Vultures

      — Сколько чёртовых раз я просил тебя не курить в квартире, но ты всё равно делаешь это! — восклицает Чимин совершенно устало и отчаянно, а также чувствуя себя не в своей тарелке при каждом грёбаном взгляде на стол, где скопилась блядская гора налички, которую Юнги припёр две недели назад, ничего не сказав: понятное дело, деньги эти были добыты нечестным путём, но в тот момент, когда прижимающий к груди огромный чёрный пакет Мин, глядя на обстановку вокруг немного безумно, ворвался домой, хромая на обе ноги и сверкая багровыми засосами по белой шее, в ответ на недоумённый взгляд своего лучшего друга сказал простое человеческое «Не сейчас, пожалуйста, блять», Чимин понял, что вопросов пока лучше не задавать, — оглянувшись на дверь, Юнги, шумно сглотнув, перехватил пакет поудобнее и закрыл ту на дополнительные засовы, а потом прошлёпал на кухню. Пак пошёл следом, не совсем понимая, что происходит: нет, ситуация была предельно ясна — его любимый сосед опять что-то спиздил, но от этого проще не становилось; Юнги всегда был парнем довольно отчаянным, но никогда не выглядел настолько напуганным, как прямо сейчас: резко выдохнув, он занавесил шторы, посмотрел на Чимина ещё более припизднуто, а после открыл пакет и сначала выложил... ноутбук.       — Окей, — это первое, что сказал Чимин тогда: Юнги воровал гениально и много, а ещё — гениально много, и компьютер не удивил внатуре ни разу.       А потом, глядя ему в глаза абсолютно невинно, брюнет перевернул пакет над пустым столом, и Чимин потерял дар речи, потому что такое количество денег он не видел ещё никогда.       — Что ты, нахуй, делал этой ночью?! — воскликнул он в ужасе, вцепившись в серые пряди. — Ты понимаешь, что это хищение в особо крупном размере?! — есть что-то забавное в том, что адвокат и вор делят над головой одну крышу, определённо. — Тебя поимеют, если найдут!       — Ебался, — честно ответил Юнги не без мрачности. — И меня не найдут. Я встал задолго раньше него и стёр все отпечатки: я помнил, до каких предметов касался.       — А с него ты тоже всё вытер?!       — У меня была с собой пачка влажных салфеток, а этот парень спал слишком крепко. Я даже презервативы выкинул самостоятельно. Обижаешь буквально.       — Камеры в квартире?!       — Не было, я проверил.       — Скрытые камеры в квартире?!       — Я два часа шароёбился по его хате и теперь знаю её лучше, чем он сам её знает. Камеру перед входом я увидел ещё на подходе из лифта: она обозревала только дверь, и моё лицо в кадр не попало ни единого раза, а вот от одежды придётся избавиться. Грустно. Хотя я убеждён, что он не будет на меня заявлять.       — Почему это?!       — Было похоже на то, что он сам нечист на руку. Не политик, не бизнесмен, не кто-то типа того: я всю эту ватагу уже издалека вижу — глаз намётан, — пояснил Юнги, прикуривая, и Чимин даже не стал возбухать на эту тему, потому что глубина его ахуя была слишком поразительна. — Поэтому я больше чем уверен, что он вор.       — Или из мафии!       — Даже если он из мафии, он не будет меня искать.       — С чего бы?!       — Сумма огромная — очевидно нелегальная. Он будет вынужден дать на лапу копам, а потом ещё платить за молчание на регулярной основе. Больше потеряет.       — Если не уберёт потом этих копов!       — Не уберёт, — Юнги закатил глаза и сел костлявой задницей на подоконник, чтобы зашипеть мгновенно, вскочив, но Чимину было насрать абсолютно на то, что у кого-то из них в ту секунду было чрезмерно растянуто очко, вот ей-нахуй-богу, потому что у него в доме лежала гора денег, а ещё — чей-то ёбаный ноутбук, и вот как теперь жить, когда в этом дерьме ты, на секунду, юрист?!       — Откуда такая уверенность?!       — Если ты хочешь, чтобы правительство дружило с тобой — дружи с правительством, — изрёк Юнги философски, а потом пожал плечами: — Всё будет нормально, я клянусь.       — Последний раз ты говорил «Всё будет нормально», Юнги, перед приездом моих родителей. Вот как раз тогда, когда я сказал тебе не делать глупостей. Напомнить тебе, что было потом?       — Ой, не занудствуй, — фыркнул Мин, но Чимин, глубоко вздохнув, всё же продолжил:       — Юнги, моего папу едва не хватил сердечный приступ, потому что он явно был не готов к тому, что ты голым выпрыгнешь из душа в коридор с криком «Угадай, кто перепутал кран с холодной и горячей водой и теперь является хранителем варёной сосиски?»       — Он просто не знает толк в вечеринках, — поморщился Мин.       — Юнги, ты предложил ему попробовать эту сосиску со сметанкой!       — Я растерялся, понятно?! Мой мозг сгенерировал хуйню, я не понимал, что говорил, я буквально не был готов оказаться голым перед твоими предками, Чимин! И я обещал, что такой херни при них больше не повторится!       — Юнги, ты на следующий день завалился домой с омегой, и если бы я не выпер вас нахер, вы бы потрахались, пока мы пили чай на кухне!       — Субин сказал, что он негромко кричит, — пожал плечами брюнет. — Я верю людям. И ты верь людям. Если ты будешь верить людям, они потянутся к тебе.       — Я юрист, — глядя другу прямо в глаза, медленно произнёс Чимин. — Я не могу верить людям. А ты вор. Ты тоже не можешь.       — Я сочетаю в себе много несочетаемого, — развёл руками Юнги. — И благодаря мне у нас есть куча денег, я напомню.       — И ноут, — убито резюмировал Пак, глядя на весь этот пиздец.       — И ноут, — не стал спорить друг. — Просто прими это.       ...И теперь они снова в говне. Нет, ладно, не совсем, и, возможно, Чимин, который дружит с этим человеком уже десять лет, просто заочно всегда готовится к заднице, особенно когда Юнги курит на кухне в позе мыслителя в пятницу вечером, ведь это всегда (всегда!) значит одно.       — Нам нужно развеяться, — выдыхая, тянет Мин, сидя на подоконнике, задумчиво глядя в окно и игнорируя чужое возмущение. — Особенно тебе. Ты вообще уже ведёшь себя, как старый пердун, а ведь тебе и тридцати нет. Все юристы такие?       — Только те, что живут с долбоёбами, — миролюбиво сообщает ему Пак, который правда, блять, не хочет развеиваться: работы сегодня было немного, но настроение, на секунду, — чисто мороженое, романтические комедии и мечты о внезапно оказавшемся на жизненном пути (случайно встреченном) альфе с кучей бабла и сексуальным мозгом, который бы посадил его в крутую тачку с простым человеческим: «Пак Чимин, я ужасно богат и люблю тебя, поэтому держи все мои карты, трать все деньги, не работай больше ни дня и просто будь ещё красивее, чем сейчас». Это бы устроило Чимина. Чимин бы был абсолютно, блять, счастлив. Возможно, он бы отсосал этому парню прямо в его крутой тачке немедленно после таких вот, блять, слов, а если бы его личный выдуманный бог ещё сказал: «Ты можешь добавить номер Мин Юнги в чёрный список прямо сейчас», он бы даже, наверное, позволил нассать себе на лицо.       Чимин очень любит Юнги, честное слово. Они лучшие друзья вот уже хуеву гору лет. Или хуеву гору денег на кухонном столе всё ещё, хрен его знает, но это неважно сейчас, потому что Чимин от Юнги сходит с ума, жаль только, блять, что в дерьмовом смысле этой очаровательной фразы.       — Клуб, — сообщает ему Юнги.       — Никаких клубов, — с любовью отвечает Чимин.       — Зануда.       — Идиот.       — Схуяли?       — Ты буквально спиздил у чувака из клуба кучу бабок и думаешь, что он не ищет тебя?       — Не проблема, — фыркает Юнги. — Пойдём в другой. Сеул, родной мой, большой город.       — Нет.       — Камень-ножницы-бумага? Если ты выиграешь, останемся дома смотреть тупые комедии, — Юнги широко улыбается, а Чимин очень тупо ведётся на эту провокацию, если честно, вскидывая кулак с воинственным видом.       И уже через несколько секунд с тоской смотрит на свои «ножницы», которые разбиваются о «камень» лучшего друга.

