Vultures

anberlin — closer

      — Вы понимаете, что это совершенно невозможно?! — рычит Тэхён, резко садясь на постели и чувствуя, что его, блять, трясёт всем своим существом: окей, глубокий вдох-выдох, да, это проёб, но первый, нахуй, раз, что ли? — отнюдь, вся его жизнь, кажется, является концентратом одного жидкого обсёра и развода руками в бессилии, но знаете, как это обычно бывает, когда ты терпишь-терпишь кучу говна, а потом тебе просто звонит распорядитель ресторана и говорит, что те скатерти, которые ты заказал по цене двести баксов за штуку на празднование сорокашестилетия своего папы, пришли с браком, а поставщик предлагает альтернативные варианты, ссылаясь на испорченную партию, но Натаниэль любит не фиолетовый, не сиреневый и даже не розовый, а, сука, лавандовый цвет. — Вы правда считаете, что я должен решать эту проблему самостоятельно, хотя у Вас, хённим, есть номер моего агента, а поставщик вернул сумму? — он морщит нос, щурясь от яркого утреннего солнца, что бьёт прямо в глаза сквозь огромное окно с воздушными лёгкими шторами, а потом нервно трёт глаза, чувствуя себя отвратительно в эту минуту: терпение с этим банкетом уже совершенно стало ни к чёрту, а Натаниэль, как и многие англичане, слишком принципиален в некоторых абсолютно не требующих этого вопросах, и с него станется потом сделать лицо кирпичом и сказать что-то в духе «Да, малыш, ты хорошо постарался с этим банкетом, но скатерти были не лавандовые, а "Глициния Крайола", а ещё, кстати, ты до сих пор не ответил Сокджину положительно на предложение стать его мужем» или, например, «Итальянская кухня была потрясающей, но в "Pasta alla carbonara" было, на мой взгляд, недостаточно «Пекорино романо», а ещё, кстати, ты до сих пор не ответил Сокджину положительно на предложение стать его мужем», потому что ничем же разговоры с папой последние полгода не кончаются больше: всегда одно, сука, и то же, и даже Сокджин, к слову, не давит на него в этом смысле — просто лежит рядом прямо сейчас, наблюдая за телефонной перепалкой, которая их разбудила, и невесомо гладит пальцами обнажённую тэхёнову спину. Это приятно, возбуждает даже, но не так сильно, как перспектива выебать распорядителя ресторана за этот проёб, честное слово: Тэхён нервным жестом откидывает вьющиеся чёрные волосы с глаз и заводит руку за спину, чтобы убрать чужую, но Сокджин переплетает их пальцы, не позволяет и нежно сжимает, как бы молча обещая, что всё будет нормально. — Лавандовый, ясно? Никак иначе, — «Потому что мой папа не должен ни до чего доебаться и завести разговор о женитьбе, потому что часики-то тикают, а Сокджину нужна семья в его тридцать пять лет, как и мне уже пора перестать играть в свободолюбивого филантропа и принять свой новый социальный статус в качестве мужа гендиректора «Kim Enterprises», потому что больше такой партии я не найду». — Чеки пришлёте по мессенджеру. Всего доброго, — и с громким фырканьем откидывает в сторону айфон последней модели, чтобы рухнуть обратно на гору подушек, — и в руки Сокджину, который, тихо посмеиваясь, проводит подушечкой указательного пальца по его голой груди — по коже бегут приятные мурашки — и очерчивает им же ореол левого соска.       — Мне вмешаться?       — Можно я буду хоть празднование дня рождения моего папы решать сам, спасибо, — отрешённо предлагает Тэхён, глядя в высокий свод потолка с объёмной хрустальной люстрой: если честно, то часто, глядя на неё, он задумывается о том, что будет, если она когда-нибудь рухнет им прямо на головы, но Джин сказал, что крепления сделаны из нержавеющей стали, и это всего лишь паранойя. — Господи, как же ебано.       