power is power

      Лилии и лён – тот самый пресловутый запах абсолютной чистоты, невинности, жаркого лета в прохладной с закатом комнате. Он ненавязчиво будит, остаётся на волосах, одежде, пропитывает собой море внутри, когда Джессика поднимает гудящую голову и пытается разглядеть, откуда идёт свет.       Темнота сочится глубокой медью стен и задёрнутых портьер. Окон два и одно из них с крахом выдаёт время суток по ту сторону стекла: солнце в зените, металлом проходящее сквозь узкую щёлочку между полотнами, колет её в бок и переворачивает на спину, да так, что от удивления отвисает челюсть: складки богатого карминового полотна с лёгким тиснением узора запотевших окон нависает над ложем, стекает по столбикам красного дерева и заканчивается золотом где-то там, куда ей пока не добраться. Внутри мигом просыпается любопытство, но спотыкается о боль в коленках, голове и потрескавшихся на руках корок засохшей на ранках крови: она шипит, закусив губу, и спускает босые ноги на паркет с причудливым узором, прямиком на дорожку, заботливо нагретую солнцем.       Неужели это музей? Иначе, как ей объяснить обилие изумительных картин с сюжетами минувшего на ровных, бархатных стенах? Как перестать неловко дотрагиваться пальцами до красивейшего комода, украшенного искусными узорами, водить кончиками по кожаным переплётам книг на полках узкого шкафа, разглядывать тахту с тёмными подушечками, рядом с которой её многострадальный чемодан выглядит нелюбимым ребёнком…       Посмотреть в зеркало и ужаснуться.       Её одежда порядком измята и перепачкана: алые следы ладоней выглядят жутковато, джинсы разодраны и вымазаны подсохшей грязью, а лицо, волосы… Отвратительно!       — Кажется, кто-то ворон считал, когда меня сюда пропускал, — хрипловато пыхтит Джессика, быстро избавляясь от одежды, не беспокоясь особо о пуговицах и о том, как скомкать её в один большой ком. — Так, а теперь…       А теперь глаза её, привыкшие к этому величественному полумраку, цепляются за два выхода без саркастичных табличек и намёков: двойная дверь с красивой аркой и резными ручками, и небольшой проход за такой же тёмной дверцей в стене слева от неё. Какова вероятность, что одна из них окажется ванной, а вторая обернётся диким стыдом от демонстрации её обнажённого вида какому-нибудь посетителю, например?       Логика отправляет её в меньшую дверь и оказывается права: белоснежные стены с крохотными золотыми лилиями на плитке встречают её таким же запахом абсолютной чистоты, как и постель несколько минут ранее. Джессика кидается к большой ванне в самом центре просторной комнаты и выворачивает на полную оба краника, попутно регулируя температуру воды до того, чтобы та была чуть более волевой, чем её оживающее тело, и возвращается к двери, где быстро щёлкает маленьким замком и прислоняется к ней спиной. Снежные столешницы с маленькими вазочками, в которых бодрствуют лилии, ломятся от баночек и склянок с цветной солью, тягучими ароматными бальзамами, и она, как маленькая, пробует аромат каждой, чуть прикрывая глаза, чтобы расслышать то, сейчас её откликнется громче, но быстро замечает одно назойливое эхо: смола и ветер на её волосах.       Она чуть не роняет тяжёлую стеклянную крышку: внезапный страх. Сейчас, в окружении тёплого пара, поднимающегося над водой, Джессика начинает расставлять фигуры по доске и вспоминать всю бедственность своего положения: одна, в чужой стране, без документов и связи, согласилась поехать в никуда с незнакомым мужчиной, заснула, как дурочка, и потом оказалась в чёртовой картинной галерее с собственным спа-салоном, где первым делом побежала не за помощью, а за расслаблением своего бренного тельца – ну не дурочка ли? А сейчас что? Смотрит в огромное зеркало и, вытаращив глаза, бездействует!       И всё-таки, мята: добрая горсть разноцветных кристаллов с лёгкой руки девушки летит в воду и она, стиснув зубы, погружается в воду. Наверное, там думать будет легче.       — Итак, гениальный агент, — шепчет она сама себе, прикрыв от наслаждения глаза, — кажется, тебя затащили в какой-то отель. Но хорошая новость: этот амбал не успел тебя изнасиловать.       Мерзко. Джессика берёт с полки мочалку и принимается яростно оттирать от себя недавние события, попутно раздумывая над тем, что будет дальше.       И где сам этот Адам? Нет, пусть бегает где-то, сейчас она слишком не одета для разговоров.       Вода даёт мышцам покалывающее наслаждение, ласкает кожу своими тёплыми волнами, а от волос отнимает остатки того самого шлейфа тяжёлой куртки, уподобляя девушку этим чистым стенам. Несколько движений, несколько десятков минут в плену самой первой материи – и она снова чувствует себя человеком со своими посиневшими отметинами, ноющими в ладонях линиями и лицом, даже слишком светлым.       Обнаружив на одной из полок толстый белоснежный халат, Джессика подтверждает свои догадки об отеле. Он приятный: мягкий, тёплый, но такой подозрительный, как и весь этот карточный домик, что может рухнуть проблемами на её голову от одного неверного движения.       Джессика уже планирует достать из чемодана джинсы и футболку – предыдущий экземпляр она с ненавистью засунула в мусорный банк – но не успевает влажная ступня коснуться деревянного пола комнаты, как девушка вскрикивает от испуга: на краешке кровати сидит блондинка с самой прямой спиной, какую Джессика когда-либо видела. Та, кажется, пугается не меньше:       — Тихо, тихо, не беспокойтесь, всё в порядке!       Она мало похожа на сотрудницу обслуживания, скорее, почётная гостья: чуть старше самой Джессики с милыми морщинками в уголках глаз, собирающимися при улыбке, ляпис-лазурными глазами, ровной идеальной кожей и хрупкой фигуркой фарфоровой балерины, как на одной из полок в сувенирном магазине какого-нибудь Парижа. Тонкая и изящная девушка поднимается на своих, цвета топлёного молока, каблучках, спешно поправляет такое же платье, почти доходящее до щиколоток, и подплывает в величественной походке ближе, так грациозно, что Джессике хочется провалиться под землю от собственной неуклюжести и несовершенства.       — Вы ведь Джессика? Я Эмма, Адам попросил помогать Вам во всём, что может создать… проблемы, пока он отсутствует.       Её дружелюбие не кажется прикрытием. Вкупе с почти птичьей трелью, что выдаёт её голос, девушка по имени Эмма выглядит ангелом-хранителем, получившим не самую лучшую подопечную.       — А сам Адам? — невольно Джессика зажимается. — Я… я не хочу никого обременять. Он рассказал о ситуации?       — Да, конечно. Всё, что произошло с Вами в ту ночь – ужасное недоразумение, ведь наше королевство славится своей безопасностью, — Эмма по-доброму улыбается и кладёт руку на плечо Джессики, пытаясь поделиться своим спокойствием.       Такие трюки не действовали на неё никогда.       — Мне нужно в полицию и как можно скорее, — секунда – и Джессика уже достаёт чистую одежду, рыская глазами в поисках ширмы или хотя бы любого укромного уголка, чтобы переодеться.       Но у Эммы, которая, оказывается, обладает неплохой хваткой, совсем другие планы:       — Нет, ни в коем случае! — она держит её руку слишком крепко, так, что запястья, ушибленные в попытке удержать всё тело от объятий с дорогой ночью, отзываются острой болью и Джессика рефлекторно отталкивает блондинку в сторону.       — Да что ты несёшь вообще? — вскрикивает она, прижимая к себе руки. Та, кажется, ошарашена.       — Я всего лишь хотела сказать, — Эмма стыдливо опускает глаза в пол, рассматривая заострённые носки туфель, — что тебе нельзя ходить здесь в таком виде, — и кивает на пару синих джинсов с тёмной футболкой.       — Отчего это? — Джессика раздражённо прищуривается, готовясь уже прыснуть чем-то едким на замечания этой девицы.       — Мы во дворце, Джессика, а во дворце нужно соответствовать королю и его семье. Точка.       Только сейчас Джессика замечает, что полумрак комнаты сменился светом. Вещи падают на пол с глухим шуршанием, а она мчится к окну, сливаясь прохладой своих ладоней со стеклом, заключённым в тонкие золотистые рамки.       По ту сторону щебечут птицы, прячась в причудливых кустарниках. Джессика видит потрёпанную временем кирпичную кладку ниже, где-то на несколько этажей под своими ногами, видит, как сочная зелень расстилается богатым ковром прямо под ногами, как скользят по каждому листку лучи игривого солнца, а по дорожкам вальяжно прогуливаются гордые мужчины и женщины, кокетливо придерживающие подолы своих платьев.       — Дворец, говоришь…       И впрямь дворец, да ещё и в настоящем, крошащемся временем, замке! Вон там, чуть дальше, красуются побледневшие, но оттого не менее очаровательные шпили нескольких круглых башен, а люди ходят прямо по крепостной стене, растирая руками ткань своих лёгких летних рубах, что не спасают от ветра. Замок, настоящий замок! От восторга её тело покрывается мурашками, а затем обмякает: ей и пальцем не пришлось пошевелить, чтобы попасть сюда. Как вообще работает эта воля случая?       Она попала во дворец, попала прямиком в сердце страны, попутно попав в неприятности.       — Всё в порядке? Вы бледны, Джессика…       — Прошу, говори со мной на всеобщем языке, или, здесь разрешено только любезностями обмениваться? — кидает она через плечо и улыбается. Кажется, Эмма принимает её просьбу, пусть и покрывается лёгким румянцем. — А теперь, расскажи мне, Эмма, как парень, который подобрал меня ночью на улице, достал билеты в это местечко?       — Ох, — машет та рукой, приближаясь к девушке, — в этом нет ничего необычного: он здесь живёт, как и я.       И если в Эмме, в этой нежной пташке можно и без очков углядеть благородство и аристократичность, то, Адам в глазах Джессики плохо клеился, с манерностью.       — Не говори только, что он какой-нибудь герцог или принц… — девушка хмурится и встревоженно смотрит на Эмму, которую, кажется, это только забавляет.       — Ну… почти. Он отвечает за сохранность кронпринца.       — Забавно, — Джессика хмыкает, — и что же такой важный человек забыл ночью…       — Не думай о нём плохо, Джессика, — на удивление строго, — он – человек чести. Он даже слишком честный, слишком добрый. Он жертвует многим ради работы и не жалуется.       Мысли не успевают укладываться в нужные ящички и кипой бумаг взлетают вверх: мало того, что она во дворце, так ещё и под присмотром приближённого к королевской семье добряка, которого, кажется, можно приманить одним лишь взмахом юбки. Чудесно, очаровательно, невозможно.       — Хорошо, извини, — вздыхает Джессика, возвращаясь к кровати, — просто я не могу понять, как всё это могло произойти со мной.       Ангельская улыбка озаряет лицо блондинки:       — Милая, всё будет в порядке. Мы поможем тебе с тем воришкой, вот увидишь! Адам уже взялся за дело, а он всегда доводит начатое до конца. К тому же, мы так рады гостям из-за океана. — её лицо вдруг затухает вечерней звездой и девушка присаживается рядом, откуда-то достав шуршащий бумажный пакет. — Сагар – прекрасное место, но здесь не хватает свежего воздуха, новых лиц. Мне так интересно поболтать с тобой о том, что там, по ту сторону, так хочется узнать о…       — Стой-стой, — Джессика в удивлении качает головой, — но почему же вы не путешествуете? Почему сами не приглашаете к себе людей?       — Джессика, всё не так просто. Понимаешь, наша история…       Но настойчивый стук в дверь говорит громче мыслей ангела.       Один, два, три тяжёлых удара и мягкое «войдите» от Эммы помогают Адаму взять крепость без штурма.       — Вonjour, прекрасные леди!       Его широкая улыбка соревнуется с горячим солнцем, а запах ветра вытесняет лёгкий цветочный парфюм Эммы. В белоснежной рубашке с вышитой на ней золотом королевской лилией, Адам спешит к ней, попутно целуя протянутую ручку Эммы.       — Простите, сир граф, маркиз или виконт, но реверансы отвешивать меня не учили, — хитро произносит Джессика, скрещивая руки на груди.       — А вдруг я герцог, миледи? — хохочет он, замирая в шаге. — Но даже такую важную особу, как я, устроит ваше американское приветствие. Как там? Подойти, обнять, обменяться поцелуйчиком…       Он не ждёт от неё подтверждения последовательности, просто подходит и крепко прижимает к себе, едва касается губами прохладной щеки и отстраняется, улюлюкая где-то внутри чёртикам в своих глазах, где всё ещё плещется крепкий бренди.       Джессика видит капли воды с её волос на его рубашке: маленькие сероватые пятнышки на плотной грубоватой ткани. Она недовольно трёт ладонью щёку и ворчит:       — Вам бы бритвой обзавестись, сир герцог-граф-маркиз, а то так и до преступления недалеко.       Мужчина закатывается смехом и тепло смотрит на неё.       — Наверное, мне придётся продать лошадь, чтобы исполнить Вашу просьбу, но, спасибо за замечание: видимо, потому ещё ни одна красавица не согласилась стать моей супругой, что я слишком одичал.       — Дикий зверь, — сверкает она глазами и смеётся в ответ.       Конечно, она ему нравится, да так, что он точно избавится от этой такой органичной с его мужественным лицом растительности, чтобы в следующий раз оставить свои губы чуть дольше и чуть ближе.       — Ты меня раскусила Джессика. Совершенно дикий, как до любви, так и до работы. — голос его вдруг становится низким, а её щёки вспыхивают. — Именно поэтому я надеюсь увидеть тебя не позднее, чем через тридцать минут, внизу, у машины, и успокоить наконец свою бедную совесть.       — И что же её так тревожит?       — То, что в моём городе так низко поступают с прекрасными женщинами.       Как не пытается она несколько секунд найти фальшь или балагурство в его словах, но видит лишь странную тоску и раскаяние.       — Ты утрируешь, Адам, — ей не остаётся ничего, кроме как пожать плечами, — не принимай так близко к сердцу. Такое с каждым могло случиться.       — Но случилось с тобой, и я не знаю, что должен думать.       — Прости? — она искренне не понимает его терзаний, но мужчина разворачивается и, кивая на прощанье Эмме, выходит из комнаты, мягко закрыв двери.       Джессика молчит с минуту, а затем поворачивается к Эмме:       — Полчаса, он сказал? Кажется, нужно придумать из моих тряпок хоть что-то подходящее под ваши уставы.

***

      Полицейский участок Хезура отличается от Нью-Йорка только отсутствием кофемашины и неестественного запаха сахара. Это всё, что удаётся крутить Джессике в своей голове, пока молодой офицер старательно записывает её показания, нарушая общую тишину лишь тихим звуком клавиш и шорохом стакана воды, к которому он прикладывается каждую минуту.       Джессика пытается найти на идеально белом потолке хоть паутинку, но проваливается. Адам в самой откровенной манере молча глумится её скуке: «Дэн любит работать в тишине, так что, выложишь ему всю информацию и на этом закончим». Приходится думать о лилейном платье из тонкого кружева и том, насколько скромно-вызывающе, гротескно оно выглядит на её не плоском теле.       — Хорошо, — Даниэль, блондин с усталыми серыми глазами, отрывается от монитора, — Вы запомнили нападавшего, Джессика?       — Не то, чтобы, — отзывается она, — но кое-что помню. Выше меня, глаза какие-то… больные. Он плохо одет. Был плохо одет, то есть, здесь, наверное, все по полчаса выбирают наряд, а он не зацикливается над гардеробом…       — А я тоже не зацикливаюсь! – сияет Адам.       — Хьюз, — раздражается офицер, — не мешай.       Глоток. Джессика одобрительно поднимает бровь и намеренно поворачивается чуть ближе к полицейскому.       — Капитан, я хотела бы связаться с посольством…       — Исключено, — одним громким клацаньем клавиши, — мы в силах решить этот вопрос самостоятельно. К тому же, ближайшее посольство США – во Франции, а без паспорта, боюсь, Вам не пересечь границу, мисс Стивенсон.       Хруст костяшек её пальцев заставляет офицера посмотреть в упрямые глаза напротив.       — Простите? Я не верю, что здесь нет…              — Нет, мисс Стивенсон. И пока мы занимаемся поисками Вашего обидчика, думаю, о Вас есть кому позаботиться.       Хьюз за её спиной сияет ещё ярче, а уже в машине, когда они, пристегнув ремни безопасности, плавно отъезжают от каменного здания участка, не перестраивавшегося уже несколько сотен лет, Джессика выпаливает:       — Разве ты не принца должен охранять? Откуда столько времени на девчонку?       Сегодня Адам везёт её совсем по другим красотам и делает это наверняка намеренно, ведь она прекрасно запомнила дорого от дворца до участка, пока он болтал по телефону на грубоватом французском (удивительно, но язык этот мог звучать грубо из уст такого зверя). Ей не может не нравиться пейзаж виноградников и апельсиновых садов по обе стороны чистой дороги, не может не баловать чудный запах влажной земли и цветов яблоневых деревьев. Подумать только, всего десять минут от оживлённых улиц с солнечными людьми сменяются провинциальным шармом и маленькими низкими домиками. Здесь так свободно…       — Наш принц не из самых капризных, — ухмыляется тот, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки и расслабляясь в кресле. Адам водит машину аккуратно, плавно входит в коварные петли неловких дорог, что перекатываются по холмикам, — к тому же, он скоро станет королём, и репутация этого королевства – в его интересах, а ты можешь стать свидетелем истиной добродетели и благородства сагарцев и представить нас своим заокеанским друзьям только с лучшей стороны.       Так вот оно что – репутация. У Сагара имеются проблемы во внешней политике?       — Значит, ты помог мне только чтобы покрасоваться перед боссом? — оскорблённо, Джессика перекидывает ногу на ногу и поджимает губы. Внутри её женское самолюбие не то, чтобы задето, но ликует от такого стечения обстоятельств.       Насмешливый Адам сменяется таким искренним раскаянием, что ей становится жаль мужчину:       — Ну нет же, Джессика, не смей даже так думать! Как я мог пройти мимо? Оставить тебя там, на земле, одну? — его глаза ослепляют хуже солнечного блика в зеркале.       — Мог бы сразу отвезти меня в полицию, — безразлично пожимает она плечами. И подумаешь, если бы она умерла от скуки в этом участке с детективом-флегматиком…       — Тогда бы я винил себя и принял бы звание самого глупого мужчины в этом городе, — бодро поясняет он.       — И чего же это? Чем глупо выполнить обыкновенные гражданские обязанности?       — Как мне это нравится "гражданские обязанности"! — он смакует каждое слово с чудаковатой улыбкой. —!Ты только подумай: какой нормальный мужчина упустил бы такую красавицу, да ещё и нуждающуюся в помощи?       И почему она так неистово краснеет? Кажется, он издевается, нахально глядя на её алеющие щёки, и становится ещё более расслабленным, небрежно-свободным здесь, в маленьком мире салона автомобиля, расстёгивая мешающие на широких запястьях манжеты.       Не говоря ни слова, нажатием одной кнопки на приборной панели Джессика разбивает эту тишину, выжимающую её к бегству через открытую форточку пассажирской двери.       Чудесный свежий воздух, оседающий солью на губах, волшебные пейзажи и невероятно непонятное французское радио. Прелестно.       — Мы едем не во дворец, да? — после пятиминутного молчания несмело говорит она.       — Умница! Ты специально дорогу запоминаешь, боишься, как бы я чего не натворил? — отшучивается он.       — Иди к чёрту, — ей, к слову, не важно уже, куда ехать. Самое важное уже сделано: она внутри, в самом центре пульсаций событий артерии королевства, и если ради успеха нужно пронестись по плутающим дