всё: а ведь ему сложно отказать, потому что, блять, флирт — это его способ заработка.       Флирт — это то, что он умеет лучше всего. Он, как основа «Намчонхо», не знает слова «поражение» — Чонгук часто смеётся, что рано или поздно и его носом макнут в его же дерьмо, но на это Чон-старший легкомысленно фыркает: он не теряет бдительности. Совсем. Никогда — и его нельзя обвести вокруг пальца.       Хосок в шестнадцать — это тусовки и дурь в голове.       Хосок в двадцать шесть — это концентрация эгоцентризма в совокупности с осознанием собственной охуительности, и здесь нет ни капли лжи, потому что его кожа не имеет изъянов, его зубы — белые-белые, пусть и искусственные, но он является той самой картинкой, на которую не хочется просто смотреть, им обладать рука тянется, но это так глупо, потому что Хосок буквально единственный, кто имеет право на то, чтобы устанавливать правила или же — вести какой-либо счёт.       — У тебя рожа сейчас является синонимом к слову «ебля», — хмыкает один Чон Чонгук, развалившись в его кресле прямо сейчас и сверкая татухами: особенно странную, убитую горечь на нёбе осадком оставляет та, что у младшего набита на безымянном пальце правой руки — одна только «Т», но боли и смысла в ней — до черта. Чонгук пришёл с ней в школу в шестнадцать уже на следующий день после отъезда Тэхёна, и никогда не комментировал то, что набито, только один раз лишь сказал, что вычитал, мол, в этом пальце есть вена, что ведёт прямо к сердцу — правда или нет, чёрт его знает, но ему нравится думать именно так. — Отвратительно.       — Сказал мне похотливый наркоша, — не обижается Чон. — Я хочу траха сегодня. Ты не можешь меня осуждать.       — Не осуждаю, — ухмыляется тот, перевязывая сильно отросшие волосы и доставая пакетик с кокаином из внутреннего кармана кожанки, которую снять не успел, и беспардонно высыпает часть на хосоков стеклянный стол, разбивая на треки кредиткой. Старший смотрит на то, как очередная купюра сворачивается в блядскую трубочку, не мешает сделать долгие вдохи каждой ноздрёй, а затем хмурится:       — Ты, вроде, не маленький. Как долго собираешься баловаться?       — Столько, сколько захочется, — пожимает плечами Чонгук, облизывая губы и разминая нос. — Это проблема?       — Чихён умер от этого, — вскинув бровь, сообщает Хосок, а потом оказывается совсем не готовым к ответу — Чонгук на него смотрит, зрачки чертовски расширены, а на губах — ухмылка болезненная:       — Чихён умер, потому что его толкнул ты. Не кокаин. Это разные вещи.       — Откуда ты?.. — отрицать бесполезно — в словах лучшего друга слишком много уверенности, но Чонгук, улыбаясь нетрезво, только лишь пожимает плечами:       — Справки. Наводки. Я знаю об этом давно, лет пять, просто мы не говорили.       — И тебе... нормально?       — Мне? Да. Ты можешь считать меня аморалом, но, если подумать, суицид — добровольное дело. Ты здесь, со мной, а он давно сгнил. Ты хотел за меня отомстить, но ты не давал ему лезвия в руки. Он умер, и умер давно, а вся наша жизнь с подросткового возраста идёт под эгидой Костлявой. Будь мне шестнадцать, я бы тебя не простил за то, что ты сделал, пусть Чихён и был мразью. Но, знаешь что, хён?       — Что?       — Мне не шестнадцать, — пожимает плечами Чонгук. — Я прекрасно знаю, как легко мрут люди, и знаю, как их убивать. А кокаин — это не самый страшный наркотик, от нехватки которого меня дико ломает.       Имя, то, что на «Т», не произносится вслух, как и всегда. Хосок, в свою очередь, в клуб отваливая, говорит Чонгуку съебаться в течение часа и думает только о том, насколько жестоким и жёстким стал тот, кто когда-то был теплее свежей венской вафли на завтрак.       Это тупо звучит, но Чонгук без Тэхёна летит в сраную пропасть, и ей дна нет, потому что единственная остановочка, которая может прервать это падение — это, блять, та же самая смерть.