Сокджин смеётся негромко, наклоняясь и нежно накрывая губами всё тот же многострадальный сосок, — окей, утреннюю эрекцию не отменяет ничто, а это действительно очень приятно, потому что за те три года, что они вместе, он, как никто другой, уже выучил все повадки и привычки Тэхёна в постели, как бы прискорбно то ни звучало, и именно по этой причине не реагирует на вялое сопротивление и поднимается к смуглой шее, оставляя на ней поцелуй, а после — тянется к губам своего омеги, но Ким-младший отворачивается:       — Come on, Джин, я же ещё не чистил зубы, ты рехнулся! — капризничает со вздохом (мыслями всё ещё пребывая в мире лаванды, если честно).       — А мне всё равно, — фыркает альфа, нависая сверху, недвусмысленно потираясь о его бедро своей утренней проблемой, которую просто необходимо срочно решить, а потом накрывает губы Тэхёна своими, не медля ни минуты: сразу проникает языком в его рот, не размыкая поцелуя, осторожно приподнимается, упираясь коленями в матрас и освобождая руки: одной с силой проводит по рёбрам омеги и устремляется вниз, к члену, который обхватывает пальцами нежно, но сильно, вызывая у Тэхёна стон в поцелуй, а второй — легко щипает за внутреннюю поверхность бедра своего бойфренда. Тэхён в кольцо чужих пальцев покорно толкается, но поцелуй размыкает с ухмылкой на лице, делая вид, что не чувствует, как усиливается запах его лимона и сокджинова аниса, а между ягодиц заметно увлажняется в предвкушении.       — Жизнь нужно прожить так, чтобы одному из самых богатых в стране людей было абсолютно наплевать, помыл ты член перед минетом или почистил ли зубы перед поцелуем.       — Договоришься сейчас, — фыркает Джин, а потом очерчивает подушечкой большого пальца контур уретры чужой головки, и Тэхён не удерживается от резкого выдоха: простынь, он чувствует, начинает предательски под ним мокнуть, потому что именно такие игриво-дразнящие манипуляции нравятся ему в сексе больше всего, и его альфа это знает, разумеется, а потому — предсказуемо не встречает сопротивления, когда закидывает гладко продепилированную ногу Тэхёна себе на плечо, устраиваясь между его ног поудобнее, и направляет головку своего крупного члена к заднему проходу чужого гибкого тела.       Тэхён привык трахаться с Сокджином — совместную половую жизнь они начали уже на второй месяц своих регулярных встреч. Сначала это было сложно чертовски: он его возбуждал чисто физически, но никогда не получал от омеги обратного отклика, потому что его сердце, сука, всё ещё занято и навсегда будет, но потом, как говорится, стерпелось-слюбилось, ровно после того, как он, выйдя из своей спальни в квартире родителей, увидел три огромных своих чемодана с лондонскими вещами в коридоре. Тэхён Тэяна тогда возненавидел всей своей, сука, душой, и понял, что выбора у него не осталось: либо заставить себя по-своему привязаться к Сокджину и позволять себя любить и собой восхищаться, либо не привязываться и страдать в этом союзе, — и выбрал первое, да, не без сложностей. Прикосновения главы «Kim Enterprises» не вызывали отвращения, внешне тот всегда был, мягко говоря, крайне глазу приятен, а характер у него, по сути, просто чудесный, — Тэхёна он обожает, ради него готов горы свернуть и все деньги потратить, дарует много любви и заботы, и если на одно только мгновение можно было подумать о том, что Чон Чонгука никогда вовсе и не существовало, а эти их отношения — не результат грязной манипуляции Ким Тэяна, то Тэхён даже мог допустить мысль, что, возможно, когда-нибудь Сокджина полюбит — по-своему. В постели тот очень хорош, всегда чуток к партнёру, как бойфренд он идеален — дарит внимание и дорогие подарки чуть ли не на годовщину первого совместного вздоха, как сожитель уже как два года — просто потрясающ, потому что не требует от него ничего, кроме того, чтобы Тэхён просто был рядом: в загородном их особняке есть целый штат прислуги, а у омеги даже есть свой личный агент, который решает все вопросы, например выбор, блять, скатерти. Тэхён просто работает красивым, появляется на различных мероприятиях с Джином рука об руку, светится на телевидении и занимается филантропией в своё удовольствие — альфа дал ему возможность доучиться в Сеульском национальном