Vultures

machine gun kelly — break up

      — Когда ты уже дашь ответ? — и Тэхён крупно вздрагивает, чтобы откашляться и неопределённо повести плечами, не глядя на Натаниэля. Родитель расположился в кресле напротив как у себя дома: закинул одну стройную ногу на другую и наслаждается китайским красным чаем с горы Лаошань, вкус которого ему так импонирует. — Ты же понимаешь, что он не будет ждать вечно? За полгода уже можно было созреть, — кивнув домработнику, который аккуратно ставит на стол коробку дорогих шоколадных конфет, которые Сокджин привёз из командировки в Швейцарию, он переводит глаза на сына, который в очередной раз чувствует себя неловко, находясь в доме, в котором, на секунду, живёт.       На самом деле, так всегда происходит, когда кто-то из его родителей его навещает, потому что перманентное чувство нажима, которое Тэхён испытывает, находясь рядом что с одним, что с другим, ужасно нервирует. Напрягаться в ожидании подвоха или очередного жизненного переворота уже, кажется, вошло в привычку, и он ничего не мог с этим поделать. Потому что, казалось бы, всё устаканилось (шатко, но всё же) за эти три года, он высвободился из-под гнёта жестокой опеки, и можно бы уже было расслабиться тысячу раз, — они с Натаниэлем даже иногда выбираются вместе на шопинг в «Lotte World Tower & Mall», где позволяют пропустить по чашечке кофе, но...       Но вот яркий пример: это происходит опять. Снова диктовка условий, снова давление, снова подталкивания в спину с типично родительской подачей: «Тебе только кажется, что ты знаешь, что хочешь, мне виднее». И это, блять, так раздражает, особенно когда тебе уже двадцать шесть лет и о тонкостях твоей личной жизни никто не знает, собственно, кроме тебя самого, да того, с кем ты спишь. А у Тэхёна этих мужчин аж, сука, двое, и как выбраться из этого дерьма он не знает от слова совсем, потому что чертовски запутан в себе. Чонгук два или три дня назад сказал страшную фразу: «А что, если ты любишь не меня нынешнего, а только мой призрак из прошлого?», а на вопрос Тэхёна о том, мол, почему он вообще сомневается, Чон только плечами пожал, чтобы сказать: «Потому что я понимаю, что с Сокджином тебе будет лучше. По крайней мере, его не могут застрелить или посадить в любой чёртов момент».       В этих словах резон мог бы быть, правда. Но омега всегда, раз за разом прокручивая в голове этот их диалог, думает лишь об одном: когда-то, перед первым днём в новой школе, проснувшись расстроенным и злым, он впервые задумался о своей приспособленности к жизни — тепличная роза, на которую крайне приятно смотреть. Он не видел для себя иного расклада — в конце концов, такой прекрасный цветок, как он, на холоде просто погиб бы. Но, опять же, это не значило, совершенно не значило, что в силу возраста роза эта не начала всматриваться туда, где свобода, сквозь толстый слой полупрозрачного пластика.       Забавно, но факт: как много людей в этом мире мечтают стать реально богатыми, но ошибочно не задумываются о тех самых вещах, которые вешаются камнем на шею вместе с деньгами. Будучи сыном обеспеченных родителей, Тэхён имел всё, но при этом — ничего абсолютно, потому что лицо, потому что престиж, потому что что люди подумают о нашей семье. Чонгук первым и единственным был, кто свободу ему показал, кто дал возможность сравнить. Тэхён, в свою очередь, мог бы её испугаться, но он её полюбил и забыть уже не смог никогда, десять грёбаных лет раз за разом возвращаясь мыслями туда, где ему было хорошо.       Он часто думал о прошлом, об этих ошибках, но заставил себя размышлять логически и не сожалеть: в конце концов, ещё не существует того человека, который смог бы вернуться и всё, блять, исправить. А то, что случилось, — этап пройденный, и скучать ему не о чем, кроме, конечно, Чонгука, но и Чонгук теперь рядом. А ещё и лицо, и престиж, и блядское постороннее мнение, а ещё Ким Сокджин, перед которым стыдно ужасно за то, что мысли крутятся совсем не вокруг него, но, опять же, и это неправда. Чонгук прав был, отрицать будет бессмысленным: Тэхён по-своему любит Сокджина, к нему очень крепко привязан не только финансово, но и годами, проведёнными вместе, и остаться с Сокджином — это постоянно находиться в зоне комфорта, быть как все и любимым.       