Vultures

      — Погоди меня пиздить, красавчик. У меня к тебе есть предложение: ты его выслушай, а дальше решишь, что со мной делать, раз уж судьба распорядилась, что я должен попасться тебе, — и Хосок замирает с занесённой было для удара рукой, нахмурившись от неожиданности: в глазах этого омеги он явственно видит уверенность и отсутствие какого-либо страха, — Мин Юнги смотрит ему прямо в глаза, усмехаясь, а потом добавляет, положив пальцы на сжимающий ворот его футболки кулак. — Я знаю, кто ты и чем зарабатываешь: неуловимая легенда в криминальном бизнесе, один из лучших в своём деле...       — Я лучший, — обрывает Чон хмуро, а омега лишь ухмыляется шире, чтобы оспорить:       — Скажи это наличке в комоде. Ах да, теперь же она у меня, воу, не кипятись, парень, ты же не чайник! — смеётся негромко, чтобы стать снова серьёзным: — Я хочу работать с тобой.       — Ты держишь меня за блядского клоуна?       — Нет, я искренне полагаю, что в нас обоих горит жажда наживы. Сам посуди: моё резюме у тебя уже есть, как есть и риски, — сколько должно пройти лет, пока люди не начнут тебя узнавать? Ты тащишь на себе всю грязную работу «Намчонхо» совершенно один, я предлагаю тебе разделить эту участь, тем более, что теперь мы официально знакомы.       — Где наёб? — хмыкнув, интересуется альфа, но хватка слабеет, и вот уже Юнги с шипением разминает шею сзади, бормоча, что хоть бы красных полос от воротника не осталось.       — Никакого наёба, у тебя просто будет меньше бабла, но и сам подумай: как долго ты ещё сможешь тянуть на себе один всё дерьмо? Ты рискуешь, Хосок.       — Но разве это выгодно для тебя?       — Вполне, — широко улыбается Юнги. — Половина твоего единичного заработка для меня — денежные, папу их, горы. И я согласен делиться своей половиной с тобой, отдавая долг, и, таким образом, ты будешь терять только четверть. Это мало, Хосок, ты себе на безбедную старость уже заработал, а через кого меня поискать, уже знаешь. Здесь нет подвоха — лишь предложение, я не хочу иметь во врагах такого человека, как ты.       ...Поздно вечером, сидя за роялем и потягивая виски, Хосок думает только об этом. Юнги, сукин, блять, сын, прав абсолютно, и нельзя не признавать этого: он последние годы действительно сильно рискует собственной задницей, а память всё ещё хранит воспоминания о крови, складе и долларах в кейсе, а также последствиях. В его словах есть резон: найти говнюка через Чимина не составит большого труда — он буквально взял его ID-карту и сфоткал, заметив, что, да, будет согласен деньги терять, если в случае чего это будет означать утверждение принципов, — и Юнги прав даже здесь. Хосок действительно ходит по тонкому льду, но если они будут работать посменно, то шанс отловить «Намчонхо» будет существенно ниже: воров в этом городе всё-таки много. jh: так и быть suga: недаром ты мне сразу понравился. повод потрахаться? jh: с тобой? ни за что. я не так низко пал, чтобы засовывать хер в помойное ведро suga: а ведь был момент, когда ты самозабвенно сосал ручку этого самого ведра, хён       Хосок цыкает злобно, и телефон на крышку музыкального инструмента бросает не в ярости, но с раздражением. Очевиден тот факт, что Мин Юнги — тот человек, который за словом в карман не полезет, как, впрочем, и сам Чон, и пиздеть до последнего будет, совсем, как... Они похожи, правда похожи, Намджун в этом смысле был прав, как бы ни был удивлён тому, что они оба поднялись в квартиру Хосока буквально живыми, а Юнги изложил своё предложение обществу.       Чонгук посмеялся, Тэхён вскинул бровь, Чимин ахнул, а его бойфренд хмыкнул, чтобы сказать, что идея, в общем-то, стоящая и имеет право на жизнь, но последнее слово всегда будет за лидером «Намчонхо», — тем, кто непосредственно прорабатывает все операции и занимается сбытом ценных вещей, и в этот момент все обернулись к альфе в тату, который положил голову на колени Тэхёна. Чон-младший молчал первые пару секунд, а потом хмыкнул:       — Я от этого финансово ничего не теряю, в отличие от Хосок-хёна. Но если он будет согласен, то все риски будут на нём, — и прикрыл блаженно глаза, растворяясь в лимонном запахе и игнорируя паузу, которая возникла в тот самый момент, когда все посмотрели на Хосока.       — Я дам ответ позже, — так он сказал днём, а поздним вечером снова смотрит в экран телефона, где светится уведомление о входящем сообщении. suga: я не то что ебырь-террорист, но, хён, знай, что я не буду против. просто потому что твой член чертовски хорош, а ещё очень вкусный ;)       Хосок никогда больше не трахнет Мин Юнги и на откровенный подъёб-провокацию этот не среагирует ровным счётом никак.       Возможно. jh: если ты когда-нибудь захочешь попробовать его снова, клянусь, ты им поперхнёшься suga: не впервой, знаешь :)       Никогда.       Никогда Хосок больше не трахнет Мин Юнги.

