Vultures

lana del rey — salvatore

      Казалось бы, Бали — это тот самый райский уголок мира, где нет абсолютно никаких проблем и забот; вроде бы роскошный домик на берегу моря, тот, что со своим пляжем на белом песке — это то самое место, где можно отдохнуть от людей и того, что гнетёт, особенно, если подумать, в их случае: Сокджин, сказав, что ему надоело мельтешение социума, предложил отправиться на самый роскошный отшиб, туда, куда раз в день незаметно проникают работники, чтобы оставить на столе блюдо из заранее подготовленного меню, а также свежие помытые фрукты. У Тэхёна на Бали впервые случается секс в ночном тихом море, после — прямо на пляже, и он впервые оказывается предоставлен себе самому для того, чтобы пройтись в одиночестве по красивой зелёной скале влажным тёплым вечером, с которой в какой-то момент, если честно, даже думает броситься. Все его мысли занимает только невнятный объёмный сумбур: он запутался в себе окончательно, оставшись в одиночестве здесь, на тёплом ветру, чувствуя, как отросшие непослушные волосы от климата ещё больше вьются. В Сеуле, шумном пыльном Сеуле, который омега любит всем сердцем, остался Чонгук, от которого дрожью по коже, от чувств к которому стынет чёртова кровь, в прохладной гостиной снятого домика, который ему импонирует чистотой и наличием кондиционеров, остался Сокджин, человек, который, в свою очередь, любит Тэхёна всем сердцем и готов предоставить тому возможность получить всё что угодно.       Тэхён, сидя по-турецки и отрешённо глядя на то, как волны разбиваются о мокрые гладкие камни, думает о своих перспективах. По всему складывается, что он в этом уравнении оказывается тем самым раздражающим числом, из которого по-человечески дискриминант нельзя даже извлечь. Единственным, кто всё портит просто потому, что, кажется, не знает того, чего хочет. Нат напомнил ему о том, от чего Ким-младший бегал всё это время: об определённых обязанностях перед собой и непосредственно обществом. Напомнил о том, что быть богатым — это не просто иметь много денег, но это также и постоянно бояться сделать лишнего шага.       С одной стороны Тэхён сейчас оказывается взаперти собственной маски для публики, с другой — жерновом, который перемалывает миллиарды долларов. Он попытался сорваться с цепи, но отец дал понять, чем ему это грозит, зная, что если собой сын ещё решит пренебречь, то Чонгуком, которого любит всем сердцем — никогда, ни за что. Ему до ужаса стыдно: перед Чонгуком за то, что тот вынужден ждать, не имея особо надежд. Перед Сокджином — за то, что тот живёт в сладком обмане чужих лживых эмоций, но как долго Тэхён сможет держать своё лицо перед ним — неизвестно.       От этого, если честно, очень сильно хочется спрятаться: вернуться назад, в свои шестнадцать, где, как казалось, была счастливая семья, легкомысленные друзья, и самой страшной проблемой были невыученные параграфы учебников. Он так хотел и стремился стать взрослым, чтобы что-то решать, и вот теперь ему двадцать шесть ёбаных лет, а ситуация всё также стабильна. Марионетка, красивая кукла, которая, кажется, переломилась ещё лет в восемнадцать, когда увидела сообщение от призрака прошлого, чтобы в перспективе сдаться, смирившись, и отдать себя в руки тем, кто власть имеет. Это тот самый Тэхён, филантроп, светский лев с багажом знаний и опыта. Тот самый Тэхён, который теперь боится сделать лишнего вдоха и лихорадочно ищет выход, зная, что он есть всегда, просто часто заставляет выйти из зоны комфорта.       Он, увы, уже находится в том самом возрасте, когда люди женятся и заводят семью ради того, чтобы продолжать свой грёбаный род, и, по его мнению, Натаниэль прав с одной стороны: лучше и проще, когда любят тебя. Безопаснее, когда дети ходят в престижные школы и ни в чём не нуждаются, но его дети, дети Тэхёна, чем они тогда будут лучше? Они точно так же будут скованы деньгами, обществом и аж двумя родительскими бизнесами, никогда не будут свободными. С милым, говорят, и в шалаше будет рай, и Натаниэль ткнул сына в то, что с Чонгуком-бандитом у Тэхёна в доме из веток отопления зимней ночью не будет, но папа одного только не знает: у Чонгука есть возможности, а у Тэхёна — образование.       И будут свободные, непубличные дети?