***

      — Нам нужно развеяться, — произносит кое-кто бестолковый, и Намджун, от неожиданности нахмурившись, поднимает на младшего брата глаза: это так странно — видеть улыбку Чонгука, слышать смех Чонгука, слушать шутки Чонгука, но по факту всё равно понимать, что глаза его мёртвые уже очень давно. Вот и сейчас: Чон лениво потягивается в тёплых лучах закатного солнца, чёрная футболка, обнажающая забитые руки, слегка задирается, открывая возможность рассмотреть кусочек смуглой подтянутой кожи живота, и улыбается, глядя на Намджуна не без ноток определённого выжидания; Чонгук знает, что Намджун ответит согласием, знает, что никогда долбоёб-хён не откажет разбитому младшему брату в том, чтобы отвлечься от вороха отвратительных мыслей, и это то ли печально, то ли смешно, — пока не решил. Намджун, как и Хосок, на самом деле, все эти годы пытается оказывать немую поддержку, показать, как Чонгук важен и нужен, и дело совсем не в работе, отнюдь: наверное, каждому из них троих хотелось бы когда-нибудь вернуть те относительно беззаботные лихие деньки в квартире родителей Хосока, где они просто собирались, пили пиво из банок и частенько курили траву, говоря ни о чём и обо всём сразу; проблема кроется в том, что теперь для формирования счастья одной из трёх основных деталек пазла необходимо, чтобы тот расширился до четырёх, а та проебалась, и ничего о ней не известно, хоть и хочется иногда подключить все каналы и связи и Тэхёна для Чонгука найти. Намджун, на самом-то деле, почти сделал это около двух лет назад, но младший запретил: сказал, что если Тэхён счастлив быть без него, то никто не имеет никаких прав отбирать у него это счастье, и в этом вопросе был чертовски категоричен, едва не дошло до грёбаного мордобоя, несмотря на то, что хён просто хотел своему брату помочь, не более.       Чонгук никогда не ныл и не плакался — и лучше бы делал это, потому что так они с Хосоком хотя бы понимали, что творится у того на душе; ни для кого не секрет, что Чонгук, пожалуй, всё это время был самым большим ребёнком из них, в хорошем смысле этого слова: несмотря на маску едкого цинизма и обидного скептицизма, он всегда верил в определённое чудо и жил не без надежды — и последнее внушало её уже Намджуну, ну, на то, что тот когда-нибудь всё же оправится (умом понимал, что нет, никогда). Чонгук улыбался, всегда улыбался, но улыбка эта была безбожно фальшивой, глаза — стеклянными, а зрачки их — стабильно расширенными от количества потребляемого им кокаина, что Хосока бесит немилостиво, ровно настолько, что эти двое даже с трудом осиливают переломный момент их отношений: кажется, только один Намджун понимает здесь, что всё это мракобесие кончится сразу же, как только на горизонте покажется только один человек, — Чонгук очевидно зависим, но проблема не в коксе, а в том, первая буква чьего имени выбита у того на безымянном пальце правой руки. Вообще, Хосок уже как-то выдвигал предположение, что, быть может, лучше выбить клин клином, — познакомить Чонгука с кем-нибудь, да вот только прикол заключается в том, что Чонгук знакомится сам, правда, с целью потрахаться, да и, пожалуй, закончить на этом.       — Без проблем, — спокойно отвечает Намджун. Возможно, ему это тоже будет необходимо — развеяться. Может быть, именно здесь, сейчас и сегодня он познакомится с чудесным омегой, который выбьет из его головы дурь десятилетней давности по имени ЧимЧим, которого он, вообще-то, сам проебал, и грешно вообще жаловаться, но, чёрт, ему было всего лишь семнадцать и он был идиотом — разумеется, выпади ему в жизни шанс встретиться с ЧимЧимом ещё раз, он бы не то, что его не упустил, он бы ему всё рассказал и извинился за глупость, а если бы тот чудесный омега его отверг за подобный идиотизм, он бы его силой и боем добивался, серьёзно. Это так странно: влюбиться в кого-то, кого даже не знаешь, чьего лица даже не видел ни разу — бывает просто такое, что, общаясь с человеком, ты понимаешь, что находишь в нём родственную душу и тебе совершенно не важно, как он выглядит, ты в нём просто нуждаешься, как в грёбаном воздухе, и всё, что тебе необходимо — просто чтобы он тебе отвечал. Что угодно, как угодно, хоть на отъебись, но отвечал — Намджун на своей шкуре испытал подобные сильные эмоции, и они настолько захлестнули его с головой, что, будучи семнадцатилетним кретином, он, столкнувшись с собственными комплексами, испугался ужасно и даже ни разу не зашёл на чёртов сайт, не объяснился.       