***

      — Блять... — вырывается шёпотом в тот самый момент, когда это чудовище, эта паскуда с резким выдохом опускается на его член, цепляясь пальцами за голую грудь: тугие горячие стенки обхватывают налитый кровью ствол плотно, а у Хосока плавится мозг уже несколько бесконечных минут, — он уже трахнул Юнги, уткнув его мерзкую рожу в крышку рояля, Мин уже успел отсосать ему и даже проглотить, блять, и Чон умудрился себя распробовать через поцелуй снова, в общем, да, они снова делают это, уже в третий блядский раз за последние полторы недели, потому что не вытрахать дурь из этого гада кажется настоящим кощунством (не более), а вид струйки собственной спермы, которая стекает по бледной коже на внутренней стороне бедра после, радует глаз. Юнги хнычет и двигается аритмично и рвано, его собственный член бьёт по впалому животу со звуком влажных шлепков, и, объективно, он является концентрацией чистого кайфа, когда сидит на Хосоке вот так: запрокинув назад черноволосую голову и громко выстанывая, а комбинация запахов кофе и виски раскрывается с новыми, тяжёлыми от похоти нотами, но на них они уже не обращают внимания. Как бы страшно то ни звучало, но не обращают довольно давно, потому что это, блять, уже их третий раз.       Хосок не понимает, как это вообще происходит: Юнги просто приходит к нему второй раз, чтобы отдать наличку, а потом они почему-то, блять, трахаются, и после — расходятся, как в море корабли, и если первый раз Чон злился сам на себя и говорил о единственной ошибке, то сейчас это происходит снова, что выявляет некоторую закономерность обсёров. Никто не просит его залипать на то, как сперма выстреливает на живот Юнги, как никто не нашёптывает ему «Кончи внутрь» уже спустя несколько грубых фрикций, но это, блять, происходит, и, стараясь отдышаться, Хосок скидывает с себя тощую тушку, — та, охая, падает на пол, играя косточками марш интеллекту и гордости, а потом смеётся с ковра:       — Так что там про помойное ведро ты говоришь?       — Иди нахуй.       — Только что оттуда. Странно, что ты не заметил, — и Чон, хмыкнув, отворачивается, потому что, когда Юнги начинает смеяться этим своим дурацким тихим, слегка клокочущим смехом, он делает это от всей души, кажется, и не улыбнуться на это очень сложно, а показывать этому говнюку какую-либо эмоцию, кроме раздражения, альфа не хочет от слова совсем. Впрочем, улыбка с лица сползает сразу же, когда Мин, не стесняясь своей наготы, усаживается на него сверху, кожу бёдер пачкает смазкой и стекающей из сфинктера хосоковой спермой, но его, кажется, ничто совсем не смущает. — А я в твоём вкусе, а?       — Я блядую, и мне платят за это, — равнодушно бросает Хосок не без вздоха.       — И что это должно означать? — склоняет омега к плечу голову: чёрные волосы падают на острые скулы — чёрт, какой же он, блять, всё-таки тощий, одна кожа да кости, даже не полапать за задницу, а если шлёпнешь во время секса, то отобьёшь себе руку.       — Что у меня нет вкуса, — поясняет Чон. — Ты тяжёлый. Слезь с меня.       — Во мне пятьдесят семь килограмм, из которых пятьдесят шесть — сарказм и говнецо, которое Чимин именует самовольным характером.       — И что это должно означать? — вскидывает Хосок брови.       — Что я не могу быть тяжёлым, — ухмыляется Юнги, а потом со вздохом добавляет: — Можно я помоюсь у тебя? Я весь в сперме и, кажется, начинаю вонять.       Хосок не хочет разрешать ему принимать душ в своей квартире: не уверен, что сможет зайти в ванную после Юнги без риска подхватить вирус идиотизма, вакцины от которого не существует, как, блять, известно, но почему-то всё равно роняет усталое «Да», а когда Юнги, хмыкнув, уходит в сторону ванной, снова клянётся себе, что между ними больше секса не будет.

