Vultures

yungblud & halsey (feat. travis baker) — 11 minutes

      Возможно, где-то он облажался тогда, на Бали, когда пришёл к началу формирования определённого решения, Тэхён точно не знает, но понимает одно: тоска по Чонгуку, невыносимая, сильная, с каждой секундой крепнет всё больше, пока они оба находятся порознь, и он настолько в неё погрузился, что сам для себя не заметил, как ничто более не стало иметь какого-либо значения, — во сне ему снился Чонгук, наяву он тоже бредил Чонгуком, всё вокруг напоминало о нём там, где, казалось бы, ни намёка быть не должно. Объятия Джина, горячие, сильные, навевали воспоминания о тех других, робких, но крепких, самых любимых, и сердце обливалось кровью каждый грёбаный раз, когда брюнет был вынужден ложиться с этим альфой в постель. И если сначала, на эйфории от встречи, он чувствовал, что сможет протянуть хоть немного, что выполнит обещание, данное самому нужному ему человеку — обещание просто подумать, то теперь понимает: ответ, чёрт возьми, очевиден ровно настолько, насколько перед глазами стоит SMS от отца с угрозой расправы.       Клетка захлопнулась, а Тэхён в ней задохнулся. Но и проиграть так просто не дастся: если бы в этой ситуации был замешан лишь только он один, то теперь — нет, ни черта, Тэян сам решил Чонгука вмешать, и за него Ким-младший до конца биться будет, до крови из лёгких, как бился, если подумать, всегда, просто если тогда, десять лет назад, он был просто подростком без рода и имени, то сейчас же, чёрт, за его плечами крутая вышка, пять языков и какой-никакой, но всё-таки опыт, но, что самое главное — авантюристская жилка, которая, очнувшись после долгого сна, не позволяет ему спокойно сесть, руки сложив. Дерьмова лишь мстительность, которая проснулась в нём уже дней через пять вдали от Кореи, и желание насолить так, что аж руки дрожат от желания растоптать, уничтожить, унизить — сделать всё так, чтобы принципиально макнуть носом в мусор тех, кто думал всё это время, что жизнь человеческая, его, чёрт возьми, жизнь — это всего лишь хороший товар, мнение которого не учитывается при хорошей цене. Тэхён впадает в ту самую стадию злости и всепоглощающей ненависти, когда ему совершенно плевать, блять, становится, кто здесь и что может почувствовать: всё, на что хватает грёбаных сил — это цепляться рассудком за образ Чонгука, за милую улыбку, от которой его дурацкое сердце ёкает так, словно впервые, и за эту улыбку омега будет так драться, как ни за что никогда ранее.       Идея приходит уже ближе к концу их испорченного, кажется, отдыха: Тэхён замечает, что Сокджин всё чаще за ним наблюдает, видимо, отмечая отрешённость с потерянностью, и не настаивает ни на физической, ни на какой-либо ментальной близости — и если раньше, до тех пор, как Тэхён встретил Чонгука опять, они могли говорить подолгу друг с другом, то сейчас Ким-младший как никогда понимает: ему осточертела вся та чепуха, которая покрывала его всё это время. Он будто помылся, проснулся, очистился — как можешь, так называй, но ему с Сокджином становится говорить совершенно и не о чем, как ему кажется, но то, что альфа произносит в один из тех вечеров, что наполнены душной влажностью за окном и шумом прибоя, ввергает его в настоящий, папу его, чёрт возьми, шок:       — Я не хочу, чтобы ты виделся со своими друзьями какое-то время.       Возможно, где-то он облажался тогда, но у него хватает сил для того, чтобы повернуться к любовнику, бровь вскинув, и задать логичный, вообще-то, вопрос:       — Ты против Джинмина?       — Нет, я против твоих двух новых друзей, о которых ты мне говорил. Юнги и Чимин, вроде бы, так? Ты говорил мне, что вас познакомили ребята из бывшей школы в Сеуле. Так вот, я не согласен с таким твоим кругом общения, — спокойно и с нотками стали произносит Сокджин, не отрываясь от чтения книги: казалось бы, ему совершенно и невдомёк то, как омегу за его спиной начинает от гнева буквально трясти. Появление не Сокджина-бойфренда, а Сокджина-босса для Тэхёна оказалось совершенно внезапным, но ожидаемым: рано или поздно такой вот Сокджин должен был себя показать, иначе и быть не могло.       — А что с ним не так, извини? — ровным голосом интересуется Ким-младший, делая вид, что весь этот диалог не роняет его в настоящий кошмар и не бьёт по лицу блядским флэшбэком в лице тотального контроля родителей. — Ты их даже не видел ни разу.       — Но мне было легко их пробить, и то, что я прочитал, мне не понравилось. Один, да, юрист, даже вышка в наличии, но тот факт, что он якшается с каким-то непонятным отбросом общества, который имеет какой-никакой, но вес в криминальных кругах, меня не устраивает. Это чернит тебя, а то, в чём ты возишься, набрасывает тень на меня и на мою репутацию.       — Ты не имеешь права диктовать мне, с кем общаться, а с кем нет. Я не твоя собачка и не твой ребёнок, я с тобой, на секундочку, уже три года живу и даю ебать себя в задницу.       — Да, ты абсолютно прав: не имею. Но ты целиком зависишь от меня и моих денег на данном этапе своей жизни, и не ври мне, говоря, что ты не привык жить хорошо. Хочешь лишиться меня — выбирай дружков, которые ползают по дну, словно морские звёзды. Ты, Тэхён, всё ещё являешься публичным лицом, ты сам для себя эту роль выбрал, и будь так любезен ей соответствовать.       — То есть ты сейчас угрожаешь мне тем, что ты бросишь меня, если я буду общаться с людьми «низшего» круга?! — Тэхён всё же срывается в крик: — Ты серьёзно сейчас? Велика, блять, твоя любовь, Ким Сокджин!       — Я люблю тебя, — это Джин произносит, закрывая книгу и поворачиваясь непосредственно к своему бойфренду. — Люблю тебя ровно настолько, чтоб полгода ждать, пока ты созреешь для того, чтобы стать моим мужем. Тебе это удобно, я понимаю: ты никак со мной, по сути, законом не связан, можешь уйти от меня, когда захочешь, но при этом тратишь то, что я заработал, так хорошо, будто по всем бумагам являешься частью моей семьи официально. Это тоже неправильно.       — Я никогда не просил у тебя денег, — шипит омега, чувствуя себя униженным и абсолютно растоптанным таким отношением. — Всё, что я тратил, ты навязывал мне сам: филантропия, съёмки, интервью и даже этот ёбаный отпуск — это всё ты предлагал, потому что «так будет лучше», «так будет успешнее», «тебе нужно развеяться»! И сейчас ты, ты, попрекаешь меня своими подарками?! — и, выдохнув, произносит спокойно: — Ты как жадный подросток, который, пока с тобой встречается, дарит тебе большого плюшевого медведя, а после расставания требует вернуть подарки назад. Мелочный, гадкий и давящий.       — Разве я потребовал от тебя чего-то невыполнимого? — вскинув бровь, интересуется Джин. — Ты этих людей знаешь, дай боже, месяц, и теперь они для тебя важнее всех наработанных на публике статусов? Ты думаешь, тот же «Диспатч» будет разбираться, кто эти люди? Нет, они толкнут информацию тем, кто больше предложит — моим конкурентам. Быть богатым, Тэхён, это не только лишь тратить. Это многим и жертвовать во благо процветания бизнеса и ради своих потомков.       — Которых ещё даже нет в планах! — рявкает брюнет. — И, если появятся, то непременно будут заперты в клетку. И, да, поверь, Сокджин: я прекрасно знаю обо всех издержках богатства, ты даже не в курсе, насколько я, блять, осведомлён! — и, не выдержав, задыхается, чтоб, развернувшись, уйти в спальню, грохнув дверью.       ...Сокджин приходит часа через два: именно столько требуется Тэхёну для того, чтобы тщетно взять себя в руки, раз за разом убеждаясь в правильности некоторых созревших идей и решений; однако, если отмотать время назад, то ему было по-человечески жалко своего недо-возлюбленного лишь потому, что тот полюбил не того человека — человека, на которого сильно давили; сейчас же он понимает: такие вот разговоры — это только начало. Сокджин не железный, и остро разграничивать работу и дом не сможет никто, особенно занимая столь высокие должности и, чёрт, нет, Тэхён не хочет быть в итоге на месте своего — тьфу! — папаши, который цепляется за отцовские деньги, глядя на страдания родного ребёнка будто бы со стороны и с некоторой долей сочувствия, искренне не понимая, как так: чтобы такой, как Тэхён, и не любил такого, как Джин. И, да, того было жаль, а сейчас — абсолютно, блять, нет, и даже если то, что он задумал, чёрт, будет выглядеть со стороны совершенно мерзотно, то ему жаль не будет: как говорится, с кем повёлся, от того понабрался — и ебись всё конём, честное слово.       — Детка, прости, — это Ким-старший произносит почти что беззвучно, ложась рядом — Тэхён остаётся к нему лежать спиной, напряжённый, словно струна, и в тот самый момент, когда альфа хочет положить ладонь на его плечо, делает резкое движение им, ко всем чертям стряхивая. — Я не должен был так говорить. Не должен был попрекать тебя своими деньгами, зная, что твои родители буквально приносили тебя в жертву своему бизнесу всю твою жизнь, не должен был...       — Правда, что ли? — не выдерживает Тэхён, резко садясь в темноте. — А ещё ты не должен был пробивать моих друзей, сука, без моего ведома, не должен был влезать в моё личное пространство и рассказывать мне о ебучем престиже и репутации. Послушай, Джин, у тебя столько бабла, что им можно набить целый бассейн и прыгать с грёбаной вышки, тебя не должно ебать то, что о тебе скажет жёлтая пресса, ты всем всё равно никогда не будешь нравиться — так не бывает, понятно?! И, знаешь, это дерьмово: то, что ты, даже ты, человек, который претендует на то, чтобы стать моим мужем, прямо сейчас... — выдыхает резко, видя это бледное лицо в темноте. Нет, не жаль. — Поступаешь не лучше моих родителей, которых всегда так осуждал. Я посплю на диване в гостиной до нашего отлёта отсюда, и, если тебя не затруднит, позвони домой, скажи, чтобы мне приготовили отдельную спальню и перенесли все мои вещи в неё: я не готов ни спать с тобой в одной кровати, ни, тем более, трахаться ближайшее время, — и шипит злобно, когда Сокджин хватает его за запястье дрожащими пальцами.       — Я просто боюсь тебя потерять! — восклицает Ким-старший. — Неужели ты думаешь, что я идиот?! Неужели считаешь, что я не вижу, что мы отдалились друг от друга с тех пор, как я вернулся из Осаки?!       — И, разумеется, вместо того, чтобы поговорить со мной, как подобает двум взрослым людям, ты решил поступить со мной, как делают деспотичные предки: посадить рядом с собой и придержать за ошейник, — Тэхён вырывает руку из чужой слабой хватки, быстро встаёт, берёт одеяло, телефон и подушку и идёт в сторону выхода, где поворачивается, чтобы поставить точку в этом диалоге: — Я не буду терпеть эту токсичную дрянь — я её семь лет жрал с подачки родителей. Я тебе не подчинённый, Сокджин, я твой партнёр. Прояви уважение и включи немного мозги, — и, грохнув дверью, выходит в гостиную, где швыряет постельные принадлежности на широкий диван и ложится сам. Сон не идёт, разумеется: какое-то время омега залипает то в «Инстаграме», то в «Твиттере», то просто листает сводку мировых новостей, чтобы вызвать сонливость, которая, впрочем, совсем исчезает ближе к трём часам ночи (прислушавшись, омега понимает, что Джин точно заснул — из-за двери в спальню раздаётся громкое сопение, какое тот всегда издаёт, когда спит на спине, из-за того, что сломал нос в детстве), когда на верхней части экрана появляется входящее сообщение от абонента, записанного как «Пан-хённим Химчистка».       Задница чувствует, что что-то не так: в Сеуле сейчас пять утра, значит, Чонгук явно не может из-за чего-то уснуть и, уж тем более, так рисковать, чтобы прислать ему сообщение посреди ночи, особенно, зная, что он в эту минуту может спать рядом с Сокджином, трахаться с Сокджином, просто быть с Сокджином — по этой причине Тэхён нервно сглатывает и делает пару глубоких вдохов перед тем, как открыть SMS, однако страх, что Чонгук ляжет спать, не дождавшись ответа, побеждает, и он вводит пароль, чтобы прочесть то, что Чон написал.       