*** g-eazy feat. a$ap rocky & cardi b — no limit

      Хосок не будет думать об этом сегодня, потому что сегодня — отдых и только, потому что сегодня он чувствует себя чертовски расслабленным, откидывая голову и наслаждаясь ритмом громких битов и тем, как текила по венам струится: знает, что может двигаться чертовски хорошо, так омеги будут волей-неволей, но смотреть на него. Хосок в этом полумраке — яркая большая звезда, что символизирует похоть и ритм, но пока он находится в той самой охуительнейшей стадии разгона, когда тело только разминается, приходит к определённому пониманию того, что сегодня ему предстоят некоторые нагрузки в совокупности с дозой эндорфинов в крови, той, что будет перемешана с алкоголем и кайфом — не тем искусственным, который так любит Чонгук, а настоящим, что скрывается в мозге и ждёт своего часа. Хосок чертовски хорош собой, он знает это: из них троих в нём, как ни крути, эта жилка природной роскошности выражена ярче всего — он буквально зарабатывает тем, чтобы быть таким и только таким, его жизнь — это фрикции внутрь и ощущения эрекции чужих тел, что прижимаются к собственной заднице сзади. Чонгук привлекает внимание омег своей мрачной аурой отстранённого холодного принца, который идёт на срыв диким животным и позволяет в нём без лишней мысли сгореть; Намджун же — стабильной уверенностью, его колоссальный интеллект видно невооружённым глазом, и те, кто уверен, что intelligence is sexy* берут его буквально горячим (на самом деле, это он берёт их, но это детали). Хосок же объективно охуенен настолько, насколько сам себя оценивает: многие представители противоположного пола влекутся к нему, привлекаемые его самомнением, а его действительно банальное дохуя — он заслужил трах, заслужил, чтобы им восхищались, потому что слишком много денег вложил в себя и собственное развитие. Он не может назвать себя гениальным, но умным — определённо, расчётливым — ну, разумеется, шикарным — вполне. Чонгук часто смеётся, что его же самомнение его и погубит, но это объективно смешно: ничто не сможет погубить Чон Хосока — потрясающего соблазнителя, вора и просто красавчика; не встречалось ему ещё таких индивидов, которые смогли бы его впечатлить ровно настолько, чтобы привлечь внимание больше, чем на одну ночь, не переходил ему дорогу кто-то более искусный, чем он сам.       Не родилось таких.       Хосок знает себе цену, и это видно: он вообще, на самом-то деле, во многом сечёт — в адресах ближайших мотелей, где достать кокаин и не только, как правильно трахаться, потому что грязная (роскошная) ебля — это искусство, в хорошем алкоголе разбирается тоже. Он чертовский педант, он всегда за манеры, в нём есть этот лоск, и это прекрасно. Весь Хосок объективно прекрасен, а этой ночью — особенно.       