университете, и Ким-младший частенько дарит альма-матер большие денежные презенты с целью отблагодарить за обучение и приятный коллектив: что странно, в его жизни за эти три года был только один проблеск чёрного — в лице, кто бы мог подумать, Джинмина — сильно заёбанного жизнью Джинмина, который работал на кафедре медицинского направления и узнал его, чтобы потом пригласить на чашечку кофе. Тэхён не предсказатель, да и история некогда лучшего друга показалась ему, мягко говоря, горькой до ужаса, но было что-то в том, чтобы узнать, что не прогадал хотя бы в одном: Сучон начал встречаться с каким-то богатым тайцем сразу же после выпуска и отчалил за ним в Бангкок в неизвестность, а сам же Джинмин, поступив с Чонвоном в СНУ, начал встречаться с одним из одногруппников по имени Суджон, с которым поженился на третьем курсе, а на четвёртом уже был в положении. Горечь заключалась, блять, в том, что ровно через год после рождения его сынишки — малыша-альфы Джингю — его бывший муж ушёл от него к угадай-кому-сука, а Чонвон на это только руками развёл, толкнув речь об огромной любви. Апогей идиотизма ситуации: Чонвон и Суджон поженились, тот забеременел, а ребёнок родился чёрным, — скандалы, драмы, обивания порогов бывшим Джинмина, омеги с окладом работника университетской кафедры, которого, в принципе, хватало и на него, и на ребёнка, посылы катиться нахуй и, кто бы мог подумать, возвращения блядуна к такому же блядуну с целью воспитания поразительного метиса. Джинмин рассказывал ему это всё, Тэхён фактически охуевал от ситуации, но удивлён, в общем-то, не был и решил, что, в принципе, этой дружбе можно дать робкий шанс на то, чтоб зацвести снова, — он предлагал другу деньги, но тот стабильно отказывался чисто из гордости, но Ким стал этой маленькой семье по-своему близок и частенько навещал. Сокджин никогда не был против: наоборот, Джинмин и малыш Джингю были частыми гостями в особняке гендиректора корпорации, и Джин с удовольствием играл с малышом, как и, к слову, едва ли не поселившийся у них дома Натаниэль, который, кажется, задался целью побыстрее устроить брак своего отпрыска. Даже отец стал чаще звонить, и, сука, это настолько смешно: стоило Тэхёну мучиться десять лет ровно, чтобы красавчик Тэян наконец-то был им доволен, — и эта шаткая имитация семьи его почти не доканывает, особенно с учётом того, что Сокджин в курсе их тяжёлых отношений и не настаивает, когда его омега даёт родителям от ворот поворот.       Он вообще ни на чём не настаивает, даже на ответе на своё предложение, сделанное полгода назад на балконе парижского отеля с видом на Эйфелеву башню, а Тэхён, несмотря на все прожитые с этим человеком годы, несмотря на годы страданий и одиночества, чуть было не выпалил одно простое...       «Ты не Чонгук», — но сдержался, поперхнулся от неожиданности, правда, немного и попросил время подумать, а Сокджин не настаивал, а потом поднял на руки, как какого-то принца, и, не выдавая расстройства ни словом, ни делом, отнёс омегу в постель, и они занялись потрясающим сексом на постели в номере класса «люкс».       Тэхён привык трахаться с Сокджином. Он делает это почти каждый чёртов день и уже привык к ощущению его большого члена внутри, и эти утренние быстрые рывки с целью снять скопившееся за ночь напряжение нравятся ему до безумия: он обнимает альфу ногами, прижимается, подмахивает бёдрами сам и стонет — низко, протяжно и громко, а после — кончает вслед за своим бойфрендом, который успевает вытащить за секунду до и пачкает ему живот ещё больше, и какое-то время они оба лежат на постели, стараясь отдышаться в смешении лимона с анисом.       А потом Сокджин делает то, что умеет лучше всего, — снова напоминает, что он такое, потому что говорит тихо:       — Хочешь, я отнесу тебя в душ?       А Тэхён хмыкает негромко, что можно расценить за согласие, а сам думает о том, что не хочет, чтобы его куда-то несли.       А просто Чонгука.

