Vultures

g-eazy feat. anna of the north — pick me up

      Начинать с нуля было сложно.       Оказавшись в другой стране, в чужом городе, среди абсолютно незнакомых людей да ещё и под постоянным конвоем, он чувствовал себя крайне неуютно, потеряно и отрешённо, но в истерику с первых шагов по рукаву самолёта себе впадать запретил: совершенно не время, а слезами здесь, к сожалению, никак не помочь, — ничем не помочь, если честно, потому что всё то, что случилось, является ни больше ни меньше, но чередой страшных для его сознания событий, не говоря уж о том, что, опираясь на ощущения, из его груди будто бы вырвали сердце и в пыли растоптали. Он абстрактно думал об этом весь перелёт, на паспортном контроле, пока получал багаж и даже на заднем сидении очередного безликого «Мерина» с японцем-водителем за рулём думал тоже, не в силах принять действительность до самого конца: его жизнь оказалась разрушенной, а он в ней — потерянно стоящим над обломками того, что было дорого сердцу. Он старался не давать себе мыслить в направлении адаптации — многие дети, которые лелеют мечту поступить за границу, без должной поддержки в лице родительского гнезда чувствуют себя абсолютно потерянно, и большой процент этих многих по этой причине в итоге возвращается домой, но он и этого тоже оказался лишённым: не было для Тэхёна в его шестнадцать понимания хуже, чем то, что его собственные родители вышвырнули его вон на шею чужих людей, которых он ни разу даже не видел, и дома не ждут, потому что приняли решение, что порознь им будет лучше. В другой стране, в чужой среде с неродным языком и без любимого человека Тэхёну будет лучше, да вот только самого Тэхёна забыли спросить и дать ему ещё один шанс отказались, и от этого было чертовски горько в душе, потому что нет ничего хуже, чем предательство самых близких людей — семьи. В Токио он не мог прийти домой и спросить совета у Ната, как поступить, в Токио, столкнувшись с трудностями, ему было бы некуда идти, и если Сеул казался чужим, но он хотя бы является столицей Кореи, то Токио...       Это Токио. И, кажется, именно тогда, в машине, до Тэхёна дошло, что настало время взрослеть: шутки, блять, в сторону, его привычная жизнь развалилась, рассыпалась и развеялась по ветру, и настало время начинать всё с самого начала — нет, даже не так, настало время впервые строить свою жизнь по-другому.       Без Чонгука? — и от этой мысли, сука, в груди заболело.       — Господин Сато договорился с Вашим отцом, Тэхён-сама, — произнёс тогда, как Тэхён думал, просто водитель, но позже узнал, что Ямамото-сан,— альфа тридцати лет, — это его личный конвоир и новый телохранитель с прекрасным образованием, красивым, в принципе, лицом и отличными физическими данными. Не идиот, в общем, и собой хорош. — Не знаю, что с Вами случилось, но хочу сразу озвучить: Ваш новый мобильный телефон будет прослушиваться, финансовые расходы будут контролироваться, а социальные сети — просматриваться на постоянной основе, — если бы этой новостью он удивил хоть немного, Ким бы непременно вздрогнул или бы, например, разрыдался, но нет: лишь только кивнул и перевёл апатичный взгляд за окно, наблюдая за дневным, кишащим людьми Сибуя, который они проезжали в тот самый момент. Он не знал ни точного своего адреса, ни адреса школы, в которую предстояло переводиться: только лишь то, что ему сняли квартиру в Гинзе, и на постоянной основе в ней будут жить повар, домработник и телохранитель — все омеги, кроме последнего, но он и помыслить не мог, что этот молодой импозантный альфа за рулём им и является.       Тэхён смотрел на Токио за окном. Большой, негостеприимный — или ему это только казалось, и понимал: настало время реально взрослеть, несмотря на то, что больше всего на свете хотелось разрыдаться из-за сквозящей дыры в груди, на рваных краях которой было высечено простое «Чонгук», — то самое, из-за чего в нём будто всё умерло.       То самое, ради чего хотелось жить, как никогда сильно, — хотя бы ради того, чтобы когда-нибудь вернуться в Сеул, найти и прижаться к чужой груди в надежде, что любил всё это время столь же сильно и не забыл.       Всё, о чём Тэхён думал десять ёбаных лет назад, в тот самый момент, когда зашёл в просторную светлую квартиру с панорамными окнами, — это Чонгук.       Всё, о чём Тэхён думал десять ёбаных лет, полных ошибок, — это Чонгук.       Всё, о чём Тэхён будет думать до самой, блять, своей смерти — это Чонгук.       Один лишь Чонгук.       Навсегда только Чонгук.

***

      Наступило время взрослеть, понял Тэхён в свои шестнадцать в первый же школьный день: там было правда красиво, двор большой, школа элитная и в ней учились только омеги — все друг на друга похожие в дурацкой коричневой форме, и ему претила мысль о том, что он в то время сливался с общим фоном... или же нет, потому что в тот самый момент, когда он, сопровождаемый Ямамото Акихико — своим телохранителем — впервые шёл по школьному двору аккурат к зданию, то заметил, что ловит флешбэки, — на него смотрели, кажется, все абсолютно, шептались, провожали глазами, и это казалось настолько знакомым, что даже проскочила мысль о том, что вот-вот из дверей с японскими иероглифами выскочат три раздолбая, один из которых улыбнётся ему широко-широко, чтобы сбежать вниз по ступеням, обнять и прижать к себе — не скрываясь, так, как они не могли позволить себе последнее время. Но не выбежал бы, остался там, в Корее, — и от этой мысли Тэхён едва видимо сморщился, чувствуя, как рану в груди разъедает, но заставлял себя идти вперёд, к кабинету директора, чтобы познакомиться и получить свой учебный план, который мог бы позволить нагнать остальных по программе.       В Токио теплее, чем в Сеуле, но ветер дул холодный, — он навсегда запомнил тот блядский ноябрь, аномально тёплый, но и чёрт с ним. Ему было пиздец тяжело: он никогда не учил японского, из книг читал лишь переводы и особо не интересовался культурой, потому что банально не ожидал, что эти знания могли бы ему пригодиться хоть когда-нибудь, но пора взрослеть, — и если в своей первой школе он был лидером той самой компании, которую все ненавидели, но с которой все хотели дружить, а во второй всё пошло по хую из-за того, что он был слишком принципиальным, слишком вспыльчивым и в ней был Чонгук, то здесь... был шанс на то, чтобы всё изменить, вернее, чтобы сделать всё правильно, но что такое, блять, правильно? Любить, говорят, правильно, быть любимым — тоже, стараться быть лучше — определённо, но всё это привело его к тому, где он прожил несколько коротких лет, длиною, кажется, в вечность, и он совершенно запутался, а ещё старался не думать, что на момент первого школьного дня он был в Токио уже целых двое суток, а родители ему даже не позвонили, хотя Акихико отчитался, что его новый номер был выслан им, а денежный перевод от отца на ближайший месяц был получен и переведён ему на новую карту.       Вот тебе и семья, подумал Тэхён у двери в здание, а потом принял простое решение, которому следовал оставшиеся, в принципе, годы обучения: мало с кем контактировал, общался сугубо по учёбе, всё в себе держал и никогда, знаете, никогда не ныл и не плакал, привыкнув к ощущению постоянной пустоты в груди, той боли, что с годами сделает с ним то, что сделает, и чёрт его, конечно, знает, правильно ли он поступал в определённые моменты своей жизни, но ошибался и ошибался до страшного. Накрывало, естественно, его не по-детски, просто невероятно разматывало, но только в тишине его комнаты и только в те моменты, когда он видел несколько пустых, свежих профилей, которые отправляли ему заявку на подписку в «Инстаграме», и их ники он помнил, сука, наизусть: peach_and_sprite, j_0109, j_hatetokyo — не узнать его, дурака, было сложно, но заставить себя отклонить эти запросы — ещё тяжелее.       Но хуже всего было в тот самый момент, когда Чонгук бросил пытаться. Это случилось ближе к выпускным школьным экзаменам, Тэхён уже говорил по-японски, мягко говоря, хорошо, постоянно задрачиваясь с репетиторами, чтобы банально понимать всё на уроках с первого раза, а не получать английскую или корейскую версию школьной программы по электронке, и уже учился наравне со всеми другими омегами, по-прежнему держа колоссальную дистанцию: его не особо любили, но не третировали, и это было нормальным, но ровно до того самого момента, пока в запросах на переписку он не увидел никнейм, который, был уверен, навсегда исчез для него в просторах сети, и это было...       Слава богу, дома. Это было, блять, дома, потому что если бы буря настигла Тэхёна в школе, то он бы не выдержал — собственно, он и не выдержал, и именно это стало спонсором его самой главной японской ошибки, но, блять...       Блять. iamyourhope: привет, тэхён. надеюсь, у тебя в японии всё хорошо, очень сильно надеюсь, и не хотел бы, чтобы моё сообщение как-то выбило тебя из повседневной колеи, надеюсь, этого не случится. но я правда хочу, чтобы ты был в порядке после него, да и в принципе: ты всегда был классным парнем и заслужил того, чтобы жить спокойно, вдали от нас и того пиздеца, который нас окружал. возможно, твой отъезд был правильным, клянусь, мы еле выбрались живыми из той заварушки, ну, надеюсь, ты помнишь. я просто хочу сказать тебе, что чонгук перестанет преследовать тебя в соцсетях. мы поговорили об этом, и он понял, что тебе от этого может быть не очень комфортно, если вдруг эти воспоминания для тебя все ещё болезненны, потому что для него, если честно, очень, но речь не об этом. я знаю, что он не сможет тебе написать, не хочет, чтобы у тебя были проблемы из-за его сообщений, поэтому пишу тебе я: он сожалеет, что в своё время доставил тебе неудобства, потому что не подумал о такой стороне вашей с ним (или только его, повторюсь) ситуации, и надеется, что ты не злишься на него за это. мы помним о тебе, тэтэ. всегда будем помнить. пожалуйста, не отвечай на это сообщение.       И после этого его нахуй размазывает. Тэхён тем вечером кричит так громко в свои восемнадцать, его выворачивает наизнанку к чёртовой матери, а ещё он не просто рыдает, он воет от боли: рана в груди, с которой он привык жить, открывается, кровит и гноится, ему невыносимо на физическом уровне, а ещё — хочется сдохнуть, и он счастлив в тот самый момент, что отпустил домработника с поваром на ночь отпраздновать какой-то там японский грёбаный праздник, потому что это было так больно, что его почти вырывает.       Но на крик в комнату влетел Акихико, и это было той самой японской ошибкой: телохранитель растерялся, видя своего господина таким, — за два года в Токио Тэхён показал себя человеком сдержанным, вежливым и, казалось бы, совершенно бесчувственным, и в тот момент слабости и нервного срыва он откровенно пугал, потому что весь его негатив бил наотмашь своей искренностью, и это было... невыносимо.       В ту ночь Тэхён ему всё рассказал. О своих друзьях из блядского Тэгу, о Чонгуке, которого всем сердцем любил, любит и будет любить всю свою жизнь, Чонгуке, который разбил его жизнь на легкомысленное «до» и невыносимое «после». У Тэхёна мозг протекал, он бился в ужасной истерике, в комнате удушающе пахло лимоном от переизбытка эмоций, и волосы, окрашенные в чёрный, постоянно падали на тёмно-карие глаза, в которых голубых линз не было уже безбожно давно. Это был перелом, у него дрожало крупно всё тело, он был убит, разбит, раздавлен этим дерьмом и... просто нуждался. Возможно, в общении, возможно, в какой-никакой, но всё-таки силе или же просто контакте, — родители звонили только по праздникам и никогда не приглашали домой, не приезжали и сами, будто бы не хотели его видеть (Натаниэль хотел, это слышалось, но отец запрещал, что очевидно) и знать. Тэхён в себе, в ощущениях в тот поздний вечер откровенно запутался, всё, что понимал — ему нужен хоть кто-то, а Акихико, зрелый, терпеливый и умеющий слушать, в то мгновение был рядом, и на его красивом лице промелькнуло что-то такое, что позволило омеге даже в таком состоянии понять один факт: его собственный телохранитель к юному господину был неравнодушен.       Тэхён посмотрел на него. Прямо в глаза. Охрипший, трясущийся, в дурацкой растянутой домашней футболке и джинсах он посмотрел на Акихико, шмыгая носом, прямо глаза, чёрт, в глаза, и увидел в чужих напротив такую искреннюю боль за всё то, что ему пришлось пережить, что лёд, к чёрту, тронулся, не дал шанса прыгнуть на берег, потому что уже через секунду юный Ким обнаружил себя на чужих сильных коленях, а ещё через пару десятков минут изгибался на простынях собственной постели, чувствуя, как накрывает от ощущения чужого члена глубоко внутри: в тот момент он не думал, только цеплялся голыми ногами за чужую спину и позволял себя целовать — глубоко, безумно, бездумно, но не ощущал ничего, кроме пустоты, той самой, которая со временем стала его постоянной спутницей в плане межличностных взаимоотношений в принципе, первый раунд боя с которыми начался непосредственно во время оргазма.       Акихико был первым после Чонгука — Тэхён ощущал себя мерзко, предателем и наутро пытался отмыться от этого невыносимого чувства, как, наверное, пытался и сам Ямамото, потому что, несмотря на красоту, ум и внутреннюю зрелость, его господин всё ещё оставался несовершеннолетним что в Корее, что в Японии, в то время как самому альфе было уже тридцать два.       Акихико был первым после Чонгука, а после вторым, третьим, четвёртым и пятым — Тэхён в этой боли своей слетел с тормозов напрочь, и не осталось ни одной горизонтальной поверхности в этой квартире, где его бы не трахали, не осталось ни уголка, где ему не шептали тихое «aishiteru», которое после сменилось на абсолютно не трогающее «ore wa omae o zutto aishiteru»******. Тэхёну было восемнадцать, но даже тогда он понимал, что их отношения не просто односторонние, они бесперспективны, беспочвенны, бесполезны.       Но он нуждался. На самом деле, невыносимо — в Чонгуке, немного — в понимании и поддержке, и совсем каплю — в избавлении от безграничного чувства одиночества, которое затопило его с головой за два года. Тэхён в объятиях взрослого мужчины горел, без зазрения совести делал ему минеты, которым его научили два года назад, и ему было плевать, что между ними разница в возрасте.       Но оказалось не наплевать, кто бы мог подумать, отцу. Он так и не узнал, откуда тому стало известно об их связи, но просто в один прекрасный день на смену Акихико пришёл другой телохранитель — Танака, который на вопросы о Ямамото-сане не отвечал ничего, просто откупившись раз одним только «Он Вас больше не побеспокоит, Сато-сан не любит, когда его подставляют и очерняют в глазах добрых людей», и самым страшным было не то, что человек пострадал (стопроцентно), а то, что Тэхён... не почувствовал даже и жалости.       Ему было плевать на то, что будет с его жизнью, — тот момент отчётливо ему показал, что она всё равно контролируется, и он не видел более смысла для того, чтобы пытаться перечить: покорно переехал в особняк Сато в пригороде Токио под непосредственный контроль и на последние несколько месяцев обучения в школе, а после этого подал документы в Оксфорд на факультет политики и международных отношений, — Натаниэль во время одного из редких звонков рассказал, что отец хотел бы видеть его на экономическом факультете, но ему удалось отговорить мужа, помня, что сыну куда больше импонировали гуманитарные направленности. В Оксфорде, говорил ему Нат, будет здорово — к выпуску, получается, Тэхён будет владеть корейским, английским, японским, французским и немецким — два последних он решил брать как первый и второй иностранные, а жить будет с родственниками папы, и это чудесный расклад.       Тэхён тоже так думал в свои девятнадцать, сидя в самолёте до Англии, но также знал и одно: ни в Сеул, ни в Токио он ни за что не вернётся — не хочет видеть больше всех этих людей, и нужно постараться зацепиться непосредственно где-нибудь в Лондоне и никогда больше не думать. Отца он, ясен хер, разочаровал во всех смыслах этого слова: наверное, немного неприятно понимать, что сначала твоего сынишку трахал малолетний бандит, а после — взрослый мужик, который, вообще-то, должен был его от этого уберечь. Он не планировал встречу с горячо любимым родителем в ближайшем будущем, ладно, окей, совсем не планировал — к чёрту. У него было время, пока он получал вышку, после — обязательно магистратура, и если не найдёт варианты, то и аспирантурой прикрылся бы — совсем не проблема, учёба, все дела.       Но всё покатилось к хуям в его двадцать три, когда он только успел получить диплом бакалавра, — покатилось сразу же после одного звонка, где на другой стороне линии был голос отца, который звучал хлёстко, жёстко и не терпел никаких пререканий:       — Ким Сокдон, владелец «Kim Enterprises», компании, от которой, как ты знаешь, зависит сейчас вся твоя жизнь, скончался от рака желудка, — без всяких приветствий сообщил Тэхёну Тэян, и младший Ким на это только бровью повёл, выдыхая дым из лёгких прямо в окно очередной безликой квартиры, которую снял ещё в свои двадцать (конечно, с охраной, которую ему подобрали), чтобы не напрягать своим присутствием ту часть своих родственников, которые носят фамилию Беррингтон.       — И что мне теперь делать с этой информацией?       — Его преемник и родной единственный сын — Ким Сокджин — стал новым гендиректором корпорации, и через месяц устраивает приём в Millennium Hilton Seoul, куда вместе со своими семьями приглашены все крупные представители всех сотрудничающих с корпорацией фирм. Например, я, — сообщил отец. Тэхён же перед ответом затянулся ещё раз:       — Так, и? Ты позвонил мне похвастаться?       — С семьями, Тэхён.       — А мы семья? Я тебя семь лет в глаза не видел, как и Натаниэля, — ровно ответил на это омега. — Вроде бы как вы не стремились пообщаться со мной.       — Это не телефонный разговор. В любом случае, билеты уже куплены, через две недели ты вылетаешь в Сеул, чтобы быть вместе с нами на этом приёме, — и младший Ким почти роняет сигарету из рук от глубины шока, который поражает в самое сердце: это же надо, сука, почти десяток лет бегать от призраков прошлого, чтобы в итоге тот, кто разрушил всё его существо, щелчком пальцев вернул его туда, с чего всё начиналось.       Не бывать тому, и он обратил внимание, что руки начали крупно дрожать, похолодели, а в груди, блять, поселилось, нет, не так — проснулось, робко подняло голову чувство, которое за семь лет не затихло, но затаилось, а дыра в груди начала мерзко ныть, как бы подталкивая к тому, чтобы дать согласие. Но надо бороться: нельзя, чтобы всё это — всё это — в итоге пошло прахом.       — Я не полечу в Сеул, — процедил Тэхён, и да, голос не дрожал, не срывался.       — Это не обсуждается, — ровно ответил отец. — Ты полетишь, даже если тебя придётся вырубить для того, чтобы привезти в аэропорт. Я могу это устроить. Хочешь?       Тэхён не ответил. Хмыкнув, Тэян повесил трубку, не прощаясь.

***

      Это было... неплохо. В том смысле, что, несмотря на разрывающие изнутри противоречивые чувства, — надежда увидеть Чонгука и одновременно желание сбежать подальше, например, обратно в Англию, где он уже успел подать документы в магистратуру, — Тэхён не чувствовал себя в Корее так, будто он чужой: да, Сеул изменился, стал ещё более динамичным, ещё более модернизированным и искренне поразил количеством рас на улицах, но он всё ещё казался знакомым, возможно, обманчиво, как казался знакомым тихо плачущий от счастья рядом на заднем сиденье машины Натаниэль, который приехал встречать его в аэропорт, — Тэхён был уверен, что вырваться обратно пораньше будет сложным хотя бы из-за папы, потому что тот не захочет его отпускать, слишком много уже рассказал и сказал, слишком крепко обнимал, не чувствуя ни толики ответной радости. В первый же день, пользуясь тем, что отца не было дома, папа посмотрел на него со слезами в глазах и сказал лишь:       — Ты меня никогда не простишь.       А Тэхён просто ответил:       — Да, никогда. Но это не значит, что я тебя ненавижу, — я уже не подросток, а ты всё ещё являешься тем, кто родил меня и попытался меня воспитать, пусть и выяснилось в итоге, что родитель из тебя, мягко говоря, так себе. Ты никогда не будешь тем человеком, к которому я буду испытывать глубокую привязанность, как никогда не будешь тем, кого я буду считать своим папой. При живых родителях я сирота, подумай об этом на досуге — или нет, лучше не думай, потому что исправлять уже давно нечего, — и поднялся к себе в старую спальню, где застыл, привалившись к двери изнутри, пронзённый целым ворохом воспоминаний: в ней не изменилось ничего абсолютно, видно, что сюда заходили только с целью уборки, — даже оставленная впопыхах на трюмо косметика стояла там, где он и оставил её, только срок годности уже давно кончился. Но не факт равнодушия родителей уничтожил Тэхёна изнутри в ту секунду, не от этого жгло глаза, а из груди рвался крик — причина, она одна навсегда, и, глядя на эту комнату, он не видел в ней того себя, который одним хмурым утром проснулся перед первым днём в новой школе, нет.       Он видел их двоих, и это казалось таким реальным, что хоть на колени падай и вой.

«— Это так подходит тебе. Весь этот интерьер. Он будто всё о тебе рассказывает. — Почему? — Не знаю, но… Это красиво, но не вычурно. Легко и воздушно. Ты точно такой же. Очень красивый внешне, но внутри — самый прекрасный. Не такой, как другие. И всегда таким будешь.» «— Ты только не злись, но я, кажется, люблю тебя, Чон Чонгук. — Мне никто, кроме родителей в детстве, никогда не говорил таких слов.» «— Я тоже люблю тебя.»

      Тэхён тогда думал, что привык не жить, а существовать день, блять, ото дня — и это правда, наверное, потому что да, так и есть: дышать с непрекращающейся болью по Чонгуку уже было привычным, но умирать снова он не был готов, не тогда, когда в душе расцветает надежда, что он всё ещё живёт там, где и жил, что можно попробовать...       На самом деле в тот же день он едет к его дому и даже ловит их соседа по лестничной клетке на крыльце, интересуясь той взбалмошной семьёй Ким-Чон, однако престарелый омега лишь улыбается грустно, чтобы сказать:       — Ты же мальчик Чонгука? Я тебя помню, ты был блондинчиком. Чонгук и Намджун давно съехали, с родителями отношений не поддерживают, к сожалению. Никто не знает, где они, ничем не могу помочь тебе, малыш.       Что же.       — Ладно, спасибо, — вырвалось шёпотом.       Попытаться действительно стоило.

***

      В день встречи в Millennium Hilton Seoul Тэхён чувствует себя на редкость паршиво — морально, конечно же, потому что весь этот фарс его утомил: изображать из себя примерную семью он посчитал верхом лицемерия, но выбора ему никто не оставил, а жить в этом аду ещё какое-то время казалось апогеем пиздеца — отец к нему относился ровно как к пустому месту, ни словом, ни делом не напоминая о том, что он в курсе всех любовных утех своего единственного сына, но в какие-то моменты Ким-младший даже осаживал себя несколько загодя, справедливо понимая, что насмешливое «Да, задница ёбана, и не одним хуём» в ответ на нечитаемый ледяной взгляд со стороны любимого родителя звучал бы хорошо и по-бунтарски, однако в то же время — по-детски, а накалять обстановку ещё больше откровенно не стоило. Всё, о чём грезил — это вернуться в Англию, в свою пустую небольшую квартиру с евроремонтом, и не видеть никогда больше этих двух лиц, на которые его собственное так откровенно похоже, поступить в магистратуру и не париться о том, что нужно выглядеть так, чтобы Натаниэль остался доволен его внешним видом. Тэхён всегда был ухоженным, но в двадцать три не штукатурил себе лицо так, как в шестнадцать — не было ни необходимости, ни желания, в то время как Нат настоял на профессиональном визажисте, который сопровождал бы омег все два дня встречи, потому что «Престиж» и «Там очень много выгодных партий». Задница чувствовала что-то неладное: в том смысле, что предчувствие было крайне дерьмовым, и что-то подсказывало, что ему откровенно не стоило бы ехать туда, куда его тащат, но, блять, он уже здесь, а с отца станется не платить за обучение, и поэтому Тэхён с небрежной завивкой, накрашенный, дорого одетый в чёрный костюм-тройку с неброскими серебряными узорами, предстал в роскошном зале отеля уже этим вечером, стоя по левую руку от отца. Здесь было всё, что вызывало отторжение: пафос, сливки общества, наигранный смех, живая музыка — он не знал, как выглядит этот Ким Сокджин, и глазами искал кого-то очень чопорного и безмерно усталого, потому что владеть огромной корпорацией не только прибыльно, но и чертовски заёбывает, а потому был удивлён появлению перед ними молодого мужчины в белом костюме-двойке, бабочкой в тон, но с чёрной рубашкой: он был улыбчив, мил и, да, красив до одури, если быть до конца откровенным. Пожалуй, Тэхён никогда прежде не видел настолько потрясающих альф: пухлые губы, ровная кожа — Ким Сокджин выглядел очень расслабленно, будто бы сошёл с глянцевой обложки, а не вышел из какой-нибудь переговорной этим утром, заключая очередной контракт на миллиарды долларов, и на его фоне отец с его пафосной манерой держать себя явно проигрывал даже с этим поклоном в девяносто градусов. Натаниэль повторил за Тэяном, почтительно бормоча «Доброго вечера, хённим, спасибо за столь великодушное предложение посетить данное мероприятие».       Тэхён остался стоять, отделавшись лёгким кивком головы, — не потому, что нахал, а потому что этот молодой альфа напротив, казалось бы, и сам был против подобных манер здесь и сейчас, и удостоился взгляда, в котором легко распознал интерес: такое выражение глаз ему было хорошо знакомо, и он понадеялся, что никто из родителей не заметил этого, иначе ситуация могла оказаться на грани краха — стоит им понять, что Ким Сокджин заинтересовался личностью их сына, как того сразу же выставят на продажу, как хорошую породистую лошадку, и о Лондоне можно забыть. Поэтому лицо Тэхёна осталось бесстрастным, на легко, почти незаметно вскинутую тёмную бровь он не отреагировал ровным счётом никак, а взгляд на полных губах, изогнувшихся в лёгкой авантюрной улыбке, задержал не дольше, чем было положено. Приём тёк своим чередом: к Сокджину подмазывались все абсолютно и во всех смыслах этого слова — омеги перед ним лебезили по понятным причинам, и это было смешным — Тэхён откровенно скучал весь первый вечер, наблюдая за этим цирком, и невольно раз за разом возвращался мыслями к образу шестнадцатилетнего темноволосого мальчишки с сильно отросшими волосами, широкой улыбкой со слегка выпирающими передними зубами и дурацкой татуировкой на лобке. Тэхён изменился, но чувства к Чонгуку остались всё теми же; Чонгук тоже наверняка изменился, но помнит ли он о том, что где-то там, на земном шаре, тоже существует тот, кто без него, альфы со стойким запахом апельсина и шоколада, не мог все эти годы? Сердце подсказывало: Чонгук тоже в Сеуле, всё ещё здесь, но не факт, что ждёт и надеется, и если бы тем вечером Тэхёна спросили, почему он уверен в этом, омега бы развёл руками в беспомощности.       