Текила даёт в голову мягко, но всё-таки сильно, вызывает ухмылку, тело само приходит в движение, а глаза невольно бегут по танцполу — приметить всех здесь. Клуб дорогой: Хосок больше не ходит во всякое дерьмо и позволяет себе заплатить большую котлету налички за вход и распитие хорошего алкоголя — здесь нет глупых пьяных студентов и блюющих омег, только охуенно одетые люди, а контингент состоит из моделей, блогеров и всякого такого дерьма. Хосок хочет секса, хочет секса с красивым, просто хочет, но так, чтобы быстро и разово, без нытья по поводу перезвони и прочего такого. Текила продолжает делать своё грязное дело, тело само начинает идти охуенно мощной горячей волной, и он чувствует взгляды: как много парней решат подкатить к одинокому красавчику в дорогих шмотках? Верно, бесконечное до хрена.       Но спустя полчаса и один шот подходит только один — и, опустив глаза на бледное красивое лицо, Хосок понимает, что не против, чтобы так оно и оставалось до утра и смятых простыней, потому что детка перед ним в яркой желтой майке и джинсовке с нашивками — просто конфетка, как ни крути, а чёрные мягкие волосы уложены странно, но круто: гофре с одной стороны, завиты — с другой.       Он пахнет виски, а ещё у него улыбка широкая, острая, вроде бы и дружелюбная, но явственно читается в ней негативное «не лезь — убьёт» — Хосоку нравится, он любит такое, нет, блять, окей, он ловит дикие краши, это отдельный вид кинка, если быть откровенным. Сложно сказать, какого он пола: аромат тела ничего не даёт — Хосок чувствует интригу в груди, и он не против, абсолютно не против, не ему здесь выёбываться, когда такой красавчик, вскинув чёрные брови, склоняет голову молча и демонстрирует длинную серьгу в правом ухе. Он невысокий, он хрупкий, и взгляд у него такой жёсткий, будто дохуя прожил — Хосока бьёт прямо по яйцам, и их сводит чертовски: этого парнишку хочется разложить прямо здесь и сейчас, и ему нравится думать, что эти чувства взаимны, потому что детка не медлит, цепляясь длинными пальцами за его шлёвки джинсов и начиная танцевать тесно, жарко, бесстыдно потираясь ширинкой о чужую ширинку — надолго Хосока точно не хватит.       Сегодня ночью ни один из них двоих не уедет домой в одиночестве, верно?       — Как тебя зовут? — бесстыдно опуская руки на чужие ягодицы и толкаясь пахом вперёд, мурлычет Хосок, прикусывая чужую ушную раковину.       — Это имеет значение? — голос у парнишки низкий, грубовато-прокуренный, от его мурлычущих ноток в штанах может встать, как у девственника, а его задница, она такая до милого худая и маленькая, что хочется её пополам порвать членом, серьёзно. — Разве тебе обязательно стоит знать имя того, кто сегодня из тебя всю душу вытрахает?       — Мне нравится, — ухмыляется Чон, тихо посмеиваясь. — Но почему ты так уверен в себе?       Парень фыркает, а потом, толкнувшись вперёд особенно сильно, отстраняется, чтобы заглянуть ему прямо в лицо:       — А у меня есть причины для того, чтобы быть неуверенным?       — Мы можем проверить это.       — Прямо сейчас?       — Прямо сейчас, — обещает Хосок, и, что уж таить, чувствует лёгкий трепет в груди, когда, слегка наклонившись, целует парня взасос: тот мурлычет ему в губы негромко, прижимается снова, позволяет ему вести поцелуй, тягучий, влажный и длинный — от такого чертовски встаёт, начинает жать ширинкой: всё, что Хосоку хочется — это оказаться в этом мальчишке и заставить его увидеть искры на потолке.       Это так.       Чтобы у него появился повод быть неуверенным.

