power is power

      Итак, почему она согласилась?       Сейчас, сидя в аэропорту Мальпенса города Милана, где ей предстоит сделать пересадку и, после одиннадцатичасового перелёта не растерять остатки себя на своём лице, Джессика с любопытством рассматривает плакаты на серых стенах зала ожидания. Высокие растения в горшках своими гладкими лицами отражают апельсиновое солнце и девушка готова поклясться, что даже воздух, прибывающий из открытой форточки, здесь пахнет по-другому, совсем не так забивается в лёгкие, а, скорее, расслабляет каждую их клеточку, приглашает на полуденный сон, а после – на прогулку по душной от дневного пекла набережной. Здесь всё другое, и даже страх её совсем другой: как бы не забыться среди всех этих почти антикварных радостей и не забыть все инструкции, записанные на плёнку в четвёртом отделе сознания?       Она кивнула тогда головой в знак согласия только чтобы избавиться от проблемы, от боли в висках, поехать домой, но так и не заснуть до самого утра. Да, конечно, она убила двух зайцев сразу: опустилась в тишину и получила шанс показать себя, как целеустремлённую женщину, перед которой не устоит ничто и никто. Сильную, независимую, роскошную, способную спасти мир и…       Убежать от собственных проблем, от расписания таблеток Меган, от работы в вонючем кабинете и бессонницы. У-бе-жать, трусливо скидав вещи в чемодан, солгав о форуме для молодых юристов в Гааге и прыгнуть в подставное такси, где получить такой же подставной телефон, настоящие деньги и фальшивое пожелание приятного отдыха.       Глупо. Гадко. Но она так устала.       Сейчас, с чашкой слишком сладкого латте, она скрещивает ноги, благодаря мысленно того, кто расщедрился на билеты бизнес-класса и переваривает все варианты приближения ко дворцу, того, как в принципе может выглядеть европейский абсолютизм в двадцать первом веке. И пусть избыток глюкозы немедленно даёт неплохую подзарядку уставшему от полёта в жестяной коробке мозгу, она и представить не может, как пробраться туда, а главное – выведать все тайны политиканов, которые, по словам Джины, готовят переворот чуть ли не хода всей мировой истории, попутно трансформирую собственную страну. Ничто не вечно, в конце концов. Наверное, тяжело падать, будучи последним оплотом вековых традиций.       В полупустом самолёте Джессика закидывает ноги на свободное сиденье и мечтает поскорее избавиться от сдавивших отёкшее тело джинс, от измявшейся в пути белой рубашки и головокружения.       Лететь им меньше часа, и вроде бы можно прикрыть глаза и расслабиться, но Джессика предпочитает внимательно изучить пассажиров: почти все пожилые, лишь одна семейная парочка чуть старше неё самой. Все болтают без вкрапления английского или хотя бы намёка на англо-саксонское господство, все такие громкие, такие горящие, что хочется приоткрыть форточку и поглубже вдохнуть внутрь облака. Кажется, у Сагара плохие пиарщики, и говорят они исключительно на побочных детях любви латыни с самой собой.       — Воды, синьорина? — отвлекает её высокий проводник со смоляными кудрями. Говорит он протяжно, и даже в такой обыденной фразе его гласные звучат, как песня.       — Да, спасибо, — кивает она, принимая бутылку из мини-холодильника в тележке. Мужчина тягуче улыбается, обнажая ровные белые зубы.       — Взволнованы? Сагар всем кажется чудесной неизведанной жемчужиной. – он мягко мурлычет своим певучим южным голосом и пластик с мирно покачивающейся в нём водой запотевает от уже отрывающихся от него пальцев. Глаза его огромные и бесконечно чёрные блестят любопытством, а на хрящике уха красуется маленькая сверкающая почерневшим золотом серьга.       — Немного, — Джессика пожимает плечами и выпрямляется. — Не верю, что наконец-то еду в отпуск. Мужчина мягко смеётся, а она, в принципе, не против маленькой компании на пару минут молчания. Она замечает значок на его идеальной рубашке с платком-галстуком цвета авиакомпании прикреплённый значок с именем: Франческо.       —Не будьте так мрачны: эта земля полна чудес и ещё не раз Вас обрадует, —склонив голову тихонько говорит Франческо. Из кармана его по волшебству появляется шуршащая сияющая обёртка. — Порадуйте себя сладким: весь мир чтит Бельгию, но Вы скоро поймёте, что лучший шоколад именно в Сагаре. Не знаю, что они туда добавляют, но каждый день своего пребывания там я нападаю на эти сладости. Угощайтесь!       Несмело (ведь брать конфеты у незнакомцев запрещала ещё мама!) Джессика протягивает неприлично бледные, в сравнении с кожей южанина, пальцы и, получив от него лёгкий ожог, принимает угощение и какую-то открытую, насмешливую улыбку.       — Спасибо, Франческо, — её пересохшие в полёте губы чуть трескаются от вежливости.       — Наслаждайтесь отпуском, мисс Стивенсон.       Он уходит прежде, чем она успевает удивиться его познаниям, а потом так же быстро понять, что среди такого небольшого количества пассажиров легко распознать единственную американку.       Ни единого намёка на опасность.       Остаток полёта она старается меньше думать и больше дышать, опьянённая действительно невероятно нежным вкусом круглой конфетки, одной и пяти, что ей вручил проводник. Тот, к слову, всё ходит туда-сюда, скользит по ней своими глазами, выбивая последнее терпение из лёгких, но стоит ей наконец сжать кулаки и приготовиться к скандалу, врывающемуся и груди, как звучит счастливое объявление: самолёт идёт на мягчайшую посадку, минуя облака из взбитых сливок, проносясь над почти марципановыми домиками с терракотовой крышей. Джессика пристёгивает ремень и, закусив губу, смотрит на сказку под крылом летающей машины, чувствуя себя ребёнком, часто играющим в конструктор.       Так сладко, что хочется выпить.

***

      От аэропорта – крошечного, но ухоженного здания из жёлтого кирпича – она берёт такси прямиком в центр славной столицы, города Хезур.       Мужчина лет шестидесяти на переднем сиденье говорит так же певуче, но даже в молчании его есть какой-то удивительный звук: мотор, город, ветер. Здесь рады гостям: фасад каждой лавочки будто сошёл со страниц учебников по истории, до блеска начищен мягкой ветошью, мягко светится тёплыми оттенками терракота и персика. Джессика пропускает половину слов своего водителя, глядя на светлые наряды мужчин и женщин, что выглядят невероятно аккуратно, ухоженно, с капелькой солнца на коже, невольно улыбается их вездесущим улыбкам, но внутри понимает: так не бывает.       Может, все они пьяны? Только вот чем: вином или солнцем, что уже готовится уйти на покой?       Глотая тёплый ветерок, что мило щекочет волосы, Джессика понимает, что адски устала и мечтает уснуть здесь и сейчас, в мягком кресле, вдыхая свежий запах подходящей ночи.       Мужчина оставляет её на главной площади, которая уже загорается мягкими огнями, желает чудесного пребывания и советует остановиться в гостевом домике, а не в гостинице, которая, оказывается, одна на всю столицу. Он любезно даёт её адрес одного из таких домиков на красивой цветной карточке, и вся невинность этого вечера вдруг ломается: неужели он проплачен? Старик уезжает, задорно посигналив на прощанье, а Джессика, закинув на плечо сумочку, из последних сил двигается вперёд, проклиная старушку-Европу за её брусчатку, от которой и у неё, и у её несчастного чемодана на утро будут болеть ноги. Найти бы ещё, где это утро встретить…       Карта города, которую ей своевременно вздумалось приобрести ещё в аэропорту, несёт её вперёд, дальше от огромного фонтана с русалками и застольных песен, что доносятся из небольших забегаловок. Здесь повсюду открыты двери, запах горячего ужина приветливо зазывает на огонёк свеч, играет живая музыка: клавишные из одного окна бросаются в пляс с соседней гитарой, не забывая и о красавице скрипке, а люди смеются, разговаривая то страстно, то до щемящей в груди тоски нежно. Не будь всё её тело так беспомощно слабо после перелёта, Джессика наверняка заглянула бы куда-то, отведала бы домашнего вина и удивилась в очередной раз местному воздуху: совсем другой, совсем чистый и простой, без привычной суеты и тяжести на плечах.       Она непременно выспится, а потом попробует найти лазейку: поискать в городе вакансии максимально близко ко дворцу, прогуляться вокруг, найти его, наконец, может, придумать новую историю и новую себя, чтобы показать себя профессионалом, умеющим ловко менять маски. Но это всё завтра, а пока на пути у неё – маленький мостик, на удивление не увешанный замками и прочей бутафорией (вот он – плюс совсем не туристических местечек), и уже совсем помрачневшее небо, от которого чуть зябко из без того изнывающим от усталости плечам. Джессика из последних сил дёргает чемодан за ручку: если верить карте, то через несколько домов, как раз после улицы Роз с кружевной табличкой, её ждёт долгожданная чистая постель и горячий чай.       — Позволите?       Совсем лёгкое прикосновение к заледеневшим пальцам, и она уже визжит от страха. Неужели остались силы на крик? Её трясёт, в голове оглушительно шумит кровь и из-за всего этого теряется картинка: высокий мужчина, обтекаемый льющимся из фонарей светом, в защитной позе поднимает руки и добродушно улыбается. В его глазах играет выпитый несколькими мгновениями раньше бренди, Джессика слышит этот запах, вперемешку с морской солью, смолой и кожей его куртки, что скрипит от напряжения его тела.       — Тихо, леди, не кричите, Вы же сейчас всю округу сюда созовёте: они подумают, что у нас тут бесплатная выпивка, а её нет. Как в глаза им смотреть будем, м?       Так же, как и ему: возмущённо, но устало и неловко.       — Это недоразумение, извините, — Джессика подносит ладонь к глазам и тяжело вздыхает.       — Эй, ну полно Вам, — он отмахивается и широко улыбается, - я же помочь хотел: такая красавица тащит эту бандуру по ночи. Где кавалера потеряли?       Алкоголь лепечет за него лёгкостью и весельем. Говорит она сейчас с мужчиной или со стаканом?       — Ещё на стадии размышления о его надобности, — отвечает она, крепче цепляясь за ручку, делает шаг вперёд.       — А Вы смышлёная, — он повторяет её движение вперёд, почёсывая тёмную макушку, — но ходить тут одной нежелательно.       — Неужели в вашем райском местечке проблемы с преступностью? – ещё один шаг. Теперь она лучше видит его широкие плечи, прямой нос и то, что рука его не касалась бритвы чуть больше недели.       — А Вам экскурсию провести, миледи американка? – кроме бренди в его голосе звучит издёвкой нарочито-манерный Прованс или знойная Тоскана, а может всё вместе, но ей так тяжело слушать.       — Думаю, пойти по своим делам будет достаточно, - бросает она, прежде чем выжать из своих ног последнее и стремительно броситься вперёд, побивая все олимпийские рекорды по спортивной ходьбе.       Озноб от волнения и усталости затормаживает её движения, но решительность хлыстом подгоняет всякую физику в пользу скорого отдыха. Джессика буквально несётся вперёд, не думая ни о мужчине, который, возможно, расслабленно плывёт по пятам, ни о тяжести чемодана, ни о том, что даже не позвонила Меган и матери, ни о том, что столкнулась уже с несколькими силуэтами, пока внезапно не понимает, что плечам её становится удивительно легко, что плавно по предплечью что-то скатывается и лопается…       Сумка!       Подошва кроссовок резко тормозит о дорожку и девушка вылетает вперёд, приземлившись на ладони. Больно, влажно под руками так, что страшно поднять, а суставы будто сплющило. Джессика понимает, что упала на колени, и жмурится от пульсации, и только потом видит: на её плече нет сумки.       Мысли несутся скорым поездом: деньги, документы, телефон, маленькое детское фото во внутреннем кармашке кошелька, любимая косметичка… Телефон! Телефон ведь самое главное, как теперь она выйдет на связь, как расскажет этим воротничкам о провале? Ну разве не смешно – потерять все ключи к успешному существованию через несколько часов после приземления?       