«В мире есть вещи, Тэхён, которые называются НАДО, и твоё Я ХОЧУ здесь не учитывается. Я тоже хочу много чего, но по какой-то причине я наступаю себе на горло и делаю, как положено. Если ты такой идиот, подумай о детях, которые получат огромную империю в качестве наследства. А что тебе может дать призрак твоего бандюгана? Ничего. Он для тебя давно должен был умереть.»

«Если ты по-хорошему не понимаешь, Тэхён, значит, я буду играть по-плохому: найду его и сломаю жизнь ему, есть за что, хотя бы за его криминальное прошлое, чтобы ты до конца своих дней нёс ответственность за то, как ты поступаешь.»

      В этом отец, как бы то ни звучало, до ужасного прав: никогда раньше Тэхёну не приходилось нести на себе ни капли ответственности за свои поступки — такие, которые для других людей могут становиться настоящей трагедией; такие, с которыми Тэян и Сокджин, если подумать, сталкиваются день ото дня. И, если задуматься, то он знает только одну сторону того, с кем живёт — Сокджина-бойфренда, но Сокджин-босс для него всё ещё остаётся загадкой, которую он не уверен, что хочет разгадывать, но разница есть, и она колоссальна, в этом нельзя сомневаться. Главе «Kim Enterprises» хорошо удаётся балансировать на краю той самой пропасти, когда он может легко разделить дом и работу, а вот отец Тэхёна в этом, кажется, не преуспел: маска циничного бизнесмена въелась в его лицо верно и плотно, настолько, что без всякой возможности для того, чтоб её снять — или же это та самая модель поведения, в которой Тэяну проще живётся, чёрт его знает, потому что человеческая психология зачастую сложна до безумия.

«Найду его и сломаю жизнь ему, есть за что, хотя бы за его криминальное прошлое, чтобы ты до конца своих дней нёс ответственность за то, как ты поступаешь.»

      Тэхён выдыхает, подставляя лицо тёплому солёному ветру, упирается ладонями в нагретый на солнце днём камень и считает до десяти, чтоб успокоиться: шум волн внизу заставляет расслабиться, далёкое стрекотание цикад и вечерних птиц — тоже. Он рад, что Сокджин дал ему возможность побыть наедине с самим собой в этот вечер, потому что ему это было необходимо чертовски, хоть для того, чтобы разобрать толику скопившегося в мозгу хлама и расставить по полочкам.       Он ставит перед собой первый прямой вопрос: «Что ты действительно хочешь?» — и первыми на ум приходят слова в духе «Я не хочу, чтобы кто-то страдал», но он обрывает себя самого: это не ответ на поставленный вопрос.

Что ты действительно хочешь?

      Он открывает глаза и смотрит на темнеющее небо. Определённо, Чонгука: он хочет быть с ним рядом всегда, и это, блять, очевидно. Тэхён Чонгука до безумия любит, Чонгук так же любит в ответ, и это нерушимая истина.

Каков риск?

      Колоссален. Тэяну хватит сил и возможностей, чтобы в случае ошибки родного сына поломать ему жизнь, разрушив чужую. Ситуацию необходимо повернуть в свою сторону, так, чтобы никто не мог заикнуться о том, что Тэхён приложил руку к тому, чтобы стать свободным и, блять, сбежать, но это до безумия сложно.

А как же Сокджин?

      Если бы Тэхён сказал Сокджину простое и честное «Ты не виноват, и мне правда очень жаль тебя», то Ким-старший по праву мог бы разбить ему за это ебальник. Бог свидетель, Тэхён последние три чёртовых года просто плыл по течению, привыкший к тому, что его телом с душой торгуют и вертят, как вздумается, и он правда хотел, чтоб слюбилось-стерпелось — у него почти получилось, а потом случился Намджун, и после Намджуна — всё тот же Чонгук, который дал ему волю тихой просьбой подумать. Тэхён Сокджину благодарен безумно, но он не сможет выбрать его, как бы ни постарался — просто потому, что Чонгук ещё дышит.