*** maruv, boosin — drunk groove

      Хосок обычно голосует за мотели: безликие, часто — антисанитарные, чертовски быстрые, те, в которых точно будет невообразимо хорошо, но этот паренёк, что сидит с ним в такси сейчас, кажется раздражающе самоуверенным и красивым — ровно настолько, чтобы хотелось трахать его до утра, заставляя скулить и в воздух толкаться. Хосок не любит столь самоуверенных, когда дело доходит до двух вещей: работы и секса, и в нём, дерьмо, всегда включается тот самый импульсивный подросток, который жаждет доказать свою правоту там, где многие бы, закатив глаза, прошли мимо. И, наверное, именно по этой причине они начинают целоваться уже прямо в лифте: Чон брюнета к зеркальной стене прижимает, пока они мчатся вверх на пятнадцатый этаж, а тот приглашает, раздвигая ноги и заставляя почувствовать этот неконтролируемый жар чужого тела — тот самый, который бывает только тогда, когда вы оба возбуждены до предела. Хосок пьян, и дело совсем не в текиле: усилившийся запах виски заполняет тесное пространство кабины, и от него сносит голову. Но то, что выбивает совсем — это факт того, что, когда альфа бесцеремонно проникает пальцами, там, сзади, под пояс узких джинсов, то чувствует влагу.       Омега — и это прекрасно, ему так башню срывает, что он даже не помнит, как набирает код для входа в квартиру, не помнит, как дверь закрывает, потому что раунд первый начинается уже в темноте коридора, когда этот малыш прижимает его к стене и шепчет губами в самые губы:       — Папочка, я могу взять в рот? Я очень хочу, — и у Хосока ток по венам идёт, когда он, мгновенно вливаясь в эту игру, в темноте очерчивает подушечками пальцев контур чужих скул, опускается ниже — к подбородку, и произносит с ухмылкой в ответ:       — Попроси, малыш.       — Папочка, пожалуйста, разреши мне, — хнычет это чудовище, которое, Чон уверен, подарит ему сегодня совсем не один оргазм, и он даже рад, что привёл его именно домой: на мотеле с почасовой оплатой он бы разорился, по-видимому. — Папочка, я очень хочу узнать, какой ты на вкус, пожалуйста? — и тихо стонет, толкаясь в хосокову руку, когда тот сжимает пальцами его эрекцию сквозь грубый шов джинсов. — Папочка, я сказал волшебное слово, ты можешь позволить мне... — и, не произнося больше ни слова, Хосок пальцами той руки, что всё ещё придерживает острый подбородок, путается в чужих чёрных волосах и давит на затылок, указывая омеге путь вниз. Тот, всхлипнув, расстёгивает свою ширинку, чтобы не давило так сильно, и снова впивается ему в губы глубоким поцелуем из тех хороших, когда Чон позволяет языку грубо скользнуть в свой рот и ответно толкается своим. Это грязно, влажно, по подбородку слюной — от этого чертовски ведёт, и когда парнишка наконец-то съезжает на свои острые коленки, расстёгивает ему в темноте джинсы и стягивает их до середины бедра, ему хорошо. Но куда лучше становится, когда он начинает ласкать его член ртом через ткань нижнего белья, обдавая горячим дыханием и обхватывая плотно губами контур эрекции — только от этой ласки альфа толкается вперёд и чувствует ток по венам, когда мальчик, фыркнув, касается языком выглянувшей из-под резинки боксеров головки, а после влажно обхватывает её, такую чувствительную, своим ртом, пальцами стягивает нижнее бельё вниз и соскальзывает до конца.       Хосоку нравится этот рот до безумия. В нём умело, влажно и жарко, а ещё этот парень умеет охуительно втягивать щёки, создавая эффект вакуума, и его глотка идеально расслабляется в тот самый момент, когда член альфы скользит в неё легко в этой узости — минет этого омеги он определённо запомнит надолго, потому что тот определённо в курсе, что такое — сосать хорошо, потому что усиливает давление на чужую эрекцию частыми мелкими сглатываниями, плотно смыкая губы и не забывая подталкивать эрекцию у себя во рту языком, а также — двигаться глубоко и ритмично. Хосок откровенно проёбывает тот самый момент, когда толкается глубже, насаждая свой ритм, как и не помнит, когда с губ срывается первый ёбаный стон: он находит себя уже очень быстро толкающимся между чужих губ, с хаотичным шумным дыханием, немного плывущим из-за характерных влажных, чавкающих звуков, и громко постанывающим, готовым спустить в любую секунду. Но что выбивает его из колеи, так неожиданное прикосновение воздуха — брюнет выпускает его член изо рта за секунду до, чтобы, хихикнув, пережать пальцами у основания ствола — не дать кончить, и Чон фактически видит эти искры раздражения, что летят из его глаз в ту секунду, когда он, не совсем понимая, что делает, хватает чужое запястье, вздёргивая этого засранца на ноги, и снова целует его: уже куда грубее и властнее.       — Папочка злится за то, что я не дал ему кончить? — шепчет чудовище.       — И непременно тебя за это накажет, — кусая того за нижнюю губу, обещает Хосок, толкая его к стене лицом и резко стягивая чужие джинсы. Вокруг темно, но он чувствует, как этот малыш прогибается в пояснице, когда он кладёт на неё ладонь, слышит стон громкий, когда, прижимаясь сзади, дразня скользит между чужих ягодиц по касательной, едва сам не слетает с катушек от сильного запаха виски и этой неповторимой влажности чужого секрета, которого так много, что новый мокрый звук врезается в уши, а после — обхватывает небольшой член пальцами и грубо ведёт вниз и вверх.       — Папочка, сухо... — хнычет, задыхаясь, мальчишка, откидываясь ему на плечо патлатым затылком.       — Я же обещал, что тебя накажу, — несильно кусая его за шею, обещает Хосок. — Прогнись сильнее, — омега делает, как было велено, Чон, в свою очередь, наклоняется и на ощупь достаёт презерватив из кармана джинс, которые ёбнулись уже куда-то на щиколотки, впрочем, ему откровенно насрать — здесь и сейчас он шуршит обёрткой, раскатывает резинку по члену, а потом без всяких прелюдий прижимается к худому телу в джинсовке, со спины обхватывая чужой член вновь и чувствуя на пальцах вязкий предэякулят. — Положи ладони на ягодицы и раздвинь их для меня, хочу, чтобы ты понимал, что сейчас сдаёшься мне добровольно, — брюнет задыхается, толкаясь ему в ладонь, и трясущимися руками выполняет очередной приказ — после этого приставить головку члена к чужому вязко текущему сфинктеру не составляет труда. Хосок проникает внутрь чужого тела, но только головкой — ему жарко и сложно прямо сейчас, потому что этот мальчик стонет для него слишком громко и сладко, чувствует, как дрожат его пальцы на собственных раздвинутых ягодицах, но как он не решается податься назад, чтобы насадиться на чужой член самостоятельно — разрешения на то, чтобы сделать это, ему никто не давал, а, чёрт его знает, что этот альфа сможет придумать в качестве очередного наказания. Хосок дразнит его и измывается над самим собой прямо сейчас, нервно губу закусывая и чувствуя, как самого начинает трясти от невыносимого желания оказаться в нём целиком, потому что парень переходит на всхлипы и хныканье:       — Пожалуйста, папочка, не наказывай меня так жестоко...       — Папочка, пожалуйста, это слишком для меня прямо сейчас, — и коротко вскрикивает, захлёбываясь в своих же стонах, когда Хосок сжимает пальцы на его члене сильнее, не позволяя себя стимулировать и сдвигаться хоть на миллиметр.       — Папочка, ты не можешь...       — Я могу всё что угодно, — мурлычет Чон. — А ты?       — Папочка, прости за то, что не дал тебе кончить! — молит омега и стонет так сладко и громко, когда в него входят одним резким и грубым движением, что Хосок готов кончить в ту же секунду. Но держится: срывается на аритмичное, грубое, жёсткое, помня, что это только первый их раз за сегодня, но его плавит от отзывчивости этого ребёнка, когда он по очередному приказу облокачивается на стену ладонями, та чувственность, с которой он вскрикивает, когда получает по ягодице звонкий шлепок, Хосока коротит, а о том, как же сильно течёт этот малыш для него прямо сейчас, больно думать: он чувствует, как смазка омеги капает на его ступни, с которых он наслепую скинул обувь при входе, и это заставляет его трахать это чудесное тело ещё агрессивнее, словно срываясь с цепи.       Это безумие, думает Хосок, слыша особенно громкий выкрик, чувствуя, как мальчик насаживается на него сам и старается толкнуться грубее, теряется в том, чего хочет больше, и просто придерживает за талию этого потерявшегося в абсолютной темноте ребёнка, который заливает ему пальцы спермой совсем быстро, тесно сжимаясь и идя оргазменной судорогой. Это полный пиздец, понимает Хосок, чувствуя, как и его нахер сносит оргазменной волной — ослеп бы, да вокруг и без того ужасно темно.       И это только первый заход, проносится в его голове в тот самый момент, когда омега, трясясь, обмякает в его объятиях, после того, как наполненный презерватив летит на пол.       — Папочка, боже... — шепчет малыш было, явно пребывая совсем не в кондиции, но Чон, хмыкнув, стягивает с него и джинсовку, и жёлтую майку, оставляя совсем-совсем голым в ёбаном холле. — Папочка, это же так... — и Хосок, фыркнув, скидывает с ног ненужные шмотки, чтобы перехватить своего малыша на сегодня, закинуть себе на плечо, пачкая рубашку белым, и снова оставляя шлепок на чужих маленьких ягодицах.       — Мы только начали, детка. Вся ночь впереди. Надеюсь, теперь ты не чувствуешь себя очень уверенным?

