Vultures

machine gun kelly feat. lzzy hale — spotlight

      Сдержанно матерится, после — сплёвывает кровью на землю, чтобы поморщиться, усмехнувшись, отряхнуться, как блядская дворовая псина, перехватив в полёте чужую руку, хрустнуть запястьем оппонента — тот заходится воплем — и, подставив подножку, повалить того навзничь. Ублюдок опрокидывается на землю не хуже дебильного болванчика — он прыгает сверху, седлает бёдра чужие с лихим «потанцуем?», цепляется пальцами за ебучие сальные патлы: удар за ударом затылком об асфальт, так, чтобы кровь оставалась на коже, на тротуаре — везде абсолютно, так, чтобы, сука, запомнили: с ним связываться — чревато, блять, себе дороже, и лучше даже не пытаться, не лезть. Он весь насквозь пропитан отчаянием, а ему, блять, всего восемнадцать, он уже, нахуй, столько говна пережил, что вздохнуть сложно порой, но почему-то всё ещё дышит. Хотя, если подумать, причина, одна только, правда, но весома своей отвратительной тяжестью, есть в Японии, и лучше ей быть там и никогда не возвращаться, чтобы не видеть. Не видеть того, во что превратился, как низко пал, как деградировал: ничего в этой жизни Чон Чонгук не боится так сильно, как увидеть разочарование в тех самых глазах, которые любит от первой до последней, нахуй, секунды; разочарование во взгляде того, кто причинил больше всего боли, если подумать, и лучше бы его, наверное, никогда не было.       — Остановись!       Или нет.       Чонгук счастлив жить так, как живёт, счастлив думать о том, что где-то там Тэхён, абсолютно счастливый, учится искусству жизни — той, от которой он сам отказался, но так будет лучше, будет лучше для них всех, потому что он, если подумать, этому омеге никогда ровней не был, и тот не достоин того, чтобы терпеть это всё день ото дня.       — Ты убьёшь его! — за руки сзади хватают, оттаскивают, и это настолько смешно, что даже сопротивлению нет места в этом абсурде, здесь боль заняла всё пространство, и ниша эта, блять, занята ей навсегда. Чонгук на Тэхёне помешан спустя день разлуки, позже — и месяц, год, второй вот, сука, подходит к концу, а боль всё жива, а закрытая страница в «Инстаграме» всё так же веет сучьей безнадёгой: он в курсе, он заходит на неё каждый день, это ритуал, это привычка, как зубы почистить. — Чонгук, блять! — Намджун оттаскивает от полудохлого тела обмудка, чья кровь на Чонгуке почти что, блять, жжётся, а он сходит с ума, смеётся заливисто, но смех этот — тот, что равен истерике. — Что произошло? — хён смотрит на него в ту минуту с неприкрытым, блять, ужасом, и страх этот оправдан, потому что парень в ногах — одноклассник.       — Он сказал, что Тэхён всегда был сучьей подстилкой, — грустно улыбнувшись, сообщает Чон правду. — Никто не может говорить так о Тэхёне, ты понимаешь? Никто.       Никто.       Возможно, то самое местоимение, что характеризует Чонгука последние два года жизни.

***

      — Он обнёс тебя! — Чонгук не может остановить дикого потока смеха, который рвётся, кажется, от самого сердца. — Какой-то левый омега из клуба обнёс тебя, такого великого Чон Хосока! — Намджун, сидя в кресле и попивая виски в ожидании уведомления от Аукциона, громко фыркает, в то время как другой хён замирает с открытым ртом на какое-то время, а после начинает носиться по гостиной самого младшего из них с видом дикого животного. — А я говорил тебе! Говорил, что ты слишком самоуверен!       — Это неважно, — уязвлённо шипит Хосок, чувствуя себя явно вне всякой кондиции: лицо побелело, кулаки сжаты — того и гляди, точно въебёт, впрочем, не Чонгуку его бояться, потому что ничего нового он хёну не говорит прямо сейчас, а ситуация выходит крайне комичной, ведь, подумать только, профессионального постельного соблазнителя выебали его же членом, и теперь — вот он, стоит, абсолютно беспомощный.       — Будешь заявлять? — равнодушно роняет Намджун с лёгкой усмешкой: Чонгук видит, что старшего брата ситуация забавляет до крайности тоже, но это не в стиле хёна — издеваться над убогими, но в стиле Чонгука, безусловно, потому что сам Хосок не раз и не два давал ему хорошенько просраться за все эти годы: одни только полоскания мозгов по поводу кокса чего стоят, в том смысле, что Хосок, сам Хосок, который в школьные годы вместо воды пил грушевую водку со спрайтом, а также торговал смертью, балуясь травкой, почему-то считает себя вправе учить Чонгука, того самого Чонгука, который из них троих был самым невинным в этом смысле — как жить, как стать более зрелым в плане эмоций. Хосок всегда (особенно последнее время) относился к нему с бесспорным уважением в качестве лидера «Намчонхо» и профессионала в своём деле, но вместе с тем раздражал своей снисходительностью в жизненных реалиях, будто взглядом зачастую Чонгука в дерьме измазывал, показывая всё своё осуждение. Их отношения сильно остыли со временем и, кто знает, быть может, если бы им не приходилось работать вместе, они бы и разошлись, как в море корабли, потому что если к Намджуну хён относился всё с тем же трепетом, то, когда дело касалось его младшего брата, испытывал явное отвращение. За кокаин — далеко ходить не надо, но Хосок не может осуждать Чонгука за это дерьмо, пока Чонгук отлично выполняет свою работу, и не может перестать читать ему лекции.       Они прошли через это. Прошли через «Ты мне ближе родного», как и через «Ты мне важнее моих родителей, сука», и через «Ты убиваешь себя» перешагнули тоже, но Чонгук всё ещё убого-инфантильно уверен: не может умереть тот, кто сдох, как собака, ещё десять лет назад на полу аэропорта, когда единственно важный взмыл в небо, не оставив ничего абсолютно — даже банальной безделушки в руках не осталось. И Хосок не может его осуждать, потому что, нет, Чонгук не зависим.       Вернее, зависим, но не от кокаина.       Иногда он лежит в постели по ночам, да, не один, да, не совсем трезвый, но думает: а что, если встретятся? Тэхён наверняка изменился, как изменился и сам Чонгук, и они давно, чёрт, не дети, которые делили пополам шоколадные яйца и смеялись над всякой дуростью: на теле Чонгука уже не одна татуировка, а с целый десяток, в нём ничего не осталось от мальца, который верил в чудо и в то, что всё может быть иначе — или осталось, ведь иногда такие мысли приходят, особенно, когда он видит, что закрытый «Инстаграм» Тэхёна меняет числа подписчиков, подписок и публикаций. Он жив и, возможно, в порядке, и это самое главное: пока Тэхён жив, Чонгук улыбается, даже если первому это совершенно не нужно, но, возможно, Чон просто нуждается в смысле того, зачем живёт, чёрт его знает.       Он совершенно запутался.       — Какой в этом, блять, смысл? — зло цедит Хосок, откидывая со лба тёмные волосы, но не перестаёт метаться по комнате диким животным: Чонгук за ним с насмешкой следит какое-то время, а потом переводит взгляд на старшего брата — Намджун задумчиво качает в пальцах бокал, не отвлекаясь от телефона, и поэтому Чон-младший решает, что вправе задать новый вопрос:       — Смысл есть всегда. Отпечатки. Он тебе на стену кончил буквально.       — Если он никогда не привлекался, то его нет в базе, а это значит, что всё бесполезно. И я не могу сказать, что у меня спиздили миллиард вон налички, сечёшь? Я половину оттуда на лапу сдам.       — Но у тебя тогда хотя бы будет ёбаная половина.       — Ага, и возможные проблемы с особо пиздливыми стражами порядка в будущем, — Хосок морщится, приваливаясь плечом к стене у окна, и мажет взглядом по третьему из них, тому, кто всё ещё сохраняет молчание.       — В принципе, — роняет Ким в ту же секунду. — В принципе... на новый ноутбук и картину ты точно сейчас заработаешь.       — К слову, можно сказать фараонам о ней, — роняет Чонгук.       — У меня на неё буквально нет никакого разрешения, — отмахивается Хосок. — Всё, хуй с ним. Забыли.       — Ну, хоть охуенно потрахался, — пожимает плечами Намджун. — Да же?       Хосок поджимает губы, а потом неловко поводит плечами в некотором смятении — и, несмотря на всю тупизну ситуации, в которую попал, нервно улыбается даже:       — Я совру, если скажу, что это был не лучший трах в моей жизни. Странные ощущения, но я впервые почувствовал партнёра так хорошо во время первого же секса. Ну, вы знаете, как это бывает, когда ты не знаешь, что ему нравится: с этим же мы буквально синхронизировались в этом смысле. Да, это было потрясно. Но всё равно того, сука, не стоило!       — Столько причин его найти, Хосок, а ты всё проёбываешь, — фыркает Намджун, снова переводя взгляд на экран с определённой ухмылкой. — Ты, что, я? Это я тут эксперт по неудачным отношениям.       — Ах, перестань, — и Чонгук закатывает глаза. — Тебе было семнадцать, хён. Ты был тупым ребёнком.       — Но я до сих пор не могу забыть его. Это странно? — и, устало стягивая с переносицы очки-половинки, тот массирует веки. — Странно до сих пор быть влюблённым в фантом человека, на которого запал ещё будучи подростком?       — А это уже моя тема, — буква «Т» призрачно жжётся на пальце, но Чонгук упрямо игнорирует это ощущение: они срывают бабки прямо сейчас, а о Тэхёне он подумает (пострадает) несколько позже. — И, поверь, нет, не странно.       — Но обрекает на муки и саморазрушение, — вставляет свои пять копеек Хосок. — Как говорил в своё время Владимир Леви: причина несчастной любви к другому — несчастная любовь к себе. Вы должны полюбить себя, детки, и перестать себя наказывать за те вещи, над которыми вы двое давно не властны.       — Ты сейчас себя утешаешь или нас двоих? — интересуется Намджун с насмешкой.       Чон-старший смешно выдувает воздух между губ, а потом, демонстративно посмотрев в кошелёк, стонет негромко:       — Налей бомжу виски. Очень надо.

***

      Он привык добиваться всего самостоятельно, с самого раннего детства идя наперекор судьбе, игнорируя плевки в спину и сотни насмешек; здесь всё в своё время, кажется, было: и ухмылки в духе «Папенькин сынок», и «Получил всё и сразу», и едкое «Наследничек» — он через всё это умудрился перешагнуть, отмахиваясь от окружающих людей, словно от назойливых мух, даже не стараясь утверждать очевидные вещи, например, что Гарвард сам себя не закончил или же что успешные бизнес-контракты на крупные суммы в зелёных* заключились не по мановению волшебной палочки. К своим тридцати пяти годам он, стоя у руля «Kim Enterprises» как три года, ни о чём не жалеет: приоритеты были расставлены ещё в далёкие двадцать, когда только учился то ли выживать, то ли жить, и ничто, кроме мнения собственного отца — человека в мире бизнеса крайне весомого, его не волновало особо, а тот всегда говорил этим гиенам в совете директоров, что его единственный сын крайне талантлив и имеет особую чуйку и хватку, с которыми рано или поздно придётся считаться. И даже если Сокджин не поднимался с низов, имея финансовую подушку и прекрасное медицинское образование** и манеры, он никогда не позволял себе брать больше, чем того заслуживает — в этом смысле он искренне верит, что с характером ему повезло, как и, впрочем, со стажировочным местом, куда он попал сразу после школы, взяв gap year*** для чёткого понимания вектора направления деятельности. В тот стажировочный год он укрепился в себе, как в возможном будущем специалисте, и без всякого промедления принял решения пойти изначально на челюстно-лицевого хирурга в Гарварде, а после, вернувшись в Сеул и начав работу в бизнесе родителей, поступил заочно на экономический факультет Университета Корё. Вся его жизнь была до минуты расписана, и к тридцати годам Сокджин был не просто экономистом, который в совершенстве