*** machine gun kelly — 5:3666

Some days, I feel like I let myself down I love my life, gonna run it in the ground Can't sleep for days, got your name in my brain Can't sleep for days, gotta stay up, stay up forever

      Касаться, сигарету выкуривать — одну на двоих, с ума сходить от этого чувства, что внутри глубоко окопалось, настолько, что уже ни за что не выдрать, и никогда; шептать слова, много слов, таких пустых и таких, чёрт, важных ужасно; сидеть в тишине, в темноте очередного позднего вечера, положив подбородок на чужое плечо, и просто молчать, глядя на город, что в ночи вспыхивает миллионами искр-огней, такой безумно красивый, такой, который уже наизусть, навсегда в сердце, со всеми изъянами и запахами, совсем как тот, с которым держишь эту прекрасную паузу, ведь нет ничего такого, чтобы просто не говорить ничего, достаточно просто присутствия; варить кофе вечером (чёрт, они снова делают это), чувствуя со спины объятия нежные; пить сухое вино, негромко смеяться друг с другом и, да...       Успеть и восполнить — желанием, похотью, сменами ритмов, пока есть время, немного его, ведь осталось, чёрт, три грёбаных дня, а потом будет непривычно и больно; они друг для друга — всё равно что тот кокаин, который давным-давно был смыт в унитаз, и нет даже желания больше юзать, потому что ни от чего больше не получить столь чистый кайф, кроме как от улыбки Тэхёна, счастья в глазах Тэхёна, запаха Тэхёна, прикосновений Тэхёна, просто Тэхёна, который сидит с ним на большом открытом балконе квартиры Чонгука в огромном кресле — они вдвоём туда без проблем помещаются — и укутанный в плед прохладным сентябрьским вечером, тоже один на двоих, держит в руке горячую кружку с чаем и смотрит на ночной Сеул, который, как и Чонгук, за последние несколько дней полюбил заново.       — Ты не боишься, что кто-то расскажет ему, что тебя почти не было дома? — роняет негромко Чонгук, а Тэхён, вздохнув, снова откидывается черноволосым затылком ему на плечо и прикрывает глаза:       — Я не на привязи, Чонгук. Больше нет, и я счастлив этому. Для всей прислуги будет логичным, что я появляюсь дома только лишь на ночь: его же нет там, он в Осаке.       — Ты пахнешь альфой.       — Каждую ночь я снимаю мотель на час и моюсь в нём, чтобы не принести чужой запах.       — Ты можешь мыться у меня.       — А разница? Это твоя квартира, здесь всё пропахло тобой.       — Тоже верно, — кивает Чонгук и сжимает омегу крепче в объятиях, чувствуя, что старая рана в груди заросла совсем, основательно, и наконец-то ему дышится проще и легче, по крайней мере, пока. Пока Ким находится рядом, пока он ему улыбается, пока доверительно прижимается к его груди, всё будет неважным, но не перспектива получать меньше дозы Тэхёна после приезда Сокджина пугает Чонгука, отнюдь. Сидя здесь, с ним, вот так, больше всего на свете он боится показаться лжецом, потому что чем дольше они находятся рядом друг с другом, тем больше он понимает: несмотря на все эти громкие фразы, сам факт такой отдачи, открытости со стороны омеги побуждает в нём то самое, чёрное, которое не хочет делиться, а от мысли о том, что Тэхён будет спать с Сокджином в одной постели, заниматься с ним сексом и его целовать, Чонгука начинает откровенно трясти. Здесь всё смешано: и ревность, и злоба, и ненависть к суке-судьбе, один сплошной негатив, и пусть рассудок говорит, что это нормально, потому что у Тэхёна эти десять лет была своя, хорошая жизнь, в которой такому, как Чон, нет, по сути, и места, сердце уродливо обрывается каждый грёбаный раз, разрываясь криком «Он мой, он был им всегда». Тэхён не заслуживает того, чтоб выбирать, но каждый из них понимает, что это, чёрт, неизбежно, и Чонгуку страшно до одури, правда, что в итоге Ким ошибётся и выберет не его или, что хуже, ошибётся сильнее и бросит предыдущую жизнь, чтобы попробовать начать с ним новую заново. Больше всего на свете Чонгук не хочет заставлять любимого его человека страдать или как-либо мучиться, но именно он становится самой веской причиной того, что в жизни омеги происходит пиздец; меньше всего на свете Чонгук хочет, чтобы Тэхён переживал из-за такого, как он, но всё, что тот делает, именно это и дарит.       Потому и вопрос, что звучит в тишине, вырывается шелестом:       — Почему в нашей жизни не может быть всё легко?       Тэхён на это только вздыхает, а потом — поворачивает голову и нежно касается его шеи губами, чтобы шепнуть:       — А я верю в то, что, настрадавшись, мы будем самыми счастливыми на свете людьми.