***

      Хосок разлепляет глаза после полудня, разбуженный ярким солнцем, и чувствует себя как никогда, прости господи, вытраханным: по ощущениям, кажется, ни одной мышцы не осталось незадействованной этой ночью — болит всё настолько сильно, что, кажется, даже и член; но он не жалеет: нет для него воспоминания сейчас лучше, чем вид оглушённого третьим, пятым, шестым оргазмом парнишки на его простынях — последний пришёлся где-то в районе шести утра, после чего они, обессиленные, уснули мгновенно, и он не был против того, что этот омега останется на ночь. Возможно, он бы даже приготовил ему завтрак...       ...если бы обнаружил его в своей кровати сейчас. Хосок садится в постели, бровь вскинув, и прислушивается: возможно, отошёл в ванную или на кухню? Но квартира сквозит тишиной, и тогда ему приходится встать, чтобы выйти в гостиную, чувствуя себя как-то не так: вроде бы, всё должно быть нормально, однако, как это часто бывает, вместе с тем — что-то не то, и альфа оглядывается, в силах понять, что происходит.       Осознание приходит, когда он понимает, что на стене нет картины в дорогой позолоченной раме — он сам ее выцепил с Аукциона в своё время, уж очень понравилась. Икнув, поворачивает голову, чтобы понять, что ноутбука, оставленного на диване, не наблюдается тоже — и едва ли это Чонгук решил поработать с чужого устройства. Хосок, кипя праведным гневом, возвращается в спальню, чтобы открыть комод, там, где у него хранится наличка под слоем одежды: всё перекопано.       И денег нет от слова совсем — это Чон понимает, не найдя ни единой, блять, воны.       Осознание приходит постепенно — и он садится аккурат на кровать, пребывая в состоянии глубокого ахуя: не может, блять, быть — и после срывается к входной двери, чтобы увидеть на ней липкий стикер со смайликом, что показывает, блять, язык.       ...Многие представители противоположного пола влекутся к нему, привлекаемые его самомнением, а его действительно банальное дохуя — он заслужил трах, заслужил, чтобы им восхищались, потому что слишком много денег вложил в себя и собственное развитие. Он не может назвать себя гениальным, но умным — определённо, расчётливым — ну, разумеется, шикарным — вполне. Чонгук часто смеётся, что его же самомнение его и погубит, но это объективно смешно: ничто не сможет погубить Чон Хосока — потрясающего соблазнителя, вора и просто красавчика; не встречалось ему ещё таких индивидов, которые смогли бы его впечатлить ровно настолько, чтобы привлечь внимание больше, чем на одну ночь, не переходил ему дорогу кто-то более искусный, чем он сам.       Но вот он — определённо, родился.       И Хосок матерится так громко и грязно, как, кажется, никогда в своей жизни.