Vultures

klergy — world on fire

      Истерика.       Это то, что накрывает Чонгука в тот самый момент, когда он произносит эти их два чёртовых слова, а Тэхён, настоящий, живой, его Тэхён, кажется, разбивается ими совсем, абсолютно: он и без того выглядел разломанным, но не жалким, просто уязвимым, открытым с этой чёлкой, что на глаза упала лёгкими волнами, — с губ омеги срывается жалобный всхлип в ту самую секунду, когда из груди Чонгука вырывается тихое, едва различимое рыдание; Чон сыпется сам, словно высохший песочный замок, чувствуя себя таким болезненно-сломанным, когда тонет в тёплых, задурманенных слезами, карих глазах, таких, блять, родных, и дрожащие руки протягивает будто в неверии, а Ким, издав тихий скулёж, вперёд бросается, будто не веря, но определённо нуждаясь. Чонгуку, большому крутому Чонгуку сейчас плакать не стыдно: горячие солёные капли срываются, наконец-то, с ресниц прямо на острые скулы, Тэхён же, пряча лицо в том самом чувствительном месте между плечом и, чёрт, шеей, совсем не стесняется судорог и не боится промочить несчастную футболку чёрного цвета, которую Чон натянул, как проснулся. Буква «Т» на безымянном неистово жжётся, в груди горит блядским огнём, но он понимает, что сейчас, только сейчас чувствует себя действительно цельным впервые за долгое (десять лет) время, стоя вот так, в немом, сука, крике, бесшумно рыдая, вдыхая лимонный запах Тэхёна, что разливается в воздухе. Его трясёт, накрывает волной настоящего ужаса от осознания, что чудеса, блять, существуют — и вместе с тем Чонгук понимает, что никогда не был настолько счастливым. Он думает так, отстранённо размышляя о том, как сильно любит Тэхёна и всегда будет любить, потому что это Тэхён, с ним по-другому нельзя, с ним иначе — неправильно и кровью из лёгких. Он думает, блять, что больше ничего ему в этой жизни не надо, — остановить бы лишь навсегда это мгновение, ощущать тепло этого тела в руках, а потом Ким поднимает своё такое заплаканное, но не менее прекрасное лицо и шепчет тихонько:       — Пожалуйста... — а Чонгук Тэхёна всегда понимал, на самом-то деле, и ему не нужны пояснения: поцелуй их, глубокий безмерно, выходит с привкусом соли, но самым счастливым, наполненным всеми эмоциями, которые пришлось пережить, — Чон постарался вложить в него всю ту боль и тоску, которые испытывал последние десять чёртовых лет, и одновременно здесь — счастье и просьба не оставлять никогда, как собаку на улице. Тэхён целует в ответ с тем же отчаянием, цепляется за испещрённые рисунками руки, вжимается в сильную грудь, будто раствориться пытается.       — Я люблю тебя, господи... — не скрывая эмоций, шепчет Чонгук, отстранившись на миллиметры, — я так сильно люблю тебя, я так скучал по тебе, боже, я не могу без тебя, пожалуйста, не бросай меня больше, никогда не бросай, хорошо? — он прикрывает глаза, его мелко трясёт, на губах разлука солью осела, но ему наплевать, потому что он должен сказать. — Я не переживу этого снова. Я умру, клянусь, я умру без тебя.       — Как и я без тебя... — Чон смотрит на это лицо: у Тэхёна нос покраснел, а губы опухли, и он выглядит настолько размазанным, что становится больно. На себя — и снова прижать, потому что когда Чонгук чувствует эти касания, рана в груди, сквозная и старая, начинает затягиваться. — Только сейчас я наконец-то могу нормально дышать, — поцелуй, ещё поцелуй, губам уже больно, но остановиться сейчас — смерти подобно, и Чонгук в этом своём пропитанном болью отчаянии даже не помнит, как закрывает чёртову дверь, затянув омегу в коридор, не помнит, как они, непрерывно целуясь, до дивана в гостиной доходят — всё, сука, смешалось, а такие мелочи не имеют значения, но падают на него они без всякого страха удариться, шепча блядские клятвы, повторяя в истоме одно только «Люблю».       Невозможно — и Тэхён тихо скулит в тот самый момент, когда касается пальцами рельефного пресса, потому что комбинация апельсина, горького шоколада, лимона — целебная, кажется, в том смысле, что сердце в груди трепещет немилостиво, а болью пронзает всё его глупое тело, но он не будет думать сейчас, он десять лет этого ждал, втайне надеясь и веря, у него годы были положены на то, чтобы без Чонгука научиться хотя бы дышать, а сейчас всё снова летит в пропасть, потому что обман бесполезен: всё, что ему когда-либо будет важно, — это Чонгук, один только Чонгук, навсегда Чонгук, который стягивает с него узкие джинсы и задыхается сам.       — Я... — и откашливается, и, блять, вернись, не отстраняйся, касайся, касайся меня, потому что я без тебя не смогу, я так сильно люблю тебя, я так скучал по тебе, боже, я не могу без тебя, пожалуйста, не бросай меня больше, никогда не бросай, хорошо? — потому что я тоже не переживу этого снова, я тоже клянусь, что умру без тебя, — я чист, если что, и...       — Я верю, — Тэхён, глаза распахнув, стонет вымученно, потому что чужие, тёмно-карего цвета, снова его в себе топят. — Я всегда буду верить тебе, хорошо?       — Хорошо, — и этот поцелуй, он снова солёный, пальцами вцепиться в сильные плечи, чёрт, он стал таким красивым, таким потрясающим, очень надёжным: Ким рядом с этим лишь альфой чувствует себя в безопасности, и рядом с ним же ломается, осколками сыпется, а ещё — плачет впервые во время соития тел, потому что... слишком много всего.       Потому что Чонгук внутри, аккуратный и нежный, и это так правильно, Тэхён для него, блять, рождён был, и это — та самая истина, благодаря которой он срывается вниз и отпускает себя с первым толчком.       Всё, о чём Тэхён думал десять ёбаных лет назад, в тот самый момент, когда зашёл в просторную светлую квартиру с панорамными окнами, — это Чонгук.       Всё, о чём Тэхён думал десять ёбаных лет, полных ошибок, — это Чонгук.       Всё, о чём Тэхён будет думать до самой, блять, своей смерти, — это Чонгук.       Один лишь Чонгук.       Навсегда только Чонгук.       И сейчас он не кончил — он умер, но только затем, чтоб возродиться из остатков себя, того, что прогнил в муках насквозь, чистым и искренним, чтоб научиться заново дышать, ходить, говорить.       Чонгук, он же с ним рядом, вот он, всё ещё плачет, прижимая к себе, отпустить на минуту даже боится, и Тэхёну будет начать с нуля не так сложно, как раньше.