И чуйка не врёт. jk: блять. прости, что пишу тебе во время твоего отдыха, но те дни, что мы провели друг от друга порознь, дали мне понять, что... я такой большой лжец, тэ. я просто хочу, чтоб ты понимал: никогда, ни в коем случае я не хотел оказывать на тебя какое-либо давление, не хотел вынуждать тебя выбирать между им и мной раньше, чем ты сам будешь готов, но я переоценил себя. я не могу без тебя. я слишком сильно люблю тебя. я никогда и ни за что не смогу тебя с кем-то делить. одна мысль о том, что ты с ним спишь, вызывает у меня отвращение: мы можем шутить об этом, сколько угодно, и это смешно, но это чернуха, блять, и я понимаю, что чем больше мы шутим, тем отчаяннее всё это звучит. блять, прости меня, клянусь, просто прости, я не хотел, чтобы ты читал это все и думал о том, какой же я эгоист, что просто вот так беру и навязываю тебе свои чувства, но я правда не хочу влезать в твою жизнь, твоё пространство и так далее, просто потому, что я правда готов сделать всё для тебя. я так сильно люблю тебя, все годы любил и буду любить, блять, и впредь, и я правда готов бороться за эту любовь, если она тебе вдруг нужна. пожалуйста, прости меня за этот всплеск. просто знай: я приму твой выбор любым. тебя приму любым: богатым или бедным, целым или поломанным. я разбогатею вместе с тобой, я сделаю всё, чтобы тебя починить, но я никогда, слышишь, никогда не буду тебя подчинять и сейчас не стремлюсь к такому эффекту. я просто хочу поговорить с тобой об этом, как могли бы это сделать двое взрослых людей. я просто хочу сказать тебе прямо, что чувствую. я люблю тебя. так сильно люблю.       Возможно (определённо), Тэхён, дочитав это сообщение до самой последней, блять, строчки, уродливо плачет, стараясь делать это как можно бесшумнее, потому что разбудить Сокджина сейчас — это себе, сука, дороже: он, блять, не справится, не вывезет пиздеть ему, в глаза глядя, чисто физически не сможет сказать, что эти слёзы — лишь результат их грёбаной ссоры, потому что никто, кроме Чон, блять, Чонгука, никогда не вызовет в Тэхёне столько эмоций, где одна другой — положительнее, ровно настолько, что аж разрушает, перед этим встряхнув и вывернув наизнанку что душу, что сердце. Когда они оба были детьми, всё было проще, наивнее: они были глупы, несмотря на смекалку, они были чертовски счастливы рядом друг с другом, неловко топчась под песню «Nightwith» на вечеринке Хосока. Это было очаровательно, неловко, для Тэхёна — впервые и так, что прямо по всем струнам души, ровно настолько, что навсегда и никогда не отпустит. Тэхён в Чонгуке — всё равно, что в ёбаном омуте, и он счастлив в нём потонуть, честное слово, с удовольствием растворится, задохнётся и пойдёт к самому дну, потому что Чонгук — это что-то родное, настолько болезненное, что рубцом прямо на сердце. Он увидел Чонгука спустя десять мучительных лет, а их словно не было, блять, не было этой потери, которую каждый из них заполнял любовью к другому, как мог в отдалении, и даже не было жаль всех возможностей, чувств, которые они оба могли испытать, находясь бок о бок все эти годы.       Быть может, так нужно было.       Нужно лишь для того, чтобы они, каждый из них, осознали, что нет и не будет для него в этом мире чувства сильнее, чем любовь, которую они друг к другу испытывали, испытывают, и будут испытывать. Да, она всегда будет разная: в шестнадцать она была невинной, детской и розовой, в двадцать шесть — взрослой, эмоциональной и выстраданной, той, за которую нужно бороться, а в старость Тэхён боится смотреть — ему бы выбраться целым из той заварушки, которую он сам и задумал, но для неё нужно дышать, для неё нужно быть спокойным, расчётливым, циничным и гадким: возможно, со временем он сам себе опротивеет, но он всегда был хорош в том, что называется игрой со множеством ходов, и достаточно терпелив в те моменты, где многие впадали в панику и теряли контроль над собой.       Тэхён боится не справиться, но у него просто не предоставится другого, чёрт возьми, шанса на то, чтобы вытянуть. kimtae: я не буду делать какой-либо выбор. просто потому, что ещё десять лет назад понял, кем является тот человек, с которым я хочу прожить всю свою жизнь. я люблю тебя, чонгук. так сильно люблю, ты даже не подозреваешь, насколько. и за эту любовь я буду бороться. ты будешь бороться вместе со мной? jk: ты знаешь ответ. kimtae: тогда по прилёте я изложу тебе свою идею. она безрассудна ровно настолько, насколько мы двое имеем возможность с ней справиться.