Он мало ел, почти не пил дорогого шампанского — не больше двух или трёх бокалов, и ушёл к себе в снятый за счёт корпорации номер сразу же, как только позволили приличия. Но что удивило, так это стук в дверь и тактичный гостиничный работник на пороге, который извинился за беспокойство в столь поздний час и спросил:       — Вы господин Ким Тэхён?       — Да, это я, — недоуменно нахмурившись, ответил тот, всё ещё не до конца понимая, что происходит: он только вышел из душа, заранее усталый перед завтрашним марафетом, — визажист должен был приехать к девяти утра, а завтрак — подан в зале в одиннадцать — и недоумевал, по какой причине он понадобился работнику отеля, но тот, кивнув, уже через мгновение ответил на все вопросы, выкатив на порог небольшую аккуратную тележку с двумя бутылками игристого вина в таре со льдом и огромнейшим букетом роскошных роз:       — Господин Ким Сокджин велел передать Вам этот скромный подарок и попросил дождаться его через час.       Неприятно. И чертовски опасно.       — Передайте господину Ким Сокджину, что я не похож на шлюху, которая раздвинет перед ним ноги за две бутылки, пусть и «Dom Perignon», и вонючий веник в красивой обёртке. Спокойной ночи.       Гостиничный работник кивнул, всем видом показывая, что явно попал, но Тэхёна это волновало до безбожного мало: он закрыл перед ним дверь и немедленно рухнул на кровать, пытаясь осмыслить весь пиздец ситуации, — чёртов Ким Сокджин заинтересовался им ровно настолько, чтобы немедленно перейти к активным действиям, с места в карьер, и это плохо, до безумия плохо, это ставило под удар Лондон и открывало перед ним возможную перспективу остаться в Сеуле — в одном городе с человеком, которого Тэхён жаждал увидеть больше всего на свете, но при этом не хотел этого столь же сильно, потому что ему до истерики страшно.       Но он пришёл тем вечером всё же: на губах — удивление, потому что на открывшем чёртову дверь Тэхёне были только халат и маска равнодушия, и не было никаких приветствий, только обрывистое:       — Я стою перед Вами в таком виде не потому, что хочу Вас, а потому что мне действительно наплевать на то, что Вы можете обо мне подумать. Вы работаете с моим отцом, не со мной, и Вы нарушаете моё личное пространство, а ещё — пытались купить меня, хотя даже меня не знаете. Это низко, Сокджин-щи.       — Я вовсе не пытался купить Вас, Тэхён-щи, — улыбка Сокджина из насмешливой стала удивлённой в тот день.       — Меня пытаются купить всю мою жизнь. Вся она — один большой магазин. Я эксперт в этом.       — Но, тем не менее, я не хотел, чтобы Вы так подумали: я всего лишь хотел обратить Ваше внимание на себя этим поступком, не более. И пообщаться. Вы показались мне интересным.       — Моя внешность показалась Вам интересной, Вы хотели сказать?       — А Вы категоричны.       — Нет, я просто научен жизнью, Сокджин-щи, — и вздрогнул, когда альфа сделал шаг ближе и, склонив голову, заглянул прямо в глаза:       — Я прошу Вас всего об одном разговоре, Тэхён-щи. И если Вы останетесь незаинтересованным, то, клянусь, я больше не потревожу Вас.       Возможно, Тэхён действительно слабый или дешёвый. Возможно, Ким Сокджин — чересчур обаятельный. Не исключено, что два варианта, как минусы, дали один большой плюс, но из номера омеги тот вышел только под утро — между ними не было секса, но интерес — очевидный, что странно: сердце Тэхёна всё ещё было занятым, оно всегда будет занято, но это, блять, как и в прошлый чёртов раз — просто попытка забыть или же притупить боль.       Он об одном только забыл: последний раз, когда его обуяли столь глубокие эмоции, ему было всего восемнадцать, а отдался он простому телохранителю, а тот человек, который вышел от него уже с первыми лучами восходящего солнца, мог позволить себе половину Сеула, а ещё — сделать так, чтобы он никуда никогда не летел.