***

      Ближе к полуночи становится легче: Тэхён только трясётся всем телом, не думая совсем ни о чём, — в голове поселилась опасная, снедаемая тишиной пустота, а в душе — страх и истерика, однако объятия Чонгука после негромкого «Расскажи мне всё», неуверенного тэхёнова «Всё абсолютно?» и кивка следом, менее крепкими после рассказа не стали. Ким не стал скрывать ничего (ведь это Чонгук): превозмогая боль и банальное желание разрыдаться, описал всю свою жизнь, начиная с момента, когда случился страшный диалог с Натом, и дальше — ничего не утаивая; поведал о сообщении Хосока в свои восемнадцать; о том, что узнавал каждого чонгукова фейка, но добавить не мог; даже о японской ошибке молчать тоже не стал. Чонгук слушал его серьёзно и молча, не проронил ни единого слова — только лишь вздрагивал на определённых моментах, как дрожал сам Тэхён по мере рассказа (и после него, сука, особенно), но самая страшная часть — тот самый приём, который перевернул всю его жизнь — ждала впереди, и точку в повествовании омега поставил неожиданно горько:       — Он вернётся десятого, — и Чонгук сжимает в объятиях, позволяя затылком откинуться себе на плечо, сосредоточившись тупо на том, чтоб дышать, не говорит ничего, только тихо вздыхает и гладит по волосам нежно-нежно, как только он сам умеет. Тэхёну его квартира нравится очень: она не то что большая, скорее просторная, потому что в ней не так много мебели, — в гостиной, из которой они не сместились, выдержанной в бело-серых тонах, стоит только диван, низкий журнальный столик напротив, плазма висит на стене, небольшой синтезатор — прямо у большого панорамного окна, где весь ночной Сеул виден прямо как на ладони, да ноутбук в ждущем режиме стоит на небольшом письменном столе. Тэхён спальни не видел, кухни с ванной, соответственно — тоже, но понимает одно: вот такая квартира ему импонирует куда больше, чем хоромы, в которых он живёт прямо сейчас, хотя, с другой стороны, рядом с Сокджином он никогда не мог бы признать, что ему будет комфортно в абсолютно любых условиях, чего не сказать о его ощущениях подле Чонгука, — сидя на этом широком диване в кольце чужих сильных рук уже снова в джинсах, с ноющей задницей от трёх заходов почти что подряд, — они просто не могли оторваться друг от друга первые часа два, честное слово, он вновь понимает одно: что бы кто про него ни сказал, его место — здесь, рядом с Чонгуком, только тут он чувствует себя по-настоящему целым. Но факта то не меняет: — Сегодня уже первое.       Чонгук молчит какое-то время, лишь только перебирает тёмные влажные пряди, которые впитали в себя ароматы их тел, и сжимает чуточку крепче, чтобы потом произнести тихо, негромко:       — Я не буду тебя осуждать, если ты захочешь остаться с ним в итоге.       — Я не хочу, — говорит Тэхён быстро и честно, повернувшись к Чонгуку лицом, чувствуя, как начинает колотиться сердце: ощущение повисает такое, что Чон хочет выгнать его из квартиры здесь и сейчас, и от этого становится не просто страшно, ему кости пробирает настоящим животным ужасом в тот самый момент, когда он смотрит на альфу с паникой в тёмных глазах. — Я не... — сбивается, — ты не сможешь так поступить со мной и бросить меня после того, как я нашёл тебя после стольких лет, я так сильно люблю тебя, я...       — Тише, — нежно произносит самая главная боль в его жизни, обнимая ещё крепче, ещё аккуратнее, ещё, сука, бережнее, и прижимает к себе. — Тэхён, пожалуйста, доверься мне прямо сейчас, когда я скажу тебе кое-что, ладно? — он чувствует, не может не чувствовать, как в тэхёновой грудной клетке шарашит, разгоняя по венам адреналин и дикую панику, — гладит по скуле большим татуированным пальцем и шепчет прямо на ухо: — Никто никогда меня у тебя не отнимет — я всегда буду твоим, какое бы решение ты не принял, но, пожалуйста, помни, кто такой Ким Сокджин, а кто такой я. Объективно он лучше, а ещё ты его любишь и...       — Я не люблю Ким Сокджина, — вспыхивает омега праведным гневом и дёргается, но Чон настойчиво переплетает их пальцы и говорит совсем едва слышно.       — Любишь. По-своему, не так, как тебя любит он, но отрицать бесполезно, — ты прожил с ним бок о бок не один год, за такой срок нельзя не расположиться к человеку, который в буквальном смысле для тебя способен на всё, — и нежно целует в висок. — Он предложил тебе Бали просто так, потому что устал и хочет сделать приятное, а я не смогу порадовать тебя подобной спонтанностью — объективно, у меня нет столько денег.       — Мне наплевать, сколько у тебя денег, Чонгук, — холодно чеканит Тэхён. — И мне жаль, что ты этого не понимаешь. Я десять лет, блять, о тебе думал, думаешь, чтобы в итоге сказать что-то в духе «О, ты не миллиардер, ну, я пошёл тогда»? Так, что ли?       — Ты же понимаешь, что я не об этом, — ласково произносит альфа, а потом обхватывает за талию и подтягивает на свои мощные бёдра, так, чтобы к лицу лицом, и это, блять, полный провал, потому что оба они застывают, кажется, словив одинаковое чувство дежавю, так как...

