Vultures

selena gomez — perfect

      Намджун, кажется, трезвеет мгновенно в этом поражённом, глубоком молчании, нарушаемом лишь шумным дыханием двух только что получивших оргазмы человек, на которых неожиданно свалились непонятные факты и новости. Мозг, кажется, отключается вовсе, пока он смотрит на омегу, нет, на ЧимЧима во все глаза, а в голове проносятся ворохи воспоминаний и фактов: голос, он не просто похож, он точно такой же, линия челюсти, она идентична, пальцы, даже эти аккуратные пальцы и охренительно красивый член, — это всё уже чертовски когда-то изучено, и сейчас юноша — нет, ЧимЧим был старше Намджуна на три года, значит, ему уже двадцать девять, просто выглядит он, чёрт, охренительно — смотрит на него во все глаза, и паника здесь налицо — его мелко трясёт, пальцы нервно цепляются за безликую, уже несвежую простынь в тихом ужасе, а ещё, очевидно, он захочет съебать, но просто пока застыл от неожиданности. Намджун бы съебал, особенно узнав, что перед ним сидит тот самый лох, который когда-то тебя опрокинул. Впрочем, отмирает первым от шока непосредственно омега — делает серию резких вдохов и выдохов, а потом, откашлявшись, произносит спокойнее:       — Я не снимаюсь уже десять лет. Откуда ты знаешь, кто я? Ты сталкер?       — Что? Нет, вовсе нет!.. — через секунду, вздрогнув, отвечает Намджун, а потом, вздохнув, поникает плечами: — Почитатель из прошлого. Прости, то, что я произнёс, было случайностью, но...       — Но что? — и сероволосый хмурится. — Какой у тебя был ник?       О, нет.       О, нет.       — Ты уверен, что мой ник имеет значение? — робко интересуется Намджун, чувствуя себя нашкодившим ребёнком, и, когда омега кивает, понимает, что дело, в общем-то, дрянь: — У меня есть подозрение, что ты, возможно, отпиздишь меня за это... хён.       — Я говорил свой возраст только одному подписчику, — ровно произносит парень, снова окидывая взглядом альфу, а потом его глаза распахиваются в понимании, и то, что он говорит следом, звучит куда тише: — Очевидно, тебе. Здравствуй, k_nmjn, — и продолжает мрачнее: — Подзатянулось наше свидание, лет этак на десять.       ...Окей, Пак Чимин охуенный.       Окей, возможно, Пак Чимин — тот самый омега, которого Намджун, кажется, искал всю свою жизнь, что забавно, потому что всё это время он тянулся мыслями к ЧимЧиму, который буквально... Чимин, двадцать девять лет, омега, проживает с лучшим другом Мин Юнги — странным типом, работает в небольшой нотариальной конторке, родители — консервативны до строгости. Сходив в душ (по отдельности) и одевшись, они решают отправиться в первую попавшуюся круглосуточную кафешку с целью вкусно поесть и поговорить обо всём нормально, и Намджун настаивает на том, чтобы оплатить этот поздний ужин или ранний завтрак, несмотря на то, что Чимин против ужасно.       И они говорят. Всю ночь говорят, и это выглядит... так естественно, а Намджун чувствует непонятную, неожиданно острую привязанность: он в жизни точно такой же, как и тогда, десять лет назад в интернете, и он его теперь не упустит.       Ни за что не упустит, но, возможно, до первого вопроса «А кем ты работаешь?» — так он думает в тот самый момент, когда они двое идут по пустой улице, окутанной предрассветной фиолетовой дымкой, и неожиданно друг для друга даже так розово, так по-милому глупо держатся за руки. Ладонь Чимина, она сжата пальцами Намджуна, и он отчего-то чувствует себя невероятно счастливым, не хочет расставаться с этим омегой, который, в принципе, пересказал ему за несколько часов всю свою жизнь уже как бы вторично, но просто добавив деталей. Но захочет ли с ним остаться Чимин — юрист, адвокат — после того, как... узнает?       — Я бы хотел познакомиться с Юнги, — мягко улыбается Намджун. — Знаешь, он напоминает мне моего лучшего друга Хосока: точно такой же самоуверенный, своевольный и точно так же прокалывается на банальных вещах, но бравада такая — закачаешься, — Чимин смеётся, и у него потрясающий смех, Намджун, кажется, может его слушать чёртову вечность, а потом пожимает плечами и говорит:       — Он со странностями.       — Беззаконие? — и видит, что сероволосый вздрагивает от неожиданности. Оу, угадал, очевидно. Но, возможно, это и есть чёртов шанс: — Не могу его осуждать.       — Ты говоришь это юристу, — напоминает Пак, глядя на него с насмешкой.       — Юристу, но не копу. Покажи мне богатого человека, который заработал всё от и до чисто, легально, — вот оно. От нервов Намджун прикуривает сигарету, и пламя немного дрожит, как и его, в общем-то, руки, но он надеется, что Чимин спишет это на лёгкий сквозняк. Впрочем, наверное, это не имеет значения, потому что омега заглядывает ему прямо в лицо и произносит негромко:       — Ты одет... дорого. Очень, — и альфа разводит руками. Какое-то время они идут в страшном для Намджуна молчании, а потом с глубоким вздохом и каким-то сварливым «Это мой тяжкий крест, сука» Чимин поднимает на него глаза и говорит негромко, с мягкой улыбкой: — Не могу тебя осуждать.       — Почему?       — Я знаю тебя десять лет. Я вспоминал тебя десять чёртовых лет. Знаешь, это может прозвучать странно, но такое бывает: ты видишь человека и понимаешь, что он тебе... родной, и ты можешь ему всё рассказать, потому что неожиданно даже для себя проникаешься полностью и доверяешь. Знаешь, почему я говорю, что такое бывает?       — Почему же? — Намджун останавливается, а Чимин, неловко ведя плечами в августовской ранней прохладе, смотрит ему глаза в глаза неожиданно смело:       — Потому что именно это я чувствую прямо сейчас, Ким Намджун. И даже если ты зарабатываешь деньги нелегально, то... — и он отводит глаза, — я одновременно надеюсь на то, чтобы ты делал это как Юнги, но вместе с тем молю высшие силы, что не как он, клянусь.       — И как Юнги их зарабатывает?       — Завлекает людей сексом и разводит их.       — Я определённо хочу его узнать лучше, — фыркает Ким, а потом улыбается мягко: — А что ты боишься услышать?       — Что ты убиваешь людей? — неуверенно произносит омега и хмурится, когда Намджун начинает громко смеяться. — Так и знал, что нет. Ты не похож на убийцу.       — Настоящий убийца никогда в жизни не будет выглядеть, как убийца, — замечает тот. — Возьми на заметку. И да, ты прав: я не убиваю людей, но о своей работе расскажу чуточку позже, — Чимин снова берёт его за руку, и они продолжают свою неторопливую прогулку, которую неожиданно нарушает смех омеги. — Ты чего?       — Мне просто интересно, как этот диалог мог бы выглядеть со стороны, услышь его кто-то. Что-то вроде:       — «Я бандит.       — А, ну ладно.       — О, так тебя это устраивает?       — Просто мой лучший друг — вор, а я раньше дрочил на камеру. Шах и мат», — так, что ли? — и Намджуну становится тоже чертовски смешно от всей этой ситуации в целом. Пак же вздыхает, когда они доходят до метро, — ехать на такси он отказался наотрез, и произносит негромкое: — И всё-таки жизнь — штука странная, как ни крути.       — Непредсказуемая, как ни загадывай, — на автомате произносит Намджун и удостаивается удивлённого взгляда, но, впрочем, сам выпадает в куда больший осадок, потому что сероволосый открывает рот снова:       — Спрогнозируй всё до каждой мелочи, будь тысячекратно уверен в завтрашнем дне, но в итоге всё равно будешь биться подобно мотыльку в закрытые ставни.       — Ты читаешь фанфики, — с восхищением произносит Ким. — Боже, ты читаешь фанфики...       — Раньше читал. Могу многое знать, обсудим это как-нибудь во время другого свидания, — ухмыляется Пак.       — Чёрт, ты читал фанфики. Можно я поцелую тебя? — произносит он как-то в запале, не думая, — и замирает, как какой-то подросток, поняв, что спизданул.       — Ты такой подросток, Ким Намджун, — вскинув брови, сообщает ему Чимин.       — Прости, просто я...       — Не просто можно, а нужно. Я вообще не понимаю, почему ты всё ещё не сделал этого, глупый ты альфа. Мы же идеально подходим друг другу.       ...Ранним августовским утром Ким Намджун, знаете, целуя человека, по которому немного сходил с ума все эти годы, чувствует себя самым счастливым человеком на свете — и одновременно, чёрт, ребёнком таким, но о том, что когда-то испугался, больше совсем не жалеет.       Ведь тогда бы у них не было столько эмоций от встречи.