Сейчас, не видя Чонгука уже три целых дня, Тэхён думает о понятии любви и страсти: многие сказали бы, что Ким правда влюблён в призраки прошлого, а сейчас одержим порочным вторым, в то время любя Сокджина так, как положено. По-взрослому, когда здесь уважение, доверие, искренность и какая-никакая симпатия, ведь именно на этом и может построиться хороший брак. Но это неправда: Тэхён уверен, что любит Чонгука всем своим сердцем, любого Чонгука, будь ему двадцать шесть или шестнадцать, будет любить, и ради него согласен даже на блядский шалаш. Да вот только кто его пустит?       — А если я не хочу? — такой формат их бесконечный разговор об одном и том же принимает впервые: Натаниэль крупно вздрагивает, глядя на сына во все глаза, рот приоткрыв, а потом неожиданно идёт красными пятнами, от которых не спасают ни подтяжки лица, ни даже ботокс:       — В смысле не хочешь?! — шипит папа, отставив чашку чая и сощурясь совсем нехорошо. — Не хочешь чего?!       — Выходить за Сокджина. Что, если я не хочу этого? Что, если наши чувства неравнозначны? — роняет Тэхён. Натаниэль ахает, а потом делает серию коротких выдохов-вдохов, берёт себя в руки, откашливается и произносит:       — И с чего у тебя такие мысли внезапно? — Тэхён губу закусывает, и папа неожиданно тает, становится мягче и, наклонившись, берёт его за руку: — Послушай, малыш, у нас в прошлом было много проблем, но я не хочу с тобой воевать. Я хочу быть тебе другом, чтобы ты мог мне открыться, и всегда буду помогать тебе определиться с собой. Ты можешь сказать мне, что у тебя на душе, я не буду тебя осуждать и никому не скажу.       — Они были со мной примерно всегда? — неловко роняет младший омега. — С шестнадцати лет, с тех пор, как вы забрали меня у того, кого я реально любил? Я ещё ни к кому не испытывал чего-то подобного и, более того... не уверен, что испытаю?       Натаниэль тяжко вздыхает, а потом садится на диван к сыну — поближе, переплетая их пальцы и глядя прямо в глаза своими зелёными.       — Ты уже взрослый мальчик и, думаю, разговаривать я сейчас с тобой буду, как со взрослым. Не как папа с сыном, как друг с другом, и хочу сказать тебе: пожалуйста, не путай понятие первой любви с настоящей, крепкой любовью, которую ты испытываешь к милому Джину, — тот мальчик — Чонгук? — ты же понимаешь, он не был тебе парой, да и где он сейчас, одному богу известно. А вот он, Джин: рядом, готов для тебя сделать всё что угодно. Ты не можешь просто так взять и от него отказаться — думаешь, я за твоего отца по большой любви вышел? — Тэхён бровь вскидывает, а Нат ухмыляется. — Я люблю его, разумеется, но не так, как ты можешь подумать. Я буду всегда с ним соглашаться, я буду всегда на его стороне, но это вовсе не значит, что, когда я его вижу, у меня спирает дыхание — это же глупость. Я тоже испытывал чувство первой влюблённости, к твоему отцу же у меня не было страсти, лишь только симпатия, уважение, привязанность и холодный расчёт, — я всегда хотел, чтобы мои дети жили в достатке, и посмотри, где мы оба теперь.       — Отчасти — благодаря моей заднице, — мрачно роняет Тэхён, и это чистая правда: Сокджин действительно сделал Ким Тэяна основным поставщиком по целому ряду причин — родители младшего омеги ещё никогда не были так богаты, как прямо сейчас, в этот период, когда Сокджин каждую ночь трахает их единственного (не)любимого сына. Это так мерзко, если подумать: ни один из родителей не скрывает расчёта на тэхёнову задницу — удачное денежное вложение, родительский проект, всё это здесь, и если Сокджин не получит положительного ответа, то всё пойдёт, разумеется, крахом. Этого боится Натаниэль, Тэхён в этом уверен, для приличия кивнув папе и глядя на то, как очередная машина S-класса увозит того обратно на Каннам. Сокджин, по логике, должен вернуться уже через пару-тройку часов, — прислал сообщение, но, что удивляет, так это вибрация телефона через какое-то время после отъезда родителя, и, взяв в руки сотовый, Ким брови вскидывает: его родной отец никогда не присылал ему сообщений. Но, очевидно, случай действительно важный, и... kteyan: чтобы максимум через неделю согласился на свадьбу. kteyan: не обсуждается. kteyan: я не собираюсь херить бизнес из-за того, что твоя тонкая душевная организация по непонятной мне причине все еще не оправилась от «предательства» со стороны людей, которые не дали тебе просрать свою жизнь с малолетним бандитом. я вкладывал в тебя деньги не для того, чтобы ты не оправдывал моих ожиданий.       «Я хочу быть тебе другом, чтобы ты мог мне открыться и всегда буду помогать тебе определиться с собой», значит? «Ты можешь сказать мне, что у тебя на душе, я не буду тебя осуждать и никому не скажу», видимо? Тэхён, горько посмеявшись, смотрит в экран телефона, размышляя над тем, как сильно не хочет воевать с ним любимый папаша, гадая о том, как далеко ради положения, денег и выгоды Натаниэль готов продавать его, не свою задницу, всё мгновенно сливая отцу. kimtae: разве я не могу быть просто счастливым? kteyan: не можешь, если это имеет отражение на моем бизнесе. в мире есть вещи, Тэхён, которые называются НАДО, и твоё Я ХОЧУ здесь не учитывается. я тоже хочу много чего, но, по какой-то причине, я наступаю себе на горло и делаю, как положено. если ты такой идиот, подумай о детях, которые получат огромную империю в качестве наследства. а что тебе может дать призрак твоего бандюгана? ничего. он для тебя давно должен был умереть. kimtae: а что будет, если я не подчинюсь? kteyan: ты же так любишь своего этого Чонгука все еще? если ты по-хорошему не понимаешь, Тэхён, значит, я буду играть по-плохому: найду его и сломаю жизнь ему, есть за что, хотя бы за его криминальное прошлое, чтобы ты до конца своих дней нес ответственность за то, как ты поступаешь. kteyan: я надеюсь, ты услышал меня и не будешь совершать необдуманных действий.       ...Сокджин возвращается домой, как и обещал, и, блять, Тэхён отсасывает ему прямо в коридоре, игнорируя факт того, что их может увидеть прислуга.       И никогда в жизни ему не хотелось отсасывать с таким, сука, усердием. Или нет, был один раз в его шестнадцать лет, тот, что первый, но тогда в нём не горело разрушающей болью, а тлело нежностью, любовью и желанием сделать приятно.

***

kimtae: я уже могу начинать шутить? jk: все зависит от характера шутки kimtae: кажется, я насосал на бали jk: блять kimtae: черт, извини, не подумал о том, что это может как-то зацепить тебя kimtae: клянусь, это просто шутка jk: дело не в этом kimtae: ? jk: может, я тоже хочу насосать на бали??????? откуда ты знаешь???????? kimtae: сука хахахахахахахахаха       Со вздохом Чонгук откидывает телефон и делает затяжку в задумчивости: никогда бы не подумал, что сможет шутить над самой серьёзной в своей жизни проблемой, но это, быть может, только пока — пока Тэхён ещё на территории Кореи, пусть и сидит уже в частном самолёте, готовый улететь в другую страну на неделю (Сокджину потом будет нужно вернуться к работе), пока он всё ещё ему пишет и шутит дурацкие шутки без всякого двойного дна, Чонгук, ловящий за хвост любое мгновение их возобновившегося общения, будет в порядке. Главное, что с Тэхёном всё хорошо, он улыбается, пусть и Сокджину, главное, что ему комфортно, да, с Сокджином, но всё же...       Нихуя. Слегка задыхаясь, Чонгук прикрывает глаза, откидываясь затылком на спинку дивана Хосока, и чувствует себя как никогда отвратительно: ровно настолько, насколько может чувствовать себя человек, который предвидит измену собственным словам и рассудку, — стоит только подумать о том, что Тэхён каждую ночь ложится с Сокджином в кровать, ему хочется выть волком, потому что, блять, невозможно, знаете, ощущать перманентно эту тупую, давящую ревность. Она разрушает, она делает больно, она как старая рана, которая на погоду ноет так сильно, что всё из рук валится, — и Чимин, который сидит напротив него, распространяя вокруг ауру добра и свой природный запах еловых шишек, он чувствует, смотрит на него выжидающе. Чимин вообще ратует за то, чтобы все вокруг были счастливы, и последнее время только и делает, что, ну, это — смотрит, и спасения от этого нет совершенно, по крайней мере Чонгуку, потому что, стоит только открыть один глаз, как Пак впивается в его радужку цепким взглядом, а потом, вытянув указательный палец вперёд, говорит одно только:       — Ты.       — Что? — Чимин, он со странностями, не как его лучший друг Юнги, конечно — тот вообще, мягко говоря, с неистовой припиздью и отсутствием инстинкта самосохранения, особенно тогда, когда дело касается работы: Чонгук и Намджун тут прихуели, мягко говоря, знатно на днях в тот самый момент, когда Мин походкой от бедра пошёл в гости к Сан Чвону, — главврачу одной из знаменитых корейских медклиник (которые подсасывают корпорации — опять же — Ким Сокджина), который имеет крепкий стояк не только на омежьи задницы, но и на Уильяма Шекспира, потому что если верить источникам, то дома у него, помимо мужа, от которого этот альфа конкретно зависит, и сына пылится большое собрание редких книг века этак восемнадцатого. Раритет? Раритет — и Юнги должен был, согласно схеме, сделать слепок ключа и покинуть пустую квартиру главврача: Намджун и Чонгук сидели в тачке последнего, готовые забрать ретивого омегу в любую минуту.       Спустя час они переглянулись.       Спустя полтора — похолодели.       Спустя два, когда время перевалило за полночь, правда, выпали, блять, в осадок, потому что ничто не заставило охуевать их настолько, как вид дебильного Юнги, который спокойным шагом вышел из подъезда Сан Чвона, нагруженный стопкой старых книг, и это просто пиздец, потому что, ну, сука?       — Как?! — это первое, что спросили альфы у брюнета хором — сразу после того, как упаковали труды знаменитого короля трагедии в багажник.       Юнги посмотрел на них, как на конченых.       — В смысле, блять, как? Трахнул, трахнул ещё раз, предложил вина со снотворным, чё такого-то.       В общем, да, Юнги, он пизданутый — или отчаянный. Или трудолюбивый, сука, хуй его знает вообще, но то, что отбитый — необъяснимо, но факт. Чимин, он не такой: ратует за мир во всём мире и за счастье дорогих ему людей, умненький, добрый, весь из себя без всякого намёка на дурость.       — Это правда, что у тебя тату на лобке? — или нет. Чонгук давится дымом, Хосок начинает неистово ржать, а сидящий за ноутбуком Намджун, кажется, горит от испанского стыда в эту минуту. — Хватит ржать! — возмущается Пак, а Юнги, который почему-то сидит от Хосока на почтительном расстоянии, всё же фыркает громко в кулак. — Так правда или нет, Чонгук? — и глаза сероволосого омеги загораются таким детским предвкушением, что альфа не может не вздохнуть с мягкой улыбкой:       — Правда. Набил по дурости в шестнадцать.       — А что там написано? — воодушевляется омега.       — «Не чавкай», — отвечает Чон-младший. — А что?       — Я просто тоже хочу татуировку! — сообщает Чимин. — А покажи, пожалуйста! — просит, и уже Хосок давится виски, Юнги начинает ржать в голос, а Намджун от стыда буквально горит, когда поясняет:       — Чимин, она у него на лобке.       — И что? — вскидывает омега бровь. — Я, что, по-твоему, никогда не видел лобков? Да у меня твой каждый день перед глазами, расстояние, клянусь, сантиметр, не больше! — без задней мысли возмущается Чимин, и Чонгук сначала не понимает, почему гостиная взрывается диким гоготом Хосока с Юнги: те буквально воют от смеха, Намджун же, судя по тону кожи, вполне себе мог бы при желании затесаться в дружную семью варёных лобстеров — никто бы даже не заметил подвоха.       А потом до него как доходит, и сам Чонгук начинает неистово ржать, сука, потому что Чимин осознаёт, что сказал, и с тихим протяжным «Да бля-я-ять» прячет лицо в ладонях, а потом пытается исправить ситуацию фразой:       — Ладно, не прям-таки каждый, не заслужил! — Юнги и Хосок начинают орать ещё больше, Чонгук плачет от смеха, Намджун хочет исчезнуть. — Но если будет хорошо себя вести, то...       — Чимин, пожалуйста, не продолжай... — молебно просит Намджун, а Хосок, утирая с глаз слёзы, только лишь тоненько всхлипывает:       — А я думал, у тебя свои губы, а они, оказывается, так много работают! — и получает в голову подушкой, которая оказывается под рукой у Намджуна.       ...И всё бы, блять, ничего, но проблема кроется в том, что спустя два дня Чимин приходит в квартиру Хосока подозрительно довольным, и причина вскрывается раньше, чем кто-либо что-то успевает спросить: ко всем присутствующим он поворачивается спиной, чтобы приспустить немного штаны.       Дабы все могли лицезреть участок кожи, тот, что на пояснице, но ближе к копчику, на котором выбиты два грёбаных слова.       «Perfect weapon».