«Тэхён мелко дрожит, но он достаточно пьян для того, чтобы довериться, а ещё у него от спрайта сладкие-сладкие губы и дыхание носит нотки грушевой отдушки, не говоря уже о том, что он неловко, неопытно, но очевидно сильно и мило возбуждается уже в первые несколько минут простого смазанного петтинга, когда Чонгук якобы случайно касается его ширинки ребром ладони, перехватывая за тонкую талию для большего комфорта, — так он, с удобством разместившись на коленях на кровати Хосока и привалившись спиной к стене, имеет возможность посадить блондина к себе на бёдра и получить больше доступа к слегка солоноватой (он попробовал) коже на шее. Тэхён за шею его обнимает доверчиво, и от него сильно пахнет лимоном, а когда Чон проводит ладонью по обтянутым в джинсу ягодицам — вздрагивает и скулит, мгновенно прикусывая себя за нижнюю губу и дико смущаясь реакции на такие движения.»

      — Всё, что я хочу, Тэ, — с лёгким румянцем на скулах. — Это чтобы ты хорошенько подумал перед тем, как рубить с плеча, ладно? Я клянусь, я никуда не денусь, для меня не в новинку любить тебя тайно: мне и одного твоего взгляда будет достаточно, потому что если ты на меня посмотрел, значит, ты жив, здоров и находишься со мной хотя бы на территории одного государства. Хорошо? Ты подумаешь? Ради меня.       Тэхён смотрит на Чонгука в неверии, чувствуя желание сжать чёртовы зубы и завыть прямо сквозь них, потому что он ожидал чего, сука, угодно, но не такого — когда человек любит другого человека настолько, когда настолько счастья желает, что осознанно хочет обречь себя на агонию, — всё что угодно, только бы второй был доволен. Это полное отсутствие эгоизма, это боль, кровь и мука, которые Чонгук пронёс через годы, это любовь — искренняя, чистая, верная, которую он, блять, сука, выстрадал, это всё только затем, чтобы...       Тэхён просто был счастлив и имел право выбора, и в глазах альфы Ким видит, что тот не верит, что останутся именно с ним, — осознание ранит пулей в грудь и навылет, и становится больно физически смотреть на такого Чонгука, настолько уставшего, что в нём даже веры в то, что всё может быть абсолютно иначе, никакой не осталось.       — Мы только что встретились. Я не тороплю тебя никуда, пусть у тебя будет столько времени, сколько потребуется. Я ждал десять лет, и ещё подожду — не проблема.       — Идиот... — шепчет омега, глядя прямо в чужое лицо со смущённой улыбкой, — какой же ты у меня идиот, что тогда, в шестнадцать, что сейчас, в двадцать шесть.       Это новый поцелуй — он опять с привкусом соли, но теперь плачет только один лишь Тэхён: невозможно самому даже принять и понять, как сильно и глубоко в нём то, что он чувствует к Чонгуку прямо сейчас, но жертвенность эта, она размазывает, бьёт и калечит не хуже десятка пусто прожитых лет.

«— Я люблю тебя, Ким Тэхён. — Почему ты решил сказать мне это сейчас? — Я готов говорить тебе это каждый день. Каждый час. Каждую минуту, каждую...»

      Если бы они тогда только знали, что времени у них будет так мало...       — Я всё тот же, — смеётся Чон в поцелуй. — И готов выполнять твои желания.       — Правда? — с усмешкой.       — Мне уже страшно, — бровь вскинув.       — У нас было три захода, но по непонятной причине ты был одет полностью. Не хочу, чтобы наш секс был как у подростков, чисто «всунь-высунь».       — Когда мы были подростками, мы так не трахались.       — Это не имеет значения, потому что покажи мне знаменитость со своего лобка: я по ней чертовски скучал, — широкая ухмылка, а затем — осознание и, уф, идея: — Или нет, хочу вблизи посмотреть, если ты понимаешь, о чём это я.       — Тэ, ты не обязан...       — Давно ты, Чон Чонгук... как там было? Ах, точно: не доходил до порога, — и смеётся от всей души, правда, когда альфа мгновенно скулами вспыхивает с возмущённым «Айщ, блять, что ещё вспомнишь?!»       Вывод здесь, конечно, один.       Чонгук будет счастлив, если Тэхён будет счастлив.       Но проблема — непосредственно в том, что Тэхён будет счастлив, если только будет счастлив Чонгук.