Как обойти родного отца?

      Взять себя в кулак. Придумать стратегию. Поговорить с Чонгуком, затем, возможно, и с Джином: всё объяснить и исчезнуть, сжечь мосты за собой, поступить, блять, в кои-то веки так, как просит блядское сердце последние десять ёбанных лет. Сокджин — это зона комфорта, из неё объективно тяжело вылезать, но что лучше: рыдать на диване за десять миллионов вон или же ограничиться чем-то более простым, но тем, что делает лучше день ото дня?

Чего ты боишься?

      Не справиться.       Вздохнув, Тэхён позволяет себе отпустить полёт мысли: мозг сам начинает лихорадочно подбирать варианты, но всё упирается лишь в одно — что ему на это всё скажет Чонгук.       А потом поднимается и медленным шагом идёт к домику на берегу, к человеку, которому благодарен, но которого никогда не полюбит.

***

      Чонгук говорит, что всё в порядке, всё хорошо и ему не хочется сдохнуть и снова употреблять кокаин. Но чем дольше Тэхён находится на Бали вместе со своим сожителем — владельцем «Kim Enterprises» Ким Сокджином, который старше омеги на девять лет, тем более закрытым становится младший. Тем сильнее его лицо начинает опасно походить на подобие маски: Хосок, который знает Чонгука вот уже больше десяти лет, прекрасно видит эти перемены его настроения.       И если последний десяток Чон-младший словно не жил, то за последние несколько дней все вокруг увидели Чонгука старого. Того, казалось бы, открытого шестнадцатилетнего подростка, который влюбился по-настоящему, расцвёл и принял чёртову жизнь со всем дерьмом, которое она ему приготовила. Чонгук улыбался открыто и ясно — от этой улыбки можно было ослепнуть; Чонгук много шутил и выглядел, как человек, который смог, наконец, вдохнуть полной грудью; с Чонгуком стало комфортнее и проще работать. Он перестал быть жёстким, жестоким и оперативным, стал проще относиться ко всем неизбежным промахам в процессе заданий, прекратил быть озлобленным сукиным сыном, который склонен играть с ёбаной смертью.       Однако последнее время Хосок всё чаще и чаще вспоминает ту сцену, что состоялась много-много лет назад. Тогда они ещё пытались работать на мафию, прикрывая хосоков тощий зад, и Чонгук с Намджуном вызвались сопроводить сильного и независимого наркодилера от точки до точки: у них были все шансы свалить из устроенной для них западни целыми, но Чон-старший не мог не увидеть, что брат Намджуна нарочито действовал медленно, за что поплатился — ему прострелили плечо.       Тогда, в больнице, дав всем на лапу, Хосок впервые вышел из себя так сильно: ему было насрать на ранение, он тряс Чонгука за плечи, дал ему по ебалу наотмашь, а потом... перегорел, выдохнул и просто горько воскликнул: «Ты решил покончить с собой?!» Малой же тогда ему улыбнулся убито, а глаза были, что то стекло, и ответил бесцветно:       — Я не могу покончить с собой. Я всё ещё не встретил Тэхёна.       Чонгук помнил, и это было до ужасного страшным, но ещё хуже было из-за того, что Хосок и Намджун абсолютно не знали, как ему можно помочь: ни один из них не сталкивался в своей жизни с такой колоссальной привязанностью человека к человеку и не был уверен, что вовсе столкнётся, всё же люди, как ни крути, разные — кто-то справляется и с ещё большим горем, отряхиваясь и дальше идя, а кто-то ломается от куда менее значимых в глобальном смысле вещей. Это было пугающим для шестнадцати-семнадцатилетних подростков, но теперь они все совсем, абсолютно не дети, и всё, что Хосок понимает отчётливо, так это лишь одну только истину: прошло десять лет, и Чонгук встретил Тэхёна, но что будет, если Ким его не выберет (как тот тайно надеется, разбившись об эти свои дерьмовые чувства настолько, что лишился эгоизма и гордости, приняв за веру только дебильное и разрушительное «Он должен быть там, где ему будет лучше»), Чон-старший даже думать не хочет, потому что знает ответ.       