Джессика на месте подпрыгивает и несётся назад, цепляется глазами любое движение, со злобой смахивая слёзы от досады. Ноги ужасно болят, подкашиваются, но она цепляется за стены узкой улочки, по которой убегала от незнакомца, повторяет свой маршрут наверняка на все сто процентов идентично, собирает на кончике языка все известные ругательства и оказывается на том самом мостике, что теперь пустует. Лёгкие её сжимаются от бега, сердце невыносимо колотится, паника одеялом застилает с головы до отваливающихся ног, глаза жадно исследуют каждый уголок. Крутясь вокруг своей оси, она вдруг видит ошарашенного юношу, что только что выпрыгнул из тени и стремительно направлялся к краю мостовой, туда, где бесшумно текла крохотная речка:       — Молодой человек, не поможете… — начинает она, обессиленно прижав ноющую ладонь ко лбу, пока не замечает что-то ужасно знакомое за его спиной.       Адреналин расширяет сосуды. Джессика чувствует, как кровь приливает к щекам, а глаза внезапно чётко фокусируются на одном-единственном предмете в руках, как говорят фонари, бедно одетого в болотного цвета курточку юнца, что выше неё на полголовы. Шаг, второй третий… но он сильнее.       От толчка её тело снова оказывается на земле: каменная молния ударяет затылок. В полутьме Джессика видит только его глаза – блёклый дым, болезненный, слезящийся – прежде чем тот с плеском перемахивает через перила и скрывается в водах.       И тишина, и собственный пульс, бьющий по ушам. Там, кажется, в тысячах световых лет заканчивается веселье и заканчивается вино. Вдох, ещё один, а затем рывок и мир в вертикали.       Джессика ползёт к стене и прижимается гудящим затылком. Так не бывает. Не с нею, не здесь, не сегодня, не так по-глупому просто и больно. Мимо редко прохаживают люди, пока она прижимает свои несчастные колени к груди и громко всхлипывает, чувствуя себя самым жалким созданием на пути всего мироздания, готовится уснуть прямо так, здесь, чтобы утром быть униженной ещё больше, а потом чувствует его: запах бренди, смолы и ветра.       — Эй? — мужские ладони накрывают её, расцепляют этот мёртвый замок и легонько сжимают, пока она не пищит от боли: в кровь разодранная кожа выглядит отвратительно. — Леди убежала и нарвалась на проблемы, а ведь нужно было просто послушать меня. Глупенькая, ночью одной ходить не хорошо.       Она поднимает глаза и тонет в его сочувствии и сожалении.       — Я увидел твои вещи там, дальше, - машет он рукой вперёд, — но тебя не увидел. Подумал, что ты вернулась сюда, чтобы передумать и провести эту ночь в компании кареглазого красавца, но… кажется, придётся провести её с анальгетиками.       Он старается рассмешить её? Спасти ситуацию? Будь силы, Джессика назвала бы его клоуном и отправила куда подальше, но сейчас…       — Деньги, документы… меня обокрали, — она старается перестать всхлипывать, стыдливо прячет глаза, стирает с щёк горячие слёзы, — а я даже не заметила, понимаешь? Какая же дура…       — Ох, ну, подумаешь, — он бурчит нарочито-серьёзно, аккуратно обхватывает её трясущиеся плечи и поднимает на ноги, — утром мы навестим одного моего друга и через несколько дней твой воришка на коленях прощение вымаливать будет…       Джессика глядит на него крайне недоверчиво:       — Ты что, тоже…       — Я? — его театральное лицо кричит немым удивлением. — При всём уважении, миледи, я — самый законопослушный человек этого королевства! Ну же, неужели иметь друзей в полиции считается пороком?       Его простая улыбка немного успокаивает и даёт ей надежду. Но какая ему выгода делать всё это? Джессика вытирает глаза и ещё раз осматривает мужчину: не старше двадцати семи, добрый, немного насмешливый взгляд и деликатные движения без нарушения сугубо личных границ. Он кажется ей слишком энергичным для ночи, но слишком одиноким в этом порыве балагурства. Маскировка?       — Что ты хочешь от меня? — она бьёт не в бровь, а в глаз, чуть отдаляясь от него.       — Ты серьёзно? — его глазные яблоки стремительно закатываются назад и это действительно смешно так, что она не старается сдержать улыбку. — Я нахожу ночью девушку, подчеркну, красивую девушку, которой зачем-то понадобилось протащиться через площадь к улице, промышляющей грабежом несчастных наивных туристов, пытаюсь доходчиво отговорить её от этой затеи, склонив к более приятному и интеллигентному времяпровождению с молодым и свободным мужчиной, — совершенно невинно его палец бьётся в широкую грудь, — а потом, когда эта запуганная лань убегает, спешу предостеречь её. Но, как видишь, нахожу лишь подтверждение своим словам и чувство вины за то, что не был чуть настойчивее: простите, о вас, американках, столько слухов, что мне страшно и на метр подойти, что…       — Джессика. Меня зовут Джессика. Да, я из Нью-Йорка, да, твоя рука сейчас на максимально допустимом для незнакомцев уровне предплечья, и да, ты прав – на маньяка ты не похож, только на болтуна.       Не понимая, в какой момент окончательно её терпение терпит фиаско, Джессика выпаливает всё на одном дыхании. Мужчина довольно кивает и улыбается.       — Адам Хьюз. И давай-ка доставим тебя в тёплое место: ты дрожишь.       И есть ли смысл сейчас выстраивать вторую Берлинскую стену? У неё нет выбора.       — Если ты найдёшь мне место для ночлега, которое подождёт оплаты до того момента, как твой друг найдёт моего трюкача, я буду безумно признательна.       Адам качает головой, подхватывает чемодан, который притащил, и аккуратно подталкивает её вперёд, в проулок, через который они быстро добираются до площади.       — Ну уж нет. Ты ведь из-за меня так неслась, а свою вину я искупить обязан. Поживёшь у меня, правда, живу я с соседями, но отдельная комната с видом на сад тебе обеспечена…       Неужели он всё ещё пьян?       — Это слишком, слушай, не нужно…       — Миледи, — он звучит так строго, что, несмотря на боль, тело Джессики выпрямляется, — не обижайте меня. Сагарцы славятся гостеприимством, а туристов у нас совсем ничего. Не отказывайте в удовольствии сделать добро.       «Чёрт с тобой, Адам Хьюз».       Джессика дрожит от холода и усталости, еле успевая перебирать ногами, чтобы не отставать от мужчины. Кафе и рестораны, мимо которых она недавно проплывала с мечтой о спокойном отдыхе, уже гасили свечи. На парковке неподалёку одиноко стоял чёрный автомобиль, который тут же радостно пикнул при приближении хозяина.       — Ну вот, хоть кто-то сегодня оценит мой музыкальный вкус, — хохочет он, кладя чемодан Джессики в багажник.       Сцепив пальцы в замок, девушка смущённо тащится к пассажирскому сиденью, но не успевает открыть дверь, как на её плечи падает что-то тёплое:       — Я такой дурак, знаешь, — потирает он глаза, — ты ведь совсем продрогла, а я даже куртку не предложил – испугался этого твоего вида. Не хотел, чтобы хоть чей-то день здесь закончился так, но…       — Всё в порядке, Адам, — усталость порождает спокойствие, и она не может дождаться, когда наконец уснёт, — правда, в этом нет твоей вины. Это я сглупила: кажется, тот старик заодно с твоими опасными ребятами…       — Старик? — Адам струной напрягается под своей чёрной футболкой.       — Таксист. Дал мне визитку гостевого дома, вот я и…       Мужчина глухо рычит и сплёвывает на землю.       — Разберёмся утром.       Кожаные кресла уютно скрипят. Джессика пристёгивает ремень и проваливается в тепло приятно пахнущей спокойствием куртки. Она чувствует что-то прохладное на лбу.       — Тихо, Джесс, кажется, ты столкнулась с чем-то красным, — мягко произносит мужчина, аккуратно проходя по коже влажной салфеткой, — а то подумают, что это я тебя покалечил.       Она улыбается. Вымученно, борясь за последние крохи задержавшегося наверняка в её организме кофе, но улыбается.       — Спасибо, Адам.       Плавно начинает шуметь мотор. Адам нажимает кнопку приборной панели и из колонок начинает литься что-то глубокое, от чего по её телу приятно разбегаются мурашки.       — Не похоже, чтобы тебе нравились простые клавишные мелодии.       Он пару секунд удивлённо смотрит на неё, прежде чем вернуться к дороге.       Джессика упирается виском в стекло и закусывает губу. Золото ночных огней разливает внутри тепло и ей отчего-то сейчас так спокойно и тепло, что усталые слёзы в уголках становятся сладкими. Через стекло она встречает лепнину на низких зданиях, очаровательные стеклянные оконца с тонкими рамками и замершую в камне античную красоту, какую видела лишь на картинках. Пустые ровные дороги, цветы, зелень…       Перед тем, как провалиться в сон, Джессику озаряет одна-единственная вещь: её водитель пьян, а ей, отчего-то, совершенно на это плевать.