***

      — Празднование дня рождения СНУ? — об этом они говорят уже в столовой в ожидании завтрака: Сокджин отрывает глаза от экрана смартфона и задерживает белую фарфоровую чашку с терпко пахнущим кофе у полных губ.       — Да, только что пришло сообщение, — Тэхён показывает на экран своего телефона, делая глоток зелёного чая. — Мне как спонсору нужно будет произнести речь. Хочешь пойти со мной и посмотреть на то, как красиво я могу выглядеть на сцене?       — А какое число? — интересуется с мягкой улыбкой альфа, кивком разрешая повару занести блюда и поставить на стол.       — Двадцать второе августа. Это через две недели и пятница.       — Детка, прости, но ты, наверное, забыл, что я улетаю в Осаку на следующей неделе и до сентября, верно? — вздохнув, интересуется Джин, и Тэхён мысленно хлопает себя по лбу: блять, точно.       — Да, забыл. Извини, — и неожиданно вздрагивает, почувствовав самую страшную свою комбинацию запахов в жизни, резко оборачивается к повару, который расставляет блинчики на столе и произносит негромко:       — С чем они?       — Начинка из апельсина, подливка — горький шоколад, хённим, — произносит альфа, недоуменно глядя на своего господина. — Что-то не так?       — Детка? — Тэхён не знает, что отражается на его лице в ту секунду, но, бог свидетель, он как никогда в жизни жаждет знать, что где-то в Сеуле один Чон Чонгук тоже хочет плакать, когда случайно, например, выбирает лимонный освежитель воздуха в сортир. Или это он один такой ебанутый и это, сука, не лечится, — скорее всего, именно такой вариант. — Что не так с шоколадом и апельсином?       — Не переношу этот запах, — задушенно произносит Тэхён и встаёт, отмахиваясь от расстроенного повара. — Вашей вины в этом нет. Пойду к бассейну, заодно прогуляюсь, ничего страшного. Не заморачивайся, Джинни, опоздаешь на встречу: Ёнджун уже обзвонился.       И, выйдя в сад, вздыхает прерывисто и позволяет себе даже смахнуть с глаз пару слезинок-предателей.       Это уже болезнь, кажется, — так невыносимо любить человека уже десять грёбаных лет без всякой обратной, блять, связи, помнить его запах до мельчайших ноток и даже то, как солнце играло на радужке тёмно-карих глаз.       Это уже ненормально — не мочь перешагнуть через это дерьмо в тщетных попытках построить свою жизнь заново, так, как хотел, по сути, всегда.       Но кто сказал, что Ким Тэхён является адекватным человеком, — и омега, выдохнув резко, неспешно идёт по саду, чтобы, закусив губу, дать своё согласие ректору Университета и попросить выслать список приглашённых гостей, чьё присутствие уже было подтверждено, — нужно же знать, к какому контингенту готовиться. Список высылается ему уже спустя пять минут, когда он присаживается на одну из лавочек у фонтана рядом с бассейном и, начиная пробегать по нему глазами, радуется тому, что сидит, потому что ничто не выбивает из колеи, как «Ким Намджун» в списке.       Но сходить с ума себе запрещает: мало ли, сколько Ким Намджунов ходит по Корее, а жизнь не может быть настолько с ним, сука, жестокой.

***

      В день отлёта Сокджина Тэхён чувствует себя каким-то образцово-примерным омегой из тех, что давно в браке, потому что, игнорируя маячащего за окном личного помощника своего альфы — Ёнджуна, задерживает Джина прямо у порога особняка с его большим чемоданом и напоследок разглаживает на костюме-двойке несуществующие складки с непонятным ощущением вины перед ним, которое даже объяснить толком не может, но одно понимает, — немного совсем, но расстроен из-за того, что фактически единственный его самый близкий человек в этом городе улетает опять: не впервой, разумеется, Ким-старший часто мотается в Японию, успешно занимаясь расширением влияния «Kim Enterprises» в регионе, но каждый раз чувствует себя несколько тоскливо. Ощущения странные, но ассоциация на ум приходит только одна: он словно собака, рано потерявшая хозяина, долго скитался по улице, чтоб его, наконец, подобрали, а сейчас хозяин вынужден уехать на работу и вернётся обязательно, но эту тревогу нельзя никак ни стереть, ни убрать. Сокджин же, в свою очередь видя подобную немую реакцию, только вздыхает, мягко перехватив чужие запястья, пальцами бежит чуточку выше и сжимает их своими — тёплыми, сильными, чтоб прошептать:       — Ты будешь ждать меня, Тэтэ?       — Как и всегда? — поднимает омега глаза и сталкивается взглядом с другим — полным любви и заботы, таким искренним, чистым и нежным, что терпеть долго почти невозможно в силу ответной столь сильной привязанности, но сказать что-то обязательно надо, и поэтому он дополняет: — И буду очень скучать по тебе.       — Когда я вернусь, давай бросим всё и полетим на Бали? — предлагает Сокджин, нежно перехватывая его подбородок и притягивая к себе ближе. — Сменим обстановку, развеемся. Сеул уже давит, пусть мы и живём в пригороде.       — Решим, как вернёшься, — и с мягкой улыбкой Тэхён позволяет поцеловать себя неторопливо, нежно и глубоко. — Но я точно знаю, что мы будем обязаны сделать первым, как только ты вернёшься домой, — говорит, слегка отстранившись.       — Что же?       — Обновим все горизонтальные поверхности в доме на предмет животного секса на них, — ухмыляется брюнет краешком рта. — Я буду чертовски голодным в твоё отсутствие.       Сокджин выдыхает прерывисто, а потом быстро смотрит на наручные часы: чёрт, он действительно выглядит чертовски горячим в этом костюме, тёмно-русые волосы красиво уложены — настоящий чёртов кинк, не меньше, если подумать, и Тэхён чувствует себя ужасно дурацки, стоя перед ним в домашних джинсах и простой чёрной худи, пусть на ней и написано «Givenchy» белым шрифтом, а стоит она небольшое состояние. Но что-то в глазах альфы подсказывает — задумал недоброе.       — У тебя самолёт. Даже если он частный, люди ждут тебя, — аккуратно замечает Тэхён. — И Ёнджун ждёт у машины.       — Подождёт ещё пятнадцать минут, — фыркает Джин, а потом хватает за руку и толкает ручку гостевого туалета на первом этаже особняка, где прижимает к двери, впившись поцелуем, и — боги — расстёгивает Тэхёну ширинку джинсов, чтобы прошептать прямо в губы: — Как ты хочешь, чтобы это было, детка? — и Ким-младший тихо скулит, чувствуя, как вопреки здравому смыслу член начинает опасно наливаться кровью под нижним бельём, чёрт, только Сокджин может завести его так одним лишь рокочущим шёпотом. — Я могу отсосать тебе, если ты хочешь.       — Испорчу причёску, — хмыкает омега, а потом прижимает чужую горячую ладонь к своему паху, давая прочувствовать, что готов на всевозможные авантюры прямо сейчас. — И я не смогу отпустить тебя неудовлетворённого, а если займусь тобой, то мы потеряем время.       — И что ты предлагаешь?       — Быстро и грубо. Можешь в меня — течки же нет, не залечу, — и, быстро кивнув, Сокджин разворачивает его спиной к себе, заставляет в пояснице прогнуться, отклячив пятую точку, и сдёргивает джинсы вместе с бельём. — Не помни костюм, крутой парень, — фыркает Тэхён и давится криком, потому что Сокджин входит в него одним только слитным движением, — у них обоих друг на друга крепко стоит — без подготовки и обхватив тесно пальцами член, чтобы двигать рукой прямо в такт: всё должно кончиться ярко и быстро сейчас, у них совершенно нет времени.       Совсем как у них с Чонгуком когда-то давным-давно его не осталось, но об этом Тэхён подумает позже, когда Сокджин, чмокнув на прощание в губы, уедет в аэропорт, а он сам промоет задний проход и позволит чужой сперме утечь в слив, чтобы после в тишине одиночества сидеть на кровати абсолютно голым, обхватив себя дрожащими руками.       На экране разблокированного рядом телефона будет список приглашённых гостей, тех, что подтвердили своё присутствие на дне рождения Сеульского национального университета.       