Тогда, в шестнадцать, Чонгук не мог прервать свою жизнь, но теперь, в двадцать шесть, если он потеряет Тэхёна опять, ему ничто не помешает этого сделать, потому что то единственное, ради чего он существовал всё это время, уйдёт от него навсегда и по доброй, блять, воле. Это страшно, до чёртиков страшно, что Чонгук Тэхёну об этом вряд ли когда-нибудь скажет, потому что любое его чистосердечное «Я без тебя сдохну» повлияет на выбор омеги. И раствориться в человеке настолько — это наверняка нездорово, но, опять же, что делать, как успеть поймать эту грань, когда ты осознаёшь, что тебе в этом смысле приходит полный пиздец?       Не то чтобы эта тема действительно была для Чон Хосока, которому исполнилось недавно двадцать семь, нахуй, лет, животрепещущей и первостепенной, если честно, ведь он не идиот, он не позволит себе кануть в омуте чувств, словно какой-то подросток, он разумнее, горделивее, выше всего такого дерьма, но сейчас, еле сидя за ебучей «Ямахой», он уныло смотрит на последствия последнего задания, — очередной старый псевдосемейный пидор Сун Манво пятидесяти лет посмел заныкать у себя чашу русского царя Ивана Грозного, а делиться ни с кем почему-то не жаждал. Всё бы ничего, но этот хер обладает, господи прости, реально большим хером (прямо пропорциональным его животу, очевидно), и сейчас, глядя на пачку презервативов, тюбик лубриканта и бутылку вискаря с налитым на два пальца бокалом рядом, Хосок, чья задница откровенно растрахана извращенцем, чей член от переизбытка эмоций едва ли не ударил его по лбу при робком «Я, кстати, альфа», чувствует себя почти что униженным. Он снова сработал так, как нужно было: напоил гондураса и, пока тот намывал необъятные телеса перед еблей, быстренько прочекал его квартиру на предмет камер. Ничего не найдя, с чистой совестью порылся в барсетке, сделав слепок ключей, и, кинув его в свою небольшую набедренную сумочку, снова вернулся в кровать — заходи, старый чмошник, врата рая открыты. Сейчас старый хуй должен был быть на каком-то совещании: от алкоголя у него развязался язык и он едва ли не пересказал Хосоку всю свою жизнь и в том числе — расписание, и Намджун с Чонгуком уже, по логике, должны были войти внутрь чужих апартаментов. Ему там делать нечего уже от слова совсем и, как вариант, теперь остаётся лишь только уныло прибухивать, вспоминая, как его накануне таранили, впрочем, его задница и не такое встречала: растянут он, по крайней мере, был хорошо, трахали его, в общем-то, не впервые, а хрыч уже сладко храпел после пары десятков толчков. Так что да, жить можно, сидеть — тоже, второй раунд тоже потянет, да как-то не хочется: он не то, что консерватор, но как-то сам предпочитает ебать, а не чтобы его. Что беспокоит куда, сука, сильнее, так это странное, ёбаное чувство проверить телефон на предмет сообщений: как ни крути, а Хосок не хочет спустя двадцать семь лет после рождения что-то... испытывать. Он никогда ни в кого не влюблялся, но умный малыш Тэтэ в шестнадцать задал ему верный вопрос, поинтересовавшись, что именно нужно же сделать омеге, чтобы завоевать его сердце. Чон, он помнит, долго думал об этом — даже заткнулся на пару секунд, а потом, пожав плечами, ответил:       — Он должен меня удивить.       Сказать, что этот омега смог его удивить — это ничего не сказать. Хосок и сам, блять, не понял, как так вышло, что он стал регулярно трахаться с Юнги, который, на секунду, спиздил весь его кэш и этим, сука, гордится, но это случилось. Второй же вопрос — какого, собственно, хрена он почему-то ждёт от него сообщений прямо сейчас — остаётся открытым: Юнги на задания на этой неделе не ходил от слова совсем, денег ему нести точно не будет, а это значит, что и писать ему незачем, — если открыть их переписку, то она звучит вполне себе сухо с этими «Я завезу бабок» и дурацкими «Окей», чтобы после «Опять не удержался при виде моей задницы, хён? ;)» и простым человеческим «Лесом катись». Хосок, сука, каждый раз себе обещает, что это, папашу его, последний ёбаный раз, да вот только срывается каждый раз, когда видит эту скотскую рожу с широкой улыбкой дёснами и годовым арсеналом мерзких, ужасных и пошлых подъёбов.       Хосок не должен ждать от него сообщений — но, когда телефон оповещает о входящем, сердце слегка ёкает и ухает вниз, когда он видит его содержание: suga: ты дома? я хотел заехать, потому что понял, что проебался с последней суммой и принёс тебе на миллион вон меньше jh: дома jh: через сколько ты будешь? suga: минут сорок? думаю, так. плюс-минус jh: жду       И эта блядская дрожь собственных пальцев Хосоку пиздец, как не нравится, а вот вид Юнги, который стоит за дверью его квартиры через сорок пять минут ровно, вызывает откровенный мандраж.       — Ты чё, приехал ко мне из борделя? — хмыкнув, язвит Чон, пропуская омегу в квартиру. Тот закатывает глаза на такой очевидный подкол: знает же, что выглядит охуенно в этом жёлто-красном свитере, который даже назвать так нельзя из-за того, что он напоминает сраную рыболовную сеть, и длинной чёрной тунике на широких лямках под ним, тунике, которую видно так хорошо, будто поверх ничего не надето. Хосок видит тонкие бледные руки, видит костлявые плечи — Юнги вообще чертовски худой, и кому-то это может показаться отталкивающим.       Но не Хосоку и совсем не сейчас. И всё, что ему остаётся — это взять себя в руки (сложно) и сделать шаг назад (от греха) в тот самый момент, когда Юнги, разувшись, проходит в гостиную, стягивает с себя чёртов свитер и кидает его на диван, оставаясь в одной только тунике, а потом ловит взгляд альфы и пожимает плечами:       — Он колется? Что я могу сделать?       — Тогда нахер ты его надел? — интересуется Чон, закуривая и стараясь не залипать откровенно на этих охуительных острых ключицах. Комната давно погрузилась в яркий из-за фонарей за окном мрак, свет он включить не потрудился даже, потому что как-то не задумался об этом, и вот результат, — Мин Юнги своим внешним видом и сучьим характером, который сумел удивить, даёт ему прямо по яйцам. Брюнет, в свою очередь, смотрит на альфу недоуменно, чёрную бровь вскинув:       — Он часть моего образа. Впрочем, я принёс тебе деньги, — и стягивает с бёдер небольшую набедренную сумочку, чтобы достать оттуда пачку денег и протянуть хёну. Хосок забирает её, но видит, блять, даже в таком освещении, что его пальцы почему-то чертовски дрожат, как это замечает и Юнги, который интересуется, неожиданно хмурясь: — Ты заболел? Тебя знобит.       — Нет, всё в порядке, — и Чон, сделав несколько шагов к роялю, кладёт деньги на крышку, и только потом про себя громко стонет, потому что понимает, что Мин, отследив траекторию его перемещения, замечает и лубрикант, и пачку презервативов, а от шутки удержаться не может:       — Тебе понравилось?       — Я кончил, но сильно кривя душой, — фыркает Хосок, оборачиваясь. — Это был явно не тот член, который мог бы понравиться мне, — и опускает глаза, чтобы пересчитать было наличку.

simon curtis — flesh

      И неожиданно происходит что-то до совершенного... странное. В смысле, нет, такое привычно, это происходит между ними каждый грёбаный раз, однако то, что испытывает альфа в тот самый момент, когда чувствует тесно прижимающегося сзади Юнги, ощущает длинные пальцы на своём прессе, аккурат под рубашкой, — нечто новое, не передающееся, и то, что сверх понимания. Мин смеётся негромко, тихо и на ухо, а затем аккуратно прикусывает ушную раковину, чтоб прошептать:       — А какой член мог бы тебе понравиться? — и это словно ток по венам, грёбаные разряды на тысячу вольт в тот самый момент, когда нажатия сильных подушечек пальцев под рубашкой усиливаются. Хосок слегка задыхается, у него несколько рушится мир в ту секунду: то предложение, которое ему без слов выдвигается, оно очевидно, и есть только мгновение на то, чтоб решить — да или же нет. Он оборачивается, сталкивается глазами с чужим хитрым прищуром, опускает взгляд и снова вязко ведёт взглядом по острым ключицам. Юнги, казалось, был создан для того, чтоб его трахал Хосок, но вместе с тем он всегда проявлял невероятные прыть и умения, ненавязчиво доминируя почти каждый их грёбаный секс. И сейчас это — безумие?       Какой альфа позволит омеге поиметь себя в задницу? — Юнги подаётся вперёд, и Хосок разбивается о те ощущения, которые накрывают его каждый раз, когда они снова целуются, а делают они это много и часто, потому что устоять невозможно, и секунду, когда Мин расстёгивает его рубашку, скидывает кипенно-белую ткань на ламинат, Чон откровенно проёбывает, — этот омега действительно заставляет его тонуть в ощущениях чего-то удивительного, нового, так почему бы и не...       — Ты веришь мне? — отстранившись, шепчет Юнги.       Так почему бы и не?       — Да, — столь же тихо отвечает Хосок и тихо выдыхает, когда Мин, расстегнув его ширинку, наклоняется, заставляя животом прижаться к роялю, и, зацепив пальцами тюбик, выдавливает себе на пальцы, брови вскинув. Это привычно, но вместе с тем — совсем нет: Хосок, с лёгкой руки уткнутый лицом в чёрную крышку, прерывисто дышит в тот самый момент, когда в него на пробу проникают два пальца; казалось бы, Юнги старается быть с ним до невозможного бережным, смазки спустя какое-то время становится столько, что она отвратительно и постыдно хлюпает на чужих фалангах, когда те совершают возвратно-поступательные движения аккурат в его тело. Хосок не может сказать, что ему чертовски охуенно прямо сейчас, но, определённо, заводит: собственная эрекция пачкает предэякулятом поверхность рояля, а поцелуи-укусы Юнги по шейным позвонкам отдаются током по телу. Он пробует десятки разных углов проникновения пальцев, и не останавливается ровно до тех, сука, пор, пока Чон не вскрикивает, подаваясь навстречу, — это брюнета смешит (снова, чёрт), и он интересуется тихо:       — Тебе непривычно?       — Как ты можешь заметить, — шумно сглатывая, сообщает Хосок.       — Неужели всё это время тебя трахали совершенно бездушно, малыш? — мурлычет омега, целуя нежно в солоноватую шею. — Не заботились?       Блять, — и Хосок почти хнычет в тот самый момент, когда Мин, протянув руку, забирает квадратик гондона из пачки; сука, — и он задыхается резко, прерывисто, когда чувствует головку чужого члена, что прижимается прямо ко входу; дерьмо, — и, жалко цепляясь за крышку, постанывает, когда Юнги входит в него до конца и чертовски, непозволительно медленно:       — Я растянут, забыл? — получается зло. Омега смеётся негромко, прижимается сзади и вместо тысячи слов засовывает Хосоку в рот два своих пальца, заставляя обсасывать, а после — зажимает ими правый сосок, и это так чувствительно, чёрт, что потряхивает.       — А кто сказал, что я не хочу тебя помучить немного? Попросишь меня трахнуть тебя? — мурлычет на ухо брюнет, а после — неожиданно резко толкается вглубь, тщательно отслеживая каждое действие.       Если бы ещё год назад Хосоку кто-то сказал, что тем, кто его наебёт, а после — и выебет, будет одно и то же лицо, он бы дал пророку в ебало. Но вот он чёртов блять, факт, когда Юнги в своей тунике, худой до болезненности, за волосы притягивает его на себя, а после — толкает на рояль обратно, а у Хосока колени дрожат, и всё, что он может, — это, блять, сдаться.       Возможно, где-то в закромах своей дурацкой души он втайне надеялся на то, что когда-нибудь они поменяются ролями, в смысле, что ему всегда до безумия нравилось то, как Мин перехватывал инициативу на себя в другие разы.       Этот омега угловатый и острый, как бритва. Находиться с ним рядом — это словно ходить по блядскому лезвию, и в тот самый момент, когда Хосок позорно спускает на фортепианный лакированный бок, он думает только о том, что сердце у него замирает не от перспективы порезаться, а просто по факту, и поэтому распадается, чёрт, ментально в тот самый момент, когда Юнги, тихо и совершенно изнеженно всхлипнув, цепляется за его обнажённую талию в надежде устоять во время оргазма.       ...— Знаешь, я вот тебя уже какое-то время знаю, а ебусь с тобой даже больше, чем знаю, — замечает это чудовище после в тот самый момент, когда заваривает себе кофе в кофемашине, игнорируя, в принципе, текущее время суток. — И я вот не понимаю, мне долго ждать ещё, нет?       — Если бы ты вдруг не решил спонтанно потрахаться, я бы всё уже досчитал, — бормочет Хосок, чувствуя себя уязвлённым, и вовсе не от того, что его только что трахнули в задницу, а потому что омега, выйдя из него, даже не... поцеловал? Это, блять, что вообще за мысли такие, — и Чон, вздрогнув, снова отворачивается к роялю: чёрные джинсы, гордо съебавшиеся к щиколоткам, пока его ебали (бля), уже заняли своё привычное место, только над тем, чтоб застегнуть рубашку, он не стал заморачиваться. Но знаете тот самый момент, когда тишина между двумя повисает, и ты даже не глядя можешь понять, что твой затылок испепеляют глазами? — именно это Хосок резко чувствует, чтоб обернуться, недоуменно бровь вскинув: — Что ты так на меня смотришь?       — Ты идиот или только прикидываешься? — в искреннем изумлении интересуется Юнги, даже про кофе слегка забывая. — Я просто понять не могу.       — Да я не понимаю! — восклицает альфа, начиная беситься: — Что ты от меня хочешь в ночи, после ебли?!       — Ты мне когда встречаться предложишь, кусок же ты тупого говна?! — вспыхивает омега, как спичка, и оба замирают на пару секунд: Хосок — в тотальнейшем ахуе, а Юнги — явно пребывая на грани того, чтоб начать дышать блядским огнём, как дракон. — Мне чё, ждать ещё пару сотен лет, пока ты созреешь?! Я сдохну, Хосок, ты меня, конечно, прости, но природа возьмёт своё, я клянусь! Так и помру одиноким, а всё из-за тебя!       Хосок моргает. Затем — моргает ещё раз.       А потом произносит:       — То есть, я тебе нравлюсь?       — Нет, я ебусь с тобой только из-за того, что глубоко тебя презираю! Да, долбоёб, ты мне нравишься, и надо быть идиотом, чтоб не понять, что я тебе нравлюсь тоже, понятно?! — Чон, рассмеявшись, подходит, а потом берёт омегу за подбородок, заставляя на себя посмотреть, и произносит негромко:       — Мин Юнги, не окажешь ли честь вступить со мной в отношения с возможной перспективой на совершенно безбашенный брак?       — Пиздец, альфы, какие же вы тупые, реально, пока сам всё в свои руки не возьмёшь — хер дождёшься, — фыркает брюнет, а потом, вздохнув, кивает: — Конечно, говнюк, я согласен.

***

suga: останусь на ночь у хёна suga: только попробуйте на моей кровати ебстись, я тогда вас сам трахну jm: вы???????????? suga: да, теперь мы встречаемся       Переглянувшись, Намджун и Чимин снова смотрят в экран, а после — опять друг на друга.       — Шампанского, милый, — тихо и восторженно шепчет Чимин.       — Наши дети так быстро растут! — с трепетом в голосе восклицает Намджун.       И, всхлипнув, альфа грохочет пробкой заранее заготовленной на столе бутылки.       Потому что такое реально надо отметить.