Но это было десять лет назад, и сейчас бы он никогда не допустил чего-то подобного. Всё, правда, только в его голове, вернее, в ней только ЧимЧим, уже десять лет ЧимЧим, и это какой-то пиздец, невыносимый плод мокрых фантазий, который и по сей день снится.       — Я пас, — меланхолично отвечает Хосок, делая глоток виски из гранёного бокала: чёртов эстет, не приемлет нарушения норм этикета, может выдать такую тираду, что не только уши, сам мозг, нахуй, завянет. — Хватит с меня пока клубов, — и, протянув руку, зажимает в пальцах пачку сигарет, что лежит на крышке рояля, за которым он сидит прямо сейчас, — рояля, который Хосок купил для Чонгука, потому что в какой-то момент своего существования младший брат Намджуна даже начал писать какие-то небольшие стихи-очерки и перекладывать их на клавиши, играть на которых научился сам. Хосок не умеет играть на фортепиано, но вот использовать дорогую «Ямаху» в качестве подставки для сигарет и алкоголя сам бог велел, видимо. — Буду сидеть здесь и спиваться в одиночестве. Уйду в монахи. В монастырях пиздят деньги? Это важный момент, у меня, кажется, травма.       — И ноутбук, — криво ухмыляется Чонгук. — Не то, чтобы я не предупреждал тебя по поводу того, что рано или поздно ты доиграешься, хён. Карма любит бить по макушке самоуверенных павлинов.       — «Начинай каждый день с того, что говори себе: "Сегодня я встречусь с противодействием, неблагодарностью, дерзостью, предательством, злобой и себялюбием — и все они будут вызваны невежеством обидчиков, их неумением отличать добро от зла"», — произносит Чон-старший без энтузиазма и с ноткой апатии в голосе. — Марк Аврелий был прав: жизнь так сложна, но сложнее, когда ты сталкиваешься с противодействием, неблагодарностью, дерзостью, предательством, злобой и себялюбием, и идут они не от левых людей, а от самых важных, самых любимых... — и, помолчав с мгновение, со вкусом затягивается, наслаждаясь очередным театром одного актёра (Намджун и Чонгук переглядываются, едва слышно вздохнув), а после ставит горькую точку: — предательство близких — это ужасно. Никому не пожелаю такого.       — Настоящий друг зарежет тебя спереди. Так говорил Оскар Уайльд, — изрекает Чонгук, а Намджун ойкает, глядя на младшего брата во все глаза:       — Любовь к неожиданным вбросам пафосных изречений великих людей передаётся воздушно-капельным или что?!       — Я сильный, я справлюсь с тем, что вы двое издеваетесь надо мной каждый день, — с болью в голосе произносит Хосок, делая глоток виски. — И я рад, что ты режешь меня спереди, Чонгук. Пусть это и происходит двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, я справлюсь. Когда-нибудь тебе надоест стебать меня, а я выжду время и возьму реванш, вот увидишь.       — Я не дам тебе повода, — нежно произносит Чон-младший.       — И всё-таки жизнь — штука странная, как ни крути, непредсказуемая, как ни загадывай, — тянет альфа с кофейным запахом. Намджун хмурится:       — Что-то знакомое.       — Это из фанфика, — поясняет Чонгук. — Вы ещё подсадили на него Тэ... — осекается, делает вдох и всё же заканчивает: — ...хёна. Идиотское чтиво.       — Современная литература, — поправляет Хосок.       — Ты так говоришь, потому что до сих пор пишешь фанфики.       — Это расслабляет и ни к чему не обязывает.       — Клуб, — напоминает Намджун младшему брату. — Уже почти стемнело. Ты хочешь пропустить всё веселье?       — Аргумент. Удачно тебе разложиться морально этим вечером, алкоголик-хён, — хмыкает Чонгук. Тот только драматично взмахивает рукой и произносит с тоской в голосе:       — Не алкаш, а сомелье.       — Да хоть дегустатор, — не удерживается от смешка даже Намджун.       Всё-таки здорово, что что-то между ними остаётся неизменным, несмотря на всё дерьмо.