***

      — Я скучал по тебе, детка, — и Сокджин оставляет на его губах очередной поцелуй, а Тэхён всё ещё пытается, блять, понять, какие у него ощущения: всё это чувствуется чем-то непонятным и смутным, но тоска по Чонгуку звенит внутри самой яркой струной. — Но ты выглядишь таким замученным, знаешь. Что происходит?       — Джин, ты вернулся домой четыре часа назад, и все эти четыре часа мы только и делаем, что трахаемся, как двое животных, — хмыкает омега. — Клянусь, я завтра не то что сесть не смогу, я даже не встану, — и Ким-старший смеётся негромко, подминая его под себя, — кровать жалобно начинает скрипеть, словно сетуя «Неужто опять», но альфу это мало волнует, когда Тэхён, фыркнув, призывно разводит ноги, а Сокджин целует его глубоко и даже в какой-то степени грубо. Ногти брюнета впиваются в голую спину, он, отдохнувший от последнего раза, снова загнанно дышит и хнычет, потому что знает, что его бойфренду до безумия нравится, когда он умоляет, просит, капризничает — тот больно кусает его за нижнюю губу, без всяких предисловий вводя внутрь омеги свои длинные пальцы, а после — снова входит, до основания сразу, выбивая из младшего судорожный вздох.       — Я скучал по тебе, я не могу показать тебе это? — усмехается, снова целуя, а потом, начав толкаться внутрь резко и коротко, произносит: — И я вижу, что ты тоже скучал по мне: ты был так растянут, детка, — и Тэхён почти застывает от ужаса, потому что да, о такой стороне он не подумал, однако альфа сам придумывает отличную ложь: — Играл с собой, пока меня не было, м? — и резко меняет амплитуду фрикций на более длинную, выбивая из горла брюнета сладостный стон.       — Чёрт, да, — давай, Тэхён, ври, будь молодцом, блять. — Да, я так ждал тебя, — нет. — Так хотел тебя, — нет! — Так часто думал о твоём возвращении, — и это тоже пиздёж чистой воды, потому что я о тебе и не вспоминал почти, мне было не до тебя.       — И что ты делал с собой, малыш? — хрипло дышит Джин, срываясь на более быстрый темп. Тэхён кайфует от его большого члена в своей заднице — факт, Тэхёну чертовски нравится подмахивать ему бёдрами прямо сейчас, толкаясь навстречу, Тэхёну вообще нравится секс, и Сокджин, сука, нравится тоже, но, кажется, совершенно не так, как нужно этому парню, он не знает, он запутался и ему, на самом-то деле, страшно пиздец.       — Я? — я трахался с Чон Чонгуком — своей любовью всей жизни, и это был лучший секс, знаешь, потому что это был не просто какой-то там акт, это всегда было любовью, которую я в себе нёс десять лет и наконец-то получил возможность её показать, доказать. — Чёрт, Джин, мне было так хорошо, когда я представлял тебя, — нет, это неправда. — Тебя в себе, знаешь, и это в моих фантазиях было точно таким же, как это происходит сейчас, — сука. — Я думал о том, как сильно я хочу тебя в себе, детка, — Сокджин стонет громче, ускоряется: вот-вот, Тэхён это чувствует, потому что альфа утыкается ему лбом в изгиб плеча и сладко поскуливает, — толчки снова меняются на резкие, быстрые, частые, глубокие так, что просто пиздец, омега и сам тихо вскрикивает, незаметно для себя начиная дрочить в такт этому, грубовато и сухо, но от этого ощущения даже кажутся более острыми, особенно когда он сильнее сжимает головку — и зубы в этот момент. — Мне было так хорошо, — цедит Тэхён, чувствуя, что выгибается в пояснице. — Но не так, когда я чувствую тебя, то, как ты скользишь, детка, то, как ты заполняешь меня, ты знаешь... — сбивчивым шёпотом, а Сокджин оставит на его бёдрах синяки, честное слово. — Ты знаешь, я так люблю кончать из-за тебя, — чистая правда: Ким-старший восхитителен в сексе. — Я так люблю те оргазмы, которые ты... — три, — мне... — два, — даришь... — один, и они синхронно вскрикивают: омега чувствует, как глубоко внутрь выстреливает тёплым и вязким, и сам себе живот пачкает от того, насколько ему хорошо.       ...Но, выйдя ночью к фонтанам с целью развеяться, не может сдержать грёбаных слёз.       Больше всего на свете Тэхён не хочет заставлять любимого его человека страдать или как-либо мучиться, но именно он становится самой веской причиной того, что в жизни Чонгука происходит пиздец; меньше всего на свете Ким хочет, чтобы Чон переживал из-за такого, как он, но всё, что тот делает, именно это и дарит.       Тэхён боится сделать неправильный выбор, но ещё сильнее — понимать, что Сокджина не выберет.       Ни при каком раскладе.