Vultures

ariana grande, miley cyrus, lana del rey — don’t call me angel

      Жизнь — это совокупность явлений, происходящих в организмах, особая форма существования и движения материи, возникшая на определённой ступени её развития. Этому обучают в начальных классах, а с самого детства литературой по школьной программе закладывается одна простая стезя: эту самую жизнь необходимо любить, ей нужно дорожить, и любое рождение — это дар, который был послан не просто так, а обязательно с какой-либо целью. Многие религии полагают, что у всего на Земле есть своего рода предначертание: кто-то считает, что человек проживает, испытывая определённые трудности, чтобы потом вознестись на небо и хорошо отдохнуть от мирского; кто-то уверен, что быть homo sapiens sapiens — это высшая точка мироздания; кто-то не отрицает того, что ничего после смерти нет вовсе, но в любом случае жизнь нужно любить, и об этом, пожалуй, вам скажет большинство людей на земле.       Юнги, торопливо сбегающий по ступенькам подъезда, — а лететь ему ни много ни мало пролётов этак двенадцать — жизнь, если честно, обожает ровно настолько, что свято уверен: это буквально всё, что он имеет, та самая ценность, с которой он ни за что не захочет расстаться, честное слово. И это так грустно, думает он, прыгая через ступеньку и чувствуя одышку от постоянного курения, что люди иногда любят убивать других людей, тех самых, что беззащитны, — грохот входной двери наверху является тому подтверждением: Мин икает испуганно и ускоряется, считая себя едва ли не ебучим гепардом, но понимает простую вещь — его просто ёбнут, если он сейчас остановится.       — Я догоню тебя, ты, урод!       А ведь он так любит жизнь.       — После того, как я доберусь до тебя, тебе ни один врач не поможет, понял?! Неужели ты думал, что тебе всё может сойти с рук?!       А ведь она ему так дорога...       — Get rich or die tryin! — не удерживается Юнги от выкрика вверх, а потом — добавляет газку, потому что если догонит, то ему точно пиздец.       Юнги любит жизнь, правда.       Но своего лучшего друга в это мгновение ненавидит, сука, всем сердцем.

***

      Намджуна с Чимином никто об этом не просит.       Нет, честное слово: никто не заставляет их одним прекраснейшим сентябрьским утром (если верить часам на стене — половина первого, но кого ебёт, в самом деле) появиться на пороге кухни, где Юнги курит и варит свой утренний кофе, мурлыкая под нос хиты начала двухтысячных, которые крутят по радио, пребывая в, мягко говоря, прекраснейшем расположении духа, насколько может быть хорош им человек, чей сосед превратился в розовую жижу с запахом регулярного секса и сузил свой словарный запас до простого человеческого «Намджун-и»: сегодня Мин никуда не пойдёт, не будет ни с кем трахаться, солнце за окошком придаёт настроеньица, и ему хочется говорить теми самыми раздражающими уменьшительно-ласкательными словечечками, которые из Чимина последнее время сыпятся приблизительно всегда, блять, — «Намджун-и и я сегодня видели вот такого вот котёночечка», «Намджун-и и я завтра с утречка поедем в магазинчик», «Юнги-я, сегодня я задержусь на немножечко: мы с Намджун-и решили поехать на автомоечку, чтобы помыть его машинку». Любовь витает в воздухе, концентрируясь в их холостяцкой берлоге сильных, независимых и со списком всех пород кошек в мире, заботливо прихуяченном магнитиками на дверь холодильника, — так сказать, чтобы каждый, кто хочет пожрать, помнил, что альфы-то, собственно, альфами, а вот истинное предназначение в жизни ещё никто не отменял, им уже двадцать шесть и двадцать девять, а из нормы в лице сорока кошек им осталось приблизительно сорок. Чимин щебечет, как птичка, каждое утро, улыбается в телефон и сыпет сообщениями, как бот по рассылке спама, и атмосфера в квартире стоит такая, что, переступив порог, хочется отбить эгьё, как солдат — честь, и попищать «Уву-уву».       