Возможно, ему будет только казаться, но чёрные буквы «Ким Намджун» будут отдавать болезненной краснотой.       И, возможно, он опять разрыдается, пользуясь тем, что его никто не увидит, потому что флешбэки будут слишком сильны и воспоминаний будет до невозможного много, но в голове будет раз за разом проноситься одно, сука, и то же, одно, блять, и то же, что высечено на подкорке сознания и никогда уже не забудется, потому что в своё время слишком много раз перечитывал, заучив наизусть.       «Привет, Чонгук.       Я знаю, что тебе пришлось пережить настоящий жизненный фатальный пиздец, который даже многие взрослые, самостоятельные и зрелые люди не факт, что смогут пережить без последствий. Хосок мне всё рассказал, чтобы я понял и, возможно, отстал от тебя наконец со своими дурацкими чувствами и этим вот всем, но проблема заключается в том, что, несмотря на то, как сильно ударила по мне эта история с точки зрения… мировоззрения, наверное, потому что я в своём розовом тепличном мирке даже и подумать не мог, через что проходят некоторые люди, пока я просто открываю глаза и иду завтракать, я… не хочу отставать. Эта вся история звучит действительно ужасно, у меня даже не находится слов, которыми я бы мог описать, насколько сильно мне жаль, что я случайно сорвал тебе всевозможные триггеры, оттолкнул, испугал, и мне никогда не понять, насколько тяжело и страшно это непосредственно пережить, если даже просто узнать оказалось крайне тяжёлым.       Я не хочу отставать от тебя просто потому, что я не смогу понять всей горечи жизни так, как ты её понимаешь. Ты, быть может, боишься ранить меня впоследствии или что-то вроде того? Ты можешь думать, что, виня себя в смерти своего бывшего парня, ты невольно переносишь ответственность на меня и, наверное, это действительно так в какой-то там степени, но я хочу сказать, что… окей? я согласен? Я не собираюсь отступаться от тебя только потому, что с тобой может быть сложно: чувак, я, кажется, как никто другой в этом смысле умом тронулся, потому что буквально признался тебе в чувствах на той вечеринке на прошлых выходных, а, на секунду, я тебя ненавидел, ты ударил меня при первом знакомстве! Если бы мне сообщили хотя бы полгода назад, что я буду сохнуть по парню, который вызовет у меня бурю негативных эмоций при встрече, я бы ему ни за что не поверил. Знаешь, я всегда пытался мыслить рационально, по-взрослому, а друзья, да и ты, постоянно говорили о том, что я старик в теле подростка, но с тобой, таким открытым мне тобой, всё пошло по пизде, Чонгук, потому что ты в моей заебавшей правильностью и мыслями жизни… словно глоток свежего воздуха, что ли. Ты показал мне, что может быть интереснее, душевнее и намного в принципе проще, знаешь. Ты, конечно, животное, но мне комфортно с тобой. С тобой рядом уютно, я ещё никогда не испытывал чего-то подобного, и я не хочу от тебя отказываться в момент, когда тебе нужна поддержка больше всего. Ни за что не хочу. Я хочу быть тем человеком, на плечо которого ты всегда можешь опереться в сложные периоды жизни, тем, кому ты сможешь рассказать всё, что захочешь. Я хочу стать для тебя тем, кем, даже не подозревая об этом, ты стал для меня.       Чёрт, это всё звучит так тупо и глупо, наверное, я такой идиот, потому что у меня душа нараспашку из-за тебя, и сейчас в ней сквозит холодом, у меня такое ощущение, что без тебя я изнутри мёрзну, прости за этот эгоизм, пожалуйста, просто прости даже сейчас я перевешиваю на тебя ответственность за то, что испытываю. В общем, делаю то, чего ты боишься больше всего. Извини за это меня. И за кучу других вещей извини, пожалуйста, тоже.       Хорошо, что это сообщение так и останется в моих заметках на телефоне, и ты его никогда не увидишь. Но буду я видеть, в смысле, я хочу, чтобы оно осталось напоминанием для меня, как делать не надо. Я так жалок, на самом деле.       Привет, Чонгук.       Я влюблён в тебя по уши.       Это страшно.       Мне нравится».