*** britney spears feat. g-eazy — make me... (cash cash remix)

      В клубе до невозможного душно, шумно и музыка глушит — Намджун редко ходит по заведениям подобного рода, потому что у него частенько после болит голова, но он не зануда и не ханжа, а потому ничего не имеет против как и секса на одну ночь, так и перспективы хорошо оттянуться. Чонгук же в таких местах чувствует себя как рыба в воде — и это сильно смущает, в том смысле, что они заходят внутрь примерно к одиннадцати вечера, снимают столик, и проходит всего три или четыре шота текилы с лаймом, как к младшему брату подсаживается миловидный, немного захмелевший омега. Намджун парнишку оценивает абсолютно по достоинству: одет по последней моде, ухоженный, европеоидной расы, губы пухлые, глаза — большие, зелёные, отросшие тёмные волосы убраны в слегка растрепавшийся пучок, своего рода экзотика, поэтому не имеет ничего против, когда после короткого:       — Не хочешь немного уделить время мне? — и Чонгук хмыкнул, широко улыбнулся с кивком. — Меня зовут Тай, а тебя? — они оба отчаливают в неизвестность (младший брат только уронил быстрое «Скоро вернусь» и, поднявшись, скрылся из зоны видимости, приобнимая своего нового знакомого за талию).       Что же — и Намджун, оставшись в одиночестве, опрокидывает в себя ещё один шот, глядя на забитый танцпол внизу. Закуривает, чтобы дало чуть быстрее, раскрепостило — а после, кивнув одному из охранников, спускается вниз: он, в принципе, неплохо танцует, не так, конечно же, как Хосок или Чонгук, но вполне себе сносно, но если обычно он устраивает взглядом охоту, примечая себе омегу на одну ночь, то сегодня на душе немного неспокойно по непонятной причине — расслабиться до конца не позволяет даже текила в желудке, однако уже к часу ночи, когда он почти что бросает затею с тем, чтобы окончательно себя отпустить, происходит то, что происходит.       Толпа приносит его к нему неожиданно: в нос ударяет запахом еловых шишек, а невысокий стройный омега с выкрашенными в серый цвет волосами неловко ойкает, спотыкается и почти что, блин, падает, однако Намджун ловит его на ходу, а потом... замирает, потому что парень, который предстаёт перед ним, он не просто абсолютно в его вкусе, а просто десять тысяч из простых десяти: пухлые губы, небрежные смоки, небольшой нос, высокие скулы — он безумно красив и при этом смотрит на альфу немного испуганно, пусть одет довольно бунтарски: опустив глаза, Ким видит чёрные кожаные штаны с декоративными цепочками и высокой талией, ботфорты на высокой платформе и укороченный бордовый топ, на грудь которого свисает невозможное количество бижутерии. У омеги (а пол распознать не составляет большого труда) проколоты уши, а ещё его запах немного дурманит и без того распалённого Намджуна в эту секунду, — это странно, но, возможно, он даже кажется смутно знакомым, но он отметает эту мысль.       — Порядок? — неловко интересуется Намджун. Парень, неловко улыбнувшись, кивает, а потом явно оценивает, и, блять, то, что происходит дальше — это очень комично, потому что ситуация довольно забавная: видно, что один другому понравился, да вот только как подкатить — хер его знает. Впрочем, Ким не хочет, чтобы этот паренёк уходил, а потому пользуется тем, что всё ещё придерживает только за руку и переплетает их пальцы, чтобы предложить: — Потанцуем?       — Давай, — и голос тоже знаком.       Но и эту мысль Намджун отметает.       ...Бутылка текилы, два часа ровно.       