владел английским и немецким языком, но и не практикующим врачом, имеющим то отличное образование, которое помогало бы разбираться в тонкостях огромного семейного дела: «Kim Enterprises» известна тем, что объединяет в себе несколько бизнесов, так или иначе связанных с поддержанием человеческого здоровья, держа под своим крылом сеть частных медицинских клиник по Южной Корее, салонов красоты и СПА-комплексов в том числе и на Чеджу, а также люксовых фитнес-залов. Первые зачатки столь обширной корпорации заложил в своё время ещё его дед, но делал он упор в основном непосредственно на медицину такую, какова она есть: под его руководством были построены первые десять клиник, которые стали востребованными из-за высокого качества услуг пластической хирургии по сравнительно приемлемой за такие тонкие услуги цене, а о-дедушка взял на себя обязанность заложить первые СПА-комплексы. Так и повелось: альфы всегда стояли у руля медицинского обслуживания (отец открыл непосредственно фитнес-залы, папа — салоны красоты, которые пользовались отличным спросом), а омеги предпочитали заниматься вопросами красоты, и корпорация развивалась стремительно, постепенно захватывая невероятное количество территорий — всё больше популярных корейских медицинских фирм становились дочерними, всё больше людей приходили к ним для того, чтобы обратиться к услугам высококвалифицированных врачей, которые на постоянной основе повышали свои навыки на различных симпозиумах, которые оплачивались непосредственно главным руководством, так как «Kim Enterprises» всегда стоит на защите качества и предлагает самое лучшее обслуживание, больше такого Вы нигде не найдёте.       Ироничен тот факт, что отец, всю свою жизнь положив на то, чтобы дать другим людям здоровье, сгорел от рака желудка стремительно — и Сокджин, входящий в совет директоров и в тридцать два контролирующий значительную часть головного офиса, всё равно был не готов к таким поворотам даже в последние месяцы жизни родителя, потому что был уверен: не справится, даже с учётом того, что всегда был в курсе дел бизнеса, особенно в университете не позволяя себе расслабиться и работая по удалёнке, потому что это было именно тем, что называется смыслом жизни. Единственное, в чём нельзя сомневаться: его родители вырастили достойного отпрыска: никто никогда не мог упрекнуть Сокджина в отсутствии манер или же в хамстве, напротив, он всегда оставался расчётливым, прохладным и вежливым — непробиваемым, и это очень помогло ему в тот самый момент, когда он решил начать политику расширения бизнеса и устремился к рынку Японии. Всё шло по плану: огромный роскошный особняк за чертой Сеула в благополучном районе, бассейн, персонал и даже собака — этакое колесо Сансары было запущено и не требовало его постоянного присутствия в головном офисе, что позволяло изредка выдохнуть вечером с бокалом хорошего бургундского и книгой на заднем дворе.       Но до определённого момента, как это обычно бывает в дурацких слезливых дорамах, которые он обычно включает фоном, пока работает в своём кабинете. В конце концов, рано или поздно должно было выстрелить: на тот момент ему было тридцать четыре, он всё ещё был чертовски хорош собой (как хорош и сейчас), словно чёртова реклама «Kim Enterprises», и он был погружен в дела корпорации практически полностью — оставались нюансы, которые требовали решения, такие, как, например, встреча с поставщиками оборудования и лекарств. Личная, потому что Сокджин хотел знать, с кем работает, поговорить с каждым и в итоге делать какие-то определённые выводы, потому что это, чёрт, бизнес, и продаться может до абсолютного каждый, и поэтому он принял отличное, на его взгляд, решение: арендовал Millennium Hilton Seoul и пригласил на встречу всех бизнес-партнёров с семьёй ради прекрасного светского торжества с настоящей увеселительной программой, длиной в целых два дня.       Они встретились случайно. Его отец является одним из главных поставщиков медоборудования, и, возможно, реши Джин встретиться с Ким Тэяном в более формальной обстановке, он бы упустил то самое важное, что построило всю его жизнь наперёд, кажется.       То самое, что называют ни больше, ни меньше, но истинной любовью, и имя у его, такой единственной, тоже прекрасно, как прекрасны те чувства, которые в нём пробудились.       Тэхён.