***

      Тэхён не будет лажать двадцать второго августа — он так решил. Не будет совершать фатальных ошибок, которые порушат всю его жизнь, ему просто будет необходимо пережить церемонию, сказать небольшую речь ровно на пять минут, поведав о том, как сильно он благодарен своей альма-матер, а потом выждать необходимое время, пообщавшись с другими людьми вокруг (но не с, возможно, тем самым Ким Намджуном), и наконец-то уехать, чтобы дождаться Сокджина, который прилетает десятого сентября и с которым они созваниваются каждый чёртов день, греша сексом по телефону и отсылая друг другу фотографии непристойного содержания. Так делают многие пары, в этом нет ничего особенного, Тэхён будет в порядке, с ним будет всё хорошо и его жизнь вовсе не даст крутого поворота после этого мероприятия — он вернётся к своей размеренной, стабильно апатичной жизни, наполненной невыносимой тоской по прошлому десятилетней давности, которое он, кажется, никогда не отпустит, и всё, что будет важным — заставить себя полюбить Ким Сокджина так, как тот того действительно заслуживает.       Всё будет в порядке, и, кивнув водителю, Тэхён в чёрном костюме-двойке отдаёт себя в руки работников университета, которые встречают его на парковке и ведут в огромный, богато украшенный актовый зал. Ректор приветствует его лично, в креслах сидят толпы людей — здесь он замечает и журналистов, и телевидение, а его самого сажают в первый ряд в ожидании: время Ким коротает, залипая в смартфоне и пробегаясь глазами по сводке международных новостей. Когда начинается само мероприятие, ректор толкает длинную тираду о том, как богата история этого учебного заведения и как много действительно достойных и выдающихся людей разных национальностей и рас его закончили, после чего переходит к благодарностям спонсорам за большие материальные вложения в развитие науки Республики Корея и начинает вызывать на сцену каждого для короткой речи о важности высшего образования в условиях глобализации и современных реалий в принципе. Тэхён выходит, разумеется, первым, глядя на толпу абсолютно слепо, улыбается так, как того требуют камеры и манера держать себя, рассказывает о том, как много дала ему магистратура Сеульского национального университета и какой приятный у него преподавательский состав, — всё это, говорит он, заставило его полюбить этот университет и считать его действительно вторым домом (ему бы, правда, ещё первый не помешало бы обрести, но об этом лучше не знать никому), и решить делать «небольшие вложения» для того, чтобы новые студенты могли получать ещё больше знаний, а корейская образовательная система имела возможность сделать свой вклад на международном уровне.       Тэхён справляется. Отлично справляется, пока не расслабляется и случайно не мажет по толпе взглядом, мгновенно увидев и, блять, узнав, — Ким Намджун не изменился почти что ни капли, только покрасил волосы в тёмно-каштановый и повзрослел — вау — лет на десять, а во взгляде из-под дорогих очков читается не только шок от вида того, кто толкает чёртову речь, но и осмысленность, какая присуща людям, которые много на своём веку хапнули. Намджун, сидящий на первом ряду, сталкивается с ним взглядами, голос Тэхёна даёт осечку и он вынужден, извинившись, откашляться, чтобы потом быстро взять себя в руки, игнорируя взмокшую от холодного пота спину, и закончить своё слово на пожелании профессорам и студентам пользоваться возможностями, которые даёт университет, изо всех сил, чтобы получить максимум знаний и опыта. Ему аплодируют громко, маска холодной вежливости на лице почти что, блять, трескается, он хочет сбежать, но не может, потому что приличия.       Он просто надеется, что взрослый, богатый и красивый Намджун, кто некогда — просто долбоёб-хён и бывший малолетний бандит-вымогатель, которого вызывают с речью буквально следом за ним, не подойдёт к нему на банкете на заднем дворе после официальной вступительной церемонии.       Но Намджун подходит, обдавая природным запахом хвои, который Тэхён помнит так хорошо даже спустя десять лет. Смотрит сверху вниз, будто не веря, а потом негромко роняет вместо приветствия:       — Бывает же, — и, прихватив с подноса проходящего мимо официанта два бокала с шампанским, протягивает один Тэхёну, а тому действительно надо, и брют этот идёт, словно, сука, вода.       — Действительно, — роняет омега, глядя на когда-то близкого друга и старшего брата своей самой большой и единственной в жизни любви совершенно бесстрастно, но только снаружи, потому что изнутри его разрывает. На самом деле, больше всего на свете сейчас хочется выпалить: «Как он?», «Он здоров?», «Он в порядке?» и, блять, особенно — «Он помнит обо мне так, как я все эти годы помню о нём?», но нельзя, чёрт, нельзя, как бы сильно того ни хотелось.       — Ты даже не представляешь, насколько я поражён, — хмыкает альфа. — Мой... партнёр старше меня на три года, и он заканчивал это учреждение, когда я только сюда поступил, а ты, в свою очередь, поступил сюда сразу же, как я выпустился с дипломом бакалавра. Удивительно.       — Это один из лучших вузов страны, Намджун, — поясняет Тэхён. — И в этом нет ничего удивительного, но что меня действительно поражает, так это то, что ты, судя по всему, добился столь многого. Прими мои поздравления. Ты правда выглядишь и преподносишь себя совершенно иначе.       — Последний раз, когда мы с тобой виделись, мне было семнадцать и мы курили траву, — Тэхён фыркает, да, вечер тот был определённо богат на события, но Намджун смотрит на него внезапно серьёзно и произносит негромко: — Ты красив, Тэхён. Прости, быть может, я лезу не в своё дело, но несмотря на это ты выглядишь так, будто свою смерть увидел, но тебе как-то уже давно абсолютно насрать, — и омега, отводя глаза, негромко смеётся. — Тебе нужна помощь? Что-то случилось? Ты знаешь, что ты можешь обратиться ко мне, верно? Сколько бы лет ни прошло, — и что-то в груди Тэхёна болезненно, до невыносимого сильно ёкает в этот самый момент, прямо посреди шумного двора с красивыми шатрами. Возможно, он хочет расплакаться, он не уверен, но знает почему-то одно — Намджун ему, сука, всё ещё верит, а это значит, что у него самого нет поводов, чтобы не верить Намджуну.       — Я не... — прерывистый выдох. — Я не в порядке, это верно. Но мне ничто не поможет уже, хён.       — Ты болен? — в глазах Намджуна он видит такой непонятный ужас, что в голове становится всё больше вопросов.       — Что? Нет... нет, я не болен. Или болен, но... — и, шумно сглотнув, он губу закусывает, а потом смотрит на альфу побито, несчастно, — маска даёт трещину, обнажая все глубоко скрываемые чувства прямо сейчас: голос приходится сильно понизить, чтобы никто не услышал, но хочется кричать, если честно: — как он, Намджун-хён? Как Чон... — осекается, делает вдох и всё же заканчивает: — ...гук? Как Чонгук?       Намджун смотрит на него мучительно долгие несколько секунд: этого оказывается достаточно для сильной паники за самого дорогого ему человека, но глубоко внутри, отчаяния и попытки воскресить себя заново, потому что старший брат Тэхёну ещё ничего не сказал. А потом произносит, но с какой-то болезненной горечью:       — Смотрю на тебя и понимаю, что тебе не стоит этого знать.       — Он?.. — Тэхён задыхается, кажется, и Ким-старший, охнув, перебивает немедленно:       — Он жив, Тэхён. Он жив, всё в порядке, он здесь, он в Сеуле, я вижу его каждый день. Просто он.. — и отводит глаза, очевидно, чувствуя себя не в своей тарелке, выдавая чужие секреты: — он не забыл, Тэхён. И никогда не забудет, в нём ничего не изменилось за эти десять лет. Он по-прежнему живёт одним лишь тобой, и это уже смахивает на зависимость, — земля под ногами омеги качается страшно, и Намджун вынужден придержать Тэхёна за локоть: — Я не знаю, что ты чувствуешь, поэтому не имел права говорить этого. Прости. Ты спросил — я ответил.       И неожиданно становится безбожно легко, когда Тэхён, не задумываясь, даёт ему честный, сука, впервые за десять лет честный ответ едва слышно и глядя в глаза:       — Я тоже не забыл, Намджун-хён. И никогда не забуду, во мне тоже ничего не изменилось за эти десять лет. Я по-прежнему живу одним лишь им, и это даже не смахивает, это определённо зависимость, — брови Намджуна взлетают к корням тёмных волос, когда Ким-младший произносит эти слова. — Со мной случилось... много чего. Правда, много чего, мне есть, что рассказать, но не здесь.       — Ты... хочешь встретиться с ним? — негромко произносит альфа, глядя с неверием. — Ты уверен, что это верное решение, Тэхён? Не боишься, что встреча вас доломает?       — Не попробую — не узнаю. Когда я приехал в Сеул три года назад, я приходил к вашему дому, но сосед сказал, что вы двое давным-давно съехали.       — Да, это правда, и с родителями связь не поддерживаем, — и, вздохнув, хён обводит глазами весь задний двор. — Тэхён, и последнее. У нас троих всё по-прежнему, если ты понимаешь, о чём я.       О.       О.       Вот как, значит, — и брюнет замирает, переваривая свежую информацию. Больше не малолетние бандиты, а настоящие, взрослые, опасные люди, с которыми нужно считаться, если верить внешнему виду Намджуна и посчитать его материальные вложения в один только университет.       И, ухмыльнувшись, омега интересуется вежливо:       — Меня это не остановило в шестнадцать. Так почему должно в двадцать шесть?