Именно это, оказывается, для Намджуна — та самая доза, после которой прёт на приключения просто неистово, а для его знакомого — показатель раскрепощённости и той самой похотливой развязности, после которой всё катится куда-то в блядскую бездну: в том смысле, что начинают они со случайных прикосновений изначально, но уже через минут двадцать этот омега сидит на его бёдрах, цепляясь за тёмные волосы пальцами, и целует так глубоко и жарко, прижимается так тесно и томно, что член встаёт в штанах моментально. Он хнычет, он трётся, он шепчет негромкое пьяное «Я хочу тебя так сильно прямо сейчас», что Намджуну рвёт башню совсем, абсолютно, без шанса на то, чтобы вдарить по тормозу: в коридоре мотеля они целуются совершенно неистово, хаотично забираясь пальцами под одежду, — и альфу кроет в тот самый момент, когда он, скользнув рукой под чужие штаны сзади, чувствует влажность меж охуительных ягодиц и проникает в юношу пальцами. Тот охает, хнычет, толкается назад, чтобы насадиться чуточку глубже, но, блять, неудобно, а лифт едет так медленно, сука, так медленно.       Они скидывают с себя всё абсолютно ещё в коридорчике номера: хаотично, быстро, помогая друг другу, и всё, что успевает шепнуть омега ему прямо в губы за секунду до того, как полететь на кровать — это только лишь:       — Будь грубым со мной, мне так этого хочется, — и кто такой Ким Намджун, чтобы отказать такому красивому парню: блять, от возбуждения даже руки дрожат в то мгновение, когда он раскатывает резинку по члену, а внутри этого мальчика так узко, смазано, жарко, что он даже не удерживается от тихого стона в тот самый момент, как входит в него, — блондинчик обнимает его ногами за талию, срывается в крик, невыносимое хныканье, а после издаёт один только вибрирующий, чёрт, протяжный стон, потому что альфа в нём двигается быстро, аритмично, рывками, сжимая аккуратные запястья у того над головой своими длинными пальцами, и будто бы целью задался из омеги этого всю душу вытряхнуть. Он чувствует своим животом его член: он небольшой, горячий, вязко течёт и трётся — мальчика под ним от эмоций словно бьёт током, а стоны его, блять, они так похожи, что это постыдно, но, закрыв глаза, Намджун невольно представляет, что это ЧимЧим. Воображение играет ярко чертовски, ведь всё между ними двумя сейчас происходит так, будто вышло из его самых смелых подростковых фантазий: безликий мотель, грубоватый, животный секс, самый важный омега под ним срывает голос и ищет на ощупь губами его губы, чтобы скользнуть в рот языком, послать вибрацию стона из горла.       Это сводит с ума — сероволосый под ним кончает быстро чертовски, Намджун всё ещё чувствует это кожей своего голого живота, а сам Ким приходит к финалу тоже непозволительно быстро, и дело, да, в тех самых картинках, что отложились на внутренней поверхности прикрытых от удовольствия век. Казус, правда, происходит эпичный: его губы как раз находятся на уровне уха омеги на пике оргазма, и изо рта, блять, вырывается скулежом тихое:       — ЧимЧим...       А дальше происходит то, что Намджун никак не мог ожидать: парнишку под ним нехило подтряхивает, он резко напрягается, отстраняется, вылезает из-под любовника — тот какое-то время глупо моргает, чувствуя себя оглушённым от удовольствия, а потом переводит глаза на омегу. Тот сидит на кровати, голый, с россыпью пока ещё красных отметин по шее, и вид у него такой, словно он, сука, в ахуе по непонятной Намджуну причине.       Впрочем, та очень быстро находится, стоит парню только открыть рот и негромко воскликнуть:       — Откуда ты знаешь, кто я?!