***

      Тэхён хотел улететь немедленно, сразу же на следующий день после того, как закончится приём в Millennium Hilton Seoul, но беда пришла ожидаемо и в лице звонка Ким Тэяну от Ким Сокджина с вопросом, не мог бы тот ослабить жёсткий контроль над собственным сыном и позволить ему поужинать вместе с ним вечером — и это было возмутительно, унизительно, не только то, что Сокджин узнал о Тэхёне всё, но и факт только, что в двадцать три года его у отца-тирана буквально отпрашивают, раскрывая свои намерения. Тэян загорелся идеей, поделился с мужем, и для Тэхёна наступила самая тяжёлая в жизни пора: Натаниэль всеми силами пытался навязать сыну своё общество, чтобы прополоскать тому мозги по поводу перспективности того самого Ким Сокджина — это ни больше ни меньше, но принц современности, с ним все дороги открыты, и пусть с Джином (он попросил себя так называть) было интересно отужинать (его буквально выгнали из дома на это свидание с невероятным потоком угроз), Тэхён чувствовал себя отвратительно просто от факта того, что, кажется, его планам настал полный крах. Если он уедет учиться в Лондон, ему никто не будет покрывать дорогое обучение, а если он не уедет — подложат под гендиректора «Kim Enterprises» и ещё ноги раздвинут, сказав приветливо «Суй в него член, мы подержим». Тэхён осознал, что он в полном дерьме, почти сразу, но спустя неделю ежевечерних встреч с Ким Сокджином отец вывел его на разговор и сказал только три слова:       — Остаёшься в Сеуле, — и Тэхён ответил ему тоже тремя:       — Хуй с два.       — Это не обсуждается, — эта игра в три слова начала раздражать, но выбора не было:       — У меня магистратура.       — Поступишь в Сеуле.       — Из кровати Сокджина?       — Если это понадобится.       — Я хочу в Лондон, — сбил складный фарс омега, загораясь, словно свеча: — У меня там вся жизнь, а ещё ты там далеко.       — Езжай, — предложил отец. — Но без денег. Ты остаёшься в Сеуле, Тэхён. Не хочешь меня видеть — сделай так, чтобы переехать к Сокджину как можно быстрее. Вещи твои перевезут на неделе, документы ещё успеешь подать.       Ким Тэхён, на тот момент — омега двадцати трёх лет, последний раз плакал пять, грёбаных пять лет назад, ещё в Токио, а потом совершил японскую ошибку и вступил в длительную половую связь со своим телохранителем, который был старше чуть ли не вдвое — и его погубил. А до этого — и того раньше, аж в шестнадцать, на кровати в комнате в светлых тонах, когда ему сообщили, что его жизнь кардинально изменится. И вот сейчас он вернулся к тому, с чего начал: со слёз всё в той же кровати, дырой в груди и тихим, почти едва слышным:       — Чонгук, ты мне нужен. Я всё ещё люблю тебя, Чонгук.

***

      Ким Тэхён же в двадцать шесть лет, переломив себя не единожды, приходит лишь к одному.        Это то, что ему нравится делать больше всего.       Это то, что позволяет ему чувствовать себя реально живым: в том самом смысле, когда за окном темнеет стремительно, и в роскошном саду зажигаются прекрасные изысканные фонари, а в бассейне включается подсветка, позволяя разглядеть в огромном, от пола до потолка, окне яркую, но не режущую взгляд водную гладь. Он любит это, в такие моменты всё вокруг кажется ему действительно настоящим и стоящим всех возможных жертв и затрат: впереди — ничего, только приятное, а сзади, да, возможно, где-то запало дерьмо, но не здесь, не сейчас, когда в одной руке у него — бокал дорогого итальянского красного, а в другой — пахучая вишней сигарета, дым которой заполняет лёгкие мягко и едва что не нежно.       Это то, к чему он стремился всю жизнь — безоговорочная зона комфорта и роскошь, дорогой трёхэтажный особняк со штатом высококлассной прислуги, широкими лестницами, что являет собой яркий пример изысканнейшего арт-деко, изобилующий редкими предметами искусства, в котором он — главная ценность, за которую наличкой никак не расплатишься.       Это то, что ему нравится больше всего. Кроме денег, конечно, он ради денег готов взяться за всё что угодно, любую роль сыграть на голодной до красоты публике, и кроме хмурых взглядов серой общественности, которая откровенно завидует, ясно? Не его вина, что красив до безобразия, что является синонимом к слову «роскошный», что его речь поставлена, манеры изысканны, что не разменивается на мелочи, живя по принципу «чем больше потратишь, тем больше заработаешь». За его плечами — прекрасная вышка, пять языков, множество увиденных стран, но единственная проблема, что немного тревожит рассудок — это банальная скука. Он потрясает собой людское сознание, но всё это меркнет, возможно, стоит только задуматься о былых ощущениях, поэтому предпочитает не думать, а быть сногсшибательным.       Тэхёну двадцать шесть, и он не хочет думать ни о чём сегодня, кроме того, что живёт, как всегда хотел жить, а выглядит так, что люди оборачиваются ему вслед.       Это то, чем он является сейчас, и менять он не хочет ничего от слова совсем: его всё устраивает этим прекраснейше утопающим в полумраке нетрезвым вечером, и пусть папочка трижды осудит за то, что он до сих пор не сказал заветного «да», ему откровенно насрать.       Тэхёну двадцать шесть, но он, возможно, всё ещё ждёт.       Пытается склеить разбитое сердце.