Отвратительно, нахуй.       Но, как говорится, чем чёрт не шутит, и если Чимин счастлив рядом со своим крутым зрелым дэдди в костюме, который частенько ходит в очках-половинках и водит белый «Porsche Taycan», то Юнги за него до глубины души счастлив: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не залетело непредвиденно-случайно. Намджун правда создаёт впечатление хорошего парня, несмотря на свой специфический (лол, да, давайте Юнги порассуждает в этом ключе, ведь сам он — продавец в магазине, ебать) род деятельности: его каминг-аут, кстати, тоже был довольно забавен, потому что они с Чимином вломились к брюнету в комнату на серьёзных щах с эпичным «Нам надо поговорить», сели к нему на кровать (в уличном, сволочи) и толкнули речь о том, что Юнги Намджуна должен понять, и он с друзьями не совсем, правда, вор, но вор, да, и всякое такое, но это не он, а Аукцион (о котором Юнги тоже в курсе, так как мало-мальски, но в делах криминальных замешан). Мин на это хмыкнул только лишь: «На "Порш" не насосал, и слава богу, хотя, знаешь, мне вообще похуй, чувак», и на этом данная эпическая сюжетная арка закончилась. Ещё Намджун очень часто зависает у них, покупает много дорогой и вкусной еды (что накидывает ему в глазах Юнги дополнительные очки), её же сам и готовит (что заставляет Юнги невольно признать, что этот человек имеет все шансы стать его новым лучшим другом), а ещё — курит в квартире, игнорируя вопли Чимина (и это, именно это возводит данного альфу в глазах брюнета в ранг ебучего божества). В общем, да, Мин может исходить на говно сколько угодно, но объективно — Намджун классный парень, и если они с Чимином поженятся и понарожают небольшую роту намминчиков (постоянно говорить общим знакомым длинное «Намджун и Чимин» или «Чимин и его бойфренд» Юнги откровенно затрахался и упростил себе жизнь лаконичным «Наммины вонючие, как же они заебали, сил нет никаких»), он будет совершенно не против, несмотря на то, что тогда Пак нахер съедет, оставив его одного, и Юнги в плане аренды их крутой хаты сделает жизни горловой сасай-кудасай. Они вообще, если честно, друг друга нашли (лет ещё десять назад, и эта лавстори достойна очерка в мемуарах, которые в старости нужно будет читать всей семьёй у камина, не стесняясь проронить скупую слезу от уровня душещипательности): оба — пиздец пиздодеятельные, готовые и без мыла, так сказать, в жопу (возможно? он правда не хочет знать об этом, он не хочет знать о члене Намджуна ничего, но он живёт с Чимином, который проходит процесс конфетно-букетного, и знает буквально, блять, всё), а ещё любят разгонять длинные речи, которые начинают с перспектив завести котёнка, а заканчивают темой любви к себе, — апогей данной задницы проявляется в те самые дни, когда Намджун — боже — остаётся у них на ночь, и они квасят на кухне втроём (да, Юнги всё ещё исходит на говно, несмотря на то, что Ким — реально классный чувак, и он втайне рад зависнуть с ним за бутылочкой соджу часов до пяти утра), а потом... да. Потом бухие Наммины, красавчики, тихонько, как мышки, конечно, но трахаются прямо за стенкой, а Юнги, разумеется, на досуге подрабатывает тем самым бедолагой, который является обладателем нарушения слуха более девяносто одного децибела, а ещё у него тоже есть бойфренд и регулярный хороший секс, и ему не хочется уебать Чимину с ноги по лицу по утрам, когда тот, счастливая сволочь, делает на кухне ебучие блинчики.       