*** thirty seconds to mars — hurricane

tae: ты сказал ему, что я приеду? rm: нет. но я точно знаю, что он будет дома и будет один. я позаботился об этом tae: блять rm: меня зовут ким намджун. всё ещё ким намджун       Тэхён, задыхаясь, замирает у дверей в аккуратный светлый подъезд, и ощущения эти, они не от бега отнюдь: его пополам разрывает диким, липким чувством абсолютного страха в тот самый момент, когда он понимает, что это — подъезд, в котором живёт Чон Чонгук. Сердце бьётся, сука, аккурат в горле, он чувствует себя максимально погано, а о том, что сбежал, пользуясь тем, что Сокджина нет дома, не думать старается вовсе. Сейчас всё, что имеет значение, — это Чонгук (всегда имел один лишь Чонгук), тот самый Чонгук, который правда необходим, как грёбаный воздух, без которого жизнь уже абсолютно не жизнь десять лет как, и он знает, он чувствует здесь, прямо сейчас, что он в Тэхёне нуждается тоже, но вот только Намджун, сука, мог бы и...       С другой стороны, а что бы он, блять, сказал? — и Тэхён закуривает, облокотившись задницей прямо на перила крыльца. На нём светлые рваные джинсы, белые кроссы, всё та же чёрная худи — никогда не поймёшь, что лёг под миллиардера буквально, а теперь вот стоит у дверей дома своей первой (настоящей, единственной) любви, что буквально не знает, что он ближе, чем может казаться. Сердцу больно от мысли: Чонгук не забыл, никогда не забудет, бережно в сердце хранит, и ему тяжко тоже было все эти годы — накануне они с Намджун-хёном встретились в одной из забегаловок, где тот бегло обрисовал нынешнее положение вещей, и Тэхён не остался доволен, узнав, что кто-то из них двоих начал употреблять кокаин, но старший Ким только поморщился, чтобы просто сказать:       — Он не зависим от кокаина.       — Он употребляет на регулярной основе. Может быть, я чего-то не понимаю, но разве не так обычно поступают все наркоманы? — поинтересовался Тэхён, сделав глоток кофеина.       — Именно. Да вот только ты меня не услышал: у Чонгука нет зависимости от кокаина, но есть от чего похуже.       — Героин? — Намджун впился в омегу тяжёлым, крайне тяжёлым взглядом тогда, а потом произнёс тихо-тихо:       — У него есть только один наркотик, без дозы которого смертельно ломает. Это ты, Ким Тэхён.       И теперь доза здесь. Готова отдаться вся без остатка, снюхаться, выкуриться, по вене пуститься — как будет угодно, но вот только сдвинуться с места кажется сложным сейчас, и Тэхён даёт себе ещё фору — небольшую совсем, просто для того, чтоб вдохнуть. У Чонгука нет зависимости от кокаина, но есть от него, у Чонгука нет проблем с мафией, но есть Аукцион, сука, где он толкает краденые предметы искусства, — и в тот момент, когда Намджун рассказал ему, Ким как никогда в жизни хотел стать какой-нибудь чёртовой статуэткой, чтобы её украли и ни с кем больше никогда не делились.       Ощущения странные, на самом-то деле: Тэхён настолько привык по Чонгуку колоссально страдать, убивая на это не один чёртов год, настолько смирился с тем, что этого альфы в его жизни больше не будет, а жизнь вся расписана другими людьми, что, стоя здесь прямо сейчас, откровенно теряется. В голове снова моменты, целый их ворох один другого болезненнее: Чонгук объясняет ему, как решать уравнение; Чонгук нависает над ним аккурат сверху, и у них почти что случается секс, но влетает тупой невыносимый Намджун; Чонгук аккуратно делит пополам киндер сюрприз, потому что Тэхён согласен съесть шоколад, только если они поделят его между