Vultures

zayde wølf, ruelle — walk through the fire

      Возможно, пить на голодный желудок было плохой идеей.       Он отставляет в сторону недопитую бутылку виски, содержимое которой даже не удосужился перелить в стакан: Хосок буквально помешан на эстетике и этикете, а потому разномастных бокалов у них дома — великое множество. Наверное, его вообще удар хватит, зайди он в гостиную и увидь, что тут вообще происходит: сий акт бескультурья наверняка поразит его в самое сердце и он разразится нецензурной бранью в адрес того, кого «учишь-учишь, да ни хрена не выходит».       Возможно, пить на голодный желудок было плохой идеей.       Он осоловело смотрит прямо перед собой, сосредоточив всё своё внимание на абстрактной точке в стене напротив, и прикладывает все усилия для того, чтобы мысли не являли собой тягучий поток чего-то невнятного, хотя думать, если честно, не хочется: и без того всё произошедшее не поддаётся анализу (не сейчас, совсем не сейчас, может быть, позже?), и без того всё слишком плохо сложилось — или смешно до иронии, тут как уж подумать. Комната кружится медленно, втягивая в некоторое подобие вакуума, и в голове — пустота, такая тяжёлая, но при этом — до невыносимого лёгкая, и мысль только одна крутится: Хосок буквально помешан на эстетике и этикете, а потому разномастных бокалов у них дома — великое множество, но кое-кто не удосужился выбрать ни один из них. Наверное, его вообще удар хватит, зайди он в гостиную и увидь, что тут вообще происходит: сий акт бескультурья наверняка поразит его в самое сердце и он разразится нецензурной бранью в адрес того, кого «учишь-учишь, да ни хрена не выходит».       Возможно, пить на голодный желудок было плохой идеей.       Но Хосок не зайдёт, не осудит, не начнёт материться, а комната всё так же будет медленно плыть, накреняясь, демонстрируя неясные блики, которые могут быть предвестниками сильной мигрени, но, впрочем, плевать.       Он уже столько пережил, а заслужил — и того больше. Болью не испугать.       Возможно, пить на голодный желудок было плохой идеей.       Определённо.       Так Чонгук думает в свои двадцать пять, в одиночестве нажираясь до поросячьего визга: хёны всё равно уехали куда-то по своим делам, оставив его гнить в одиночестве, бросили обмозговывать всю свою жизнь, — и пьяный Чон смеётся истерически громко, чувствуя, как опасно перемешиваются в крови алкоголь с кокаином: сочетание, мягко говоря, разрушающее, но он не видел того, в ком нуждался больше всего, уже девять ёбаных лет и, раз за разом перечитывая их сообщения десятилетней давности, тонет в невообразимой агонии, — той, что, растворяя в себе, бросает на берег останками, которые настолько уродливы, что не опознать ни за что. Буква «Т» на пальце, она жжётся немилостиво каждый грёбаный раз, когда Чонгук отпускает себя в робкой попытке переболеть и исчезнуть: мысль о том, что Тэхён, его Тэтэ где-то там, возможно, не помнит, стёр и забыл, бьётся о череп, не даёт сделать лишнего вдоха; Чонгук, он дурак, который раз за разом проматывает воспоминаний целый поток: те бегут подробнейшим фильмом в мозгу, не позволяют отпустить и расслабиться.       Наклониться, вдохнуть ещё трек, забыться в той эйфории, что отдаётся болезненностью настоящей истерики, и это привычно до страшного: оставаясь один, Чонгук уже девять грёбаных лет дохнет, да всё вот никак, вспоминает Тэхёна и живёт одной только лишь мыслью, которая оттенками напоминает блядство форменной степени: что Тэхён, он здесь, рядом, тоже внезапно вернулся и когда-нибудь встретится ему на пути.       В тишине квартиры Хосока Чонгук рыдает навзрыд, стоя на разбитых после очередного задания острых коленях, и только лишь молится, уткнувшись лбом в дорогой пушистый ковёр: ему правда много не надо, одного взгляда будет достаточно. Достаточно знать будет, что всё хорошо, всё в порядке и не нужно страдать, потому что шкала счастья Чонгука зависит только от уровня счастья Тэхёна: если Тэхён будет в порядке, то и Чонгук будет в порядке, если Тэхён улыбается, то Чонгук улыбается, если Тэхёну комфортно, то и Чонгук будет пребывать в искомой надежде на то, что и ему когда-нибудь, но полегчает.

«Тебе пятнадцать, но ты ещё не совершал фатальных ошибок. Ни одной, Чон Чонгук. Милый, не понятый родителями ребёнок, который ругается со своим старшим братом и пытается получить финансовую независимость любым способом.»

      Чонгук, чувствуя тошноту поперёк глотки, срывается в ванную, где его мучительно рвёт в унитаз, долго и с чувством.

«Посмотри на себя, ребёнок: богатые успешные родители, сексуальный старший брат, да и ты рискуешь с возрастом втаптывать в пол сердца противоположного пола.»

      Чонгук от рвоты, блять, задыхается. Его херачит блядскими судорогами, у него слёзы текут по щекам, а в голове — один только сплошной, сука, протест. Он не будет таким, как предсказывал Чихён, никогда не закончит в яме помойной: кокаин — это лишь обезболивающее, и не этому омеге приходить ему в голову лишь только затем, чтоб раззадорить воспалённое сознание некогда слабого, глупого мальчика, который, несмотря на всё, блять, дерьмо, просто хотел любить чисто и искренне, так, как может только ребёнок.

«Учитель, простите, пожалуйста, но Вы уверены, что это он будет помогать мне, а не наоборот? Не поймите меня неправильно, но этот человек не выглядит надёжным. Мне не хотелось бы пострадать из-за того, что Вы хотите его наказать за то, что он непунктуальное животное.»

«— Я превращу твою жизнь в ад, мудила. — Но только после того, как я превращу в него твою, верно же?»

«— Это был твой первый поцелуй? — Катись к хуям! И не подходи ко мне! Мне насрать, что там будет с твоим наказанием: не смей ко мне приближаться!»

«— Ты только не злись, но я, кажется, люблю тебя, Чон Чонгук. — Мне никто, кроме родителей в детстве, никогда не говорил таких слов.»

      Чонгука трясёт от бесчисленных флэшбэков и судорог, и он тихо скулит, понимая, что рвать больше нечем, и оседает на холодный кафельный пол, тяжело дыша и упираясь щекой: кокаин в крови всё ещё диктует желание быть счастливым, энергичным и радостным, но его опьянённое тело сопротивляется просто неистово и хочет сдохнуть здесь и сейчас. Такой роскоши себе альфа позволить не может, ещё немного, ещё чуть протянуть надеется тихо, потому что всё, что имеет значение — это не он сам, а Тэхён, в котором растворился безбожно и без шанса на взлёт. Чонгук плачет, его откровенно без Тэхёна ломает, буква на пальце горит сраным огнём, и это невыносимо — просто надеяться, что рано или поздно пройдёт, устаканится, потому что тому не бывать: смотреть объективно, так всё, чем Чонгук, сука, живёт — это призрак встречи с Тэхёном хоть когда-либо.       Но то, что Чонгука убьёт — это если Ким пройдёт мимо.