Да, он завидует.       Но вы это всё равно никому не докажете.       И вот, да, Намджуна с Чимином никто не просит налаживать его личную жизнь: они приходят к этому выводу сами во время очередной посиделки: Пак закидывает мысль о том, что его лучший друг — холост до мозга костей, Мин в этот момент давится соджу, а Намджун говорит, что у него есть друг, которому будет интересно с Юнги пообщаться, и омега давится ещё раз, закрепляя эффект полнейшего охуевания от этих двух недоделанных бухих купидонов.       На самом деле, разговор был чертовски коротким.       В смысле, Юнги сказал:       — Нет.       — Но почему? — пьяно захныкал Чимин. — Ты же понимаешь, что быть одному — это грустно?       — Ты сам буквально только недавно обзавёлся отношениями, и да, подождите, ты их хотел, а я не хочу, — закатив глаза, отрезал Мин.       — С чего такая категоричность, Юнги? — поинтересовался Намджун, закидывая в рот рисовый шарик.       — С того, что я одиноко одинокий одиночка, — фыркнул омега, делая глоток соджу.       — Это не поздно исправить. Хосок тебе определённо понравится: он богатый, он умный, начитанный, с отличным чувством юмора и тоже холост.       — Намджун, я зарабатываю тем, что ворую у людей разные вещи, когда попадаю к ним домой или остаюсь на ночь в мотеле, — глядя на него, как на дебила, напомнил Юнги. — И очень часто меня ебут в задницу. Иногда ебу я. И, что важно, меня целуют — всегда, и какой нормальный альфа, скажи, это вынесет?       — Ты не поверишь, но в нашей тройке у Хосока точно такая же задача, — пожал невозмутимо плечами непробиваемый Ким. — Он, как и ты, выглядит так, что его пол распознать очень сложно, и у вас у обоих унисекс-запах. Даже в этом вы схожи, подумай.       — Не бывать такому, — поставил точку Мин, и об этом разговоре было забыто, как он, блять, думал, но стоит вернуться к тому, что Намджуна с Чимином никто об этом не просит, как нужно уделить внимание и кухне в половину первого прекраснейшего сентябрьского утра, где Юнги курит и варит свой кофе, мурлыкая под нос хиты начала двухтысячных, которые крутят по радио, пребывая в, мягко говоря, прекраснейшем расположении духа и ни о чём, блять, не догадываясь. Двое из ларца, палочки «Твикс», наконец-то — ДиКаприо с «Оскаром», Паланик и отражение мерзости всего человечества — называть этот неразлучный и нерушимый больше тандем можно как, блять, угодно, но Юнги предпочитает открыто и в лицо объединять их в словосочетение «Два шилозадых», неважно, блять, абсолютно, потому что они появляются на пороге кухни, распространяя свою ужасную розовую uwu-ауру нежности, понимания и любви к себе, ближнему, солнцу, небу, вселенной — и не успевают сказать ничего, потому что, быстро мазнув взглядом по двум хитрым рожам, Юнги отвлекается от сношения с кофемашиной и принимает боевую стойку с категоричным:       — Я буду драться.       — Мы ещё ничего не сказали, — замечает Чимин, бровь вскинув.       — Это неважно. Я вижу всё на ваших лицах и не дамся живым, — начиная махать кулаками по воздуху, сообщает омега.       — Юнги, но... — начинает Намджун, делая к нему по неосторожности шаг.       — Аташол! — визжит Мин и хватает кухонную лопаточку. — Что бы вы ни задумали, я не участвую в этом. Я асоциальный элемент. Социофоб, хикикомори, интроверт и всё в этом духе: на любое ваше предложение я отвечу отказом.       — Но ты даже не даёшь нам его выдвинуть, — вздохнув, говорит Пак, садясь на один из стульев.       — Все ваши идеи выходили мне боком, — замечает Юнги. — Последний раз, пока вы двое валялись с похмельем, последствия вашей пенной вечеринки утром устранял я. А я даже не ночевал здесь в тот день.       — Кто бы говорил, — фыркает Намджун. — И вообще, с каких пор ты настроен так категорично против веселья? Где наш привычный Юнги?       — С тех пор, как вы двое из двух организмов опасно начали сливаться в один, — сообщает брюнет. — Опасно для меня, я имею в виду, вы распространяете в воздухе ауру семейной жизни, и это ужасно, клянусь, хён, я владею карате!       — Ты не владеешь карате, — спокойно замечает Чимин со стула.       — Я смотрел ролики на YouTube, и этого достаточно, — гордо изрекает Юнги.       — У нас, на самом деле, всё вполне серьёзно, — говорит Намджун, и, вздохнув, Мин откладывает лопаточку и обращается в слух: Ким присаживается на соседний стул, заботливо положив ладонь на бедро своего, прости господи, бойфренда, и продолжает, глядя прямо на брюнета: — Ты знаешь, что мой младший брат — довольно... специфический человек после того, что с ним случилось в возрасте шестнадцати лет.       — Имя Тэхён как олицетворение триггеров, да, Чимин предупредил меня на всякий случай и рассказал эту... историю, — отвратительную, непонятную, Юнги неприятную, потому что вот как это бывает, когда судьба — ни больше ни меньше, а блядь. Двух парней было жалко до одури, пусть Мин и услышал эту историю через третьи уши, менее пиздецовой от этого она не стала. — И что случилось с Чонгуком?       — Тэхён, — Намджун пожимает плечами. — Имею в виду, он нашёлся. Они... вместе? Не знаю. Но сегодня мы все собираемся, чтобы приятно провести время и пообщаться. Не хочешь присоединиться?       Юнги открывает рот, чтобы сказать категоричное «нет», однако взгляд у Намджуна — почти что молебный, в том смысле, что Ким к нему, Юнги, по-своему привязался тоже и хочет познакомить с другими дорогими людьми. А Мин, он не мудак (нет, мудак, конечно, но), по крайней мере, не по отношению к Ким Намджуну, который не сделал ему ничего плохого, и да, поэтому...       — Ладно, окей, — бурчит и отворачивается к кофемашине, а потому не замечает, как Наммины вонючие смотрят друг на друга с хитринкой и играют бровями.

***

      — Совсем скоро, — Хосок, бровь вскинув, наблюдает за тем, как Намджун суетится, но чувствует себя не менее странно всё ещё, в смысле... никогда раньше он не пребывал в таком состоянии глубокого ахуя в пределах собственной квартиры, даже когда тот говнюк вынес всю его наличку, но сейчас справиться с собой пытается всеми силами и не стараясь высказывать перманентного удивления от наличия Тэхёна на диване и... в объятиях Чонгука. Эти двое, он знает, встретились всего два дня назад, но, чёрт, когда он смотрит на них, сердце невольно, но радуется: в глазах Чонгука не было больше той застарелой мертвечины и пустоты, которую он носил в себе десять грёбаных лет, а Тэхён... просто изнутри светится, знаете, — они рядом друг с другом такие гармоничные, что счастливо не вздохнуть невозможно. — Совсем скоро они приедут.       — Они? — второй бонус: зрачки наклонившего голову к плечу, как собака, Чонгука неожиданно, но ожидаемо реагируют на свет, а это значит, что он ничего не принимал. Видимо, теория оказалась верна: стоп-кран в лице тонких длинных пальцев, что перехватили татуированные запястья, действительно вместе с тем и самый страшный наркотик для младшего, и думать о том, что будет с Чонгуком, если Тэхён опять потеряется, Хосок не будет сейчас — нет смысла портить полный интриги и предвкушения вечер.       — Да. Чимин приведёт своего лучшего друга, его зовут Мин Юнги, он омега и правда чертовски классный парень, клянусь. Вы очень похожи, думаю, у вас найдутся общие темы для разговора, — Намджун останавливается (слава тебе, блять, господи), делает глоток виски и закуривает, стоя посреди гостиной Хосока, у самого рояля. Тэхён свою грустную историю уже рассказал, Хосок, выпивший ровно на два пальца, лениво ищет тему для того, чтоб завести разговор, но осознание приходит нежданно-негаданно: подождите секунду, Тэхён здесь вместе с Чонгуком, Чимин будет вместе с Намджуном, и это получается, что...       — Ты чё, нахуй, сваха сегодня? — вскинув бровь, роняет Хосок.       — И в мыслях не было, — с честными глазами отвечает Намджун.       — Ай, хён, не пизди, — щурится Чон-старший, а после вздыхает: — Он хоть симпатичный?       — Да. И он лучший друг моего партнёра, Хосок, просто напоминаю.       — И что это должно, по-твоему, значить?       — Что не стоит ограничиваться одним только трахом, если ты не собираешься продолжать дальше знакомство: лучше тогда вообще ничего не делай, — и ахает, когда слышит звонок в дверь, чтоб добежать до двери: Хосоку со второго дивана, что у рояля, вход в квартиру видно отлично, и он оценивает Чимина, парня Намджуна, по достоинству, хоть и видел его на фотографиях, — красивый чертовски, с выкрашенными в серый цвет волосами, одевается, мягко говоря, неформально, в цепи и кожу, и улыбка приветливая. — Это Чимин, — повернувшись в дверях, сообщает Намджун. — А это — Юнги, — и Хосок застывает с бокалом в руке, когда следующий персонаж входит в его, сука, квартиру.       Не первый раз, кстати, и он видит по смазливой роже ублюдка, что он тоже узнал помещение: быстро обводя коридор взглядом, поворачивает голову в сторону гостиной и видит того, кого на бабки, блядина, нагрел, чтобы сказать простое и краткое:       — Нет, ну это пиздец, — и торопливо шаг назад делает, когда Хосок медленно встаёт на ноги, задыхаясь от клокочущей в нём, сука, ярости, и говорит так, что о каждое слово можно обжечься:       — Беги, падаль. Не дай бог я сейчас догоню, воришка несчастный.       — Данунахуй! — восклицает Чонгук и начинает заливисто ржать, но Хосоку плевать прямо сейчас: всё, что имеет значение, это бледная тонкая шейка с бьющейся на ней в испуге жилкой.       — Не вижу оснований для того, чтобы спорить, — вскинув руки ладонями вперёд в примирительном жесте, сообщает, сука, Юнги, а после — резко разворачивается на пятках и даёт стрекача, не прощаясь.       ...— После того, как я доберусь до тебя, тебе ни один врач не поможет, понял?! Неужели ты думал, что тебе всё может сойти с рук?!       — Get rich or die tryin! — раздаётся через пару пролётов ниже, и, чертыхнувшись, Хосок срывается следом: говнюк бегает быстро, но и он тоже не промах, — перепрыгивая через ступеньки, несётся и из-за ярости не чувствует ни капли усталости. Гонка, правда, кончается быстро: аккурат у самой подъездной двери, где Юнги, к его сожалению, спотыкается нога об ногу, а выпрямляется только лишь с помощью хосоковой руки, которая хватает его за шиворот, а потом — и за грудки, чтобы ёбнуть о стену спиной.       — Я не убью тебя, сука, если ты вернёшь мои деньги, — шипит Чон, глядя прямо в чужие тёмные глаза.       — А разве это была не оплата за ночь? — язвит этот козёл и морщится, когда альфа замахивается кулаком для удара:       — Я не посмотрю, сволочь, что ты омега, потому что для меня ты, в первую очередь, вор.       И происходит что-то внезапное. В смысле, Юнги смотрит на него, дыша тяжело и из-под упавшей на глаза чёрной пряди с гофре, а потом произносит негромко, но — с изрядной долей серьёзности:       — Погоди меня пиздить, красавчик. У меня к тебе есть предложение: ты его выслушай, а дальше решишь, что со мной делать, раз уж судьба решила, что я должен попасться тебе.