собой; Чонгук со спины обнимает, прижимаясь крепко, до хруста костей, и шепчет, как заведённый, одно только лишь слово «Люблю», чтобы потом, в самом конце, добавить негромко «И никого больше, кроме тебя», и как никогда Тэхёну в его двадцать шесть грёбаных лет тяжело понимать: Чон слово сдержал. Через десять лет пронёс болью, смирением, жаждой исправить и полной беспомощностью, Чонгук рос, словно в аду, в месте, где всё напоминало о том, кого он больше всего на свете любил, а Тэхён взрослел скоропостижно аккурат там, где не хватало как раз таких вот вещей.       От Чонгука у Тэхёна ничего не осталось. Ни серёжки, ни резинки, ни чего бы то ни было — только боль, только срывы, только истерики.       У Чонгука от Тэхёна ничего не осталось. Ни кольца, ни браслета, ни чего бы то ни было — только попытки прожить ещё один день ради воспоминания об одной любимой улыбке.       Но не это понимание бьёт по Тэхёну сильнее всего, — ровно настолько, что сигарета почти выпадает из рук, а его почти накрывает истеричной волной. Он на крыльце — когда-то он тоже стоял точно так же; в его мыслях снова болезненно остро поселился Чонгук, как когда-то он занимал всю его голову, и вечер, сука, он такой же, блять, поздний и тёплый, каким был когда-то, около десяти лет назад.

«— Я боюсь, что я теперь ни с кем не успею. С тобой не успею. Это эгоистично, но… тебя потеряю? Прости меня за это. Имею в виду, что я понимаю, что есть высоты, для покорения которых правда нужно приложить усилия, но самое главное и самое страшное — это пересилить себя самого.»

      И именно эти слова в его голове заставляют резко выдохнуть, откинув сигарету к чёрту и открыв в телефоне сообщение от Намджуна с кодом от подъездной двери, быстрым шагом, трясясь, зайти внутрь и замереть в ожидании лифта.       Сейчас он увидит Чонгука.       Сейчас он увидит.       Сейчас он.       Сейчас, — и лифт плавно уносит его на десятый этаж, к квартире под номером «124», где проживает самая главная боль, самая сладкая мука, самый страшный кошмар, но одновременно и тот, кто сделает всю, сука, жизнь — самой прекрасной на свете.       Тэхён звонит в звонок на стене, его сердце считает не ритм, но секунды, а когда он слышит за дверью шаги, тихо радуется тому, что на ней нет ни глазка, ни домофона, — Чонгук замком щёлкает, он слышит, без всякой опаски, значит, бояться ему действительно нечего, но дело, наверное, в том, что он банально не в курсе того, кто на лестнице, сука, стоит.       А потом дверь открывается, совсем как врата персонального тэхёнова Ада, потому что в тот самый момент, когда он видит его, смешение ароматов апельсина и горького шоколада вдыхает, что тот обезбол, его почти накрывает — он, сука, тонет в чужих широко раскрывшихся тёмно-карих глазах, тонет в татуировках, которые не скрывает футболка, тонет в пучке, тонет даже, блять, в одной только мысли, что перед ним — Чон Чонгук.       Тот самый Чонгук. Тот, кто не забыл, никогда не забудет, бережно в сердце хранит и ему тяжко тоже было все эти годы, как было тяжко Тэхёну, который смотрит на него всё ещё в совершенном неверии, но альфа, очевидно, онемел от одного только вида внезапного гостя.       Инициативу нужно брать в свои руки. Нужно побыть сильным — совсем немного, чуть-чуть, пару секунд, которых хватает, чтобы сказать:       — Привет, Чонгук. Десять лет прошло, а я всё ещё влюблён в тебя по уши. Это страшно... — и замирает, потому что Чон рот открывает и произносит едва различимо:       — Мне нравится.