***

      — Я люблю тебя, честно, до боли, до крика. Всем тобой абсолютно до хрипов пропитан. И пусть иногда я не знаю, как жить. Кажется, смысл мой — просто любить. Любить тебя так, как никто не полюбит. Искренне, честно, я знаю, погубит Меня это чувство, что светлое, правда, Но весь этот риск, он совершенно оправдан. Ты сделал мой мир и ты дал мне весь смысл. О любви к себе заложил ты мне в голову мысль. И пусть мне порой очень сложно вдохнуть, Счастливым в тебе продолжаю тонуть.       Квартира погружается не только в полумрак, но и в тишину в тот самый момент, когда Чонгук всё же дочитывает сквозь волнение и дрожь в голосе, не в силах поднять глаза на Тэхёна, который сидит рядом, и всё, что делает — это мелко дрожит, вцепившись альфе в запястье, и не может, кажется, открыть даже рта. Чон, если честно, сам даже не понял, как так вышло: казалось бы, Ким Сокджин уже заключил с Аукционом сделку о деаноне «Намчонхо», и даже первый визит Хосока, Чонгука и Намджуна в анклав «Kim Enterprises» уже состоялась, а процент с покупки картины Ван Гога уже был переведён на счёт всем троим, и Тэхён может больше не приходить, чтоб не вызывать подозрений, прикрываясь обговоркой деталей, но он всё равно здесь, всё равно рядом, как был рядом, конечно же, в доме, где живёт последние три чёртовых года, но тогда он, спустившись по лестнице, замер в отдалении, вслушиваясь в разговор своего партнёра и любимого человека, и был недоступен. И вот он, совсем рядом, тёплый, всё так же пахнет лимоном, и глаза у него — бездонные карие, цвет, в котором хочется ужасно тонуть. Ногти омеги больно впиваются ему в забитую кожу, и, кажется, нужно что-то сказать в эту секунду, потому что молчание откровенно затягивается, — да и свет было бы недурно включить, уже почти ни хрена не видно, и Чонгук, откашлявшись, говорит тихо-тихо и как-то даже чуточку хрипло:       — Я не поэт. Имею в виду, у меня появились три хобби с тех пор, как ты покинул меня: я начал нюхать кокаин, играть на фортепиано и писать стихи, и если первое у меня получалось просто отлично, второе — чуть хуже, то с третьим я явно ужасно слажал.       — Не смей так говорить, — тихо и сипло произносит Тэхён: именно те интонации, что вырываются из его явно сжавшегося горла в тот самый момент, когда он говорит эти слова, заставляют альфу обернуться, посмотреть на него — Ким сидит напряжённо, в глазах стоят чёртовы слёзы, а губы дрожат так откровенно, что поцеловать хочется, нет, что угодно сделать, лишь бы не плакал, и Чонгук аккуратно откладывает телефон с открытыми на экране заметками и осторожно обхватывает лицо самого любимого человека на свете, — хватка Тэхёна на его запястье ослабевает, длинные пальцы съезжают на диван, и какое-то время он ещё силится просто дышать, чтобы взять себя в руки, и, наконец, произносит: — Не смей. Это прекрасно. Чёрт, у меня правда нет слов, я даже не могу выразить, насколько меня тронула твоя искренность, блять, Чонгук, прости, я... — и да: его голос даёт осечку, срывается, чёрт, окончательно, задушенно вдохнув, он пытается было опустить голову, чтобы пролившихся слёз не было видно, но Чон не даёт, — а Тэхён уже через пару секунд плачет буквально навзрыд, даже не стараясь себя сдержать, и не просто плачет, он воет от боли, когда Чонгук его к себе прижимает, прямо к груди, и кладёт подбородок на тёмную родную макушку, чтобы тоже опасно шмыгнуть своим чёртовым носом. Но плакать нельзя: он своё за десять лет уже отрыдал, перенюхал, где-то даже несколько сдался, а в каких-то моментах понял, что стал намного сильнее, — и он был свободным, на нём только один груз висел. У Тэхёна тяжесть — сильнее в тысячу раз, потому что, в довесок к тому, что они оба на шеях несли, у него были те обстоятельства, которых, по сути, не пожелаешь врагу: находясь на самой опасной черте, Чонгук знал, что у него за спиной есть семья — Намджун и Хосок; у Тэхёна же, блять, никого не было, кроме него самого, и вот сейчас, весь разбитый, разломанный, он будто бы впервые осознаёт себя действительно нужным кому-то любым абсолютно, и эти слёзы, они... очищают? Это не тот самый момент, когда нужно пытаться остановить эту истерику вовсе: сейчас, выплакав все до единой слезинки, Ким будет чертовски измучен, но ему станет легче намного — ровно настолько, что он рассыпется в прах, но Чонгук сейчас его обнимает не лишь для того, потому что быть без касаний уже этих не может.       Чонгук сейчас находится здесь, чтобы его собрать заново.       Сейчас он не хочет думать ни о Ким Тэяне, ни о Сокджине, который вроде бы опять улетел в Осаку. Всё, о чём он мечтает — это посидеть с Тэхёном ещё чуточку дольше, просто вот так, на диване в тёмной гостиной его квартиры, где время, кажется, не властно прямо сейчас, потому что всё вокруг замирает и только небольшой нервный срыв, за который Чон сейчас так отчаянно цепляется пальцами, имеет значение. Тэхён, в свою очередь, не выдыхается долго, срывая голосовые связки к чертям, и только потом — затихает, разбитый, растоптанный, повисая на сильных руках абсолютно без сил.       Чонгук знает, что он должен сказать.       Не потому, что умён, а потому, что чувствует сердцем:       — Я говорил тебе это, Тэтэ, — говорит нежно-нежно, глядя на опухшие покрасневшие глаза сверху вниз (самые красивые всё ещё, навсегда). — И скажу ещё раз. Всё, что мне нужно в тебе — это ты сам. Всё, что я люблю в тебе — это ты сам. Мне не нужны ни богатства, ни роскошь — всё это не будет иметь абсолютно никакого значения, если тебя рядом не будет. Я хочу быть с тобой, Тэтэ. И в горе, и в радости.       — Это что, предложение?.. — слабо интересуется Ким, улыбаясь краешком рта. Чонгук же, блять, улыбается, — не улыбаться не может, и только кивает:       — Оно самое. Ты выйдешь за меня, Ким Тэхён, тогда, когда этот ужас в наших жизнях закончится? Я не хочу больше тебя отпускать.       Тэхён же, который над предложением Сокджина думал полгода, не в силах дать какой-либо конкретики, сходя с ума в золотой клетке загнанным зверем, сейчас ни секунды не думает, и пусть его нос ужасно опух, и глаза покраснели, да и футболку Чонгука он слезами залил, а во рту пересохло до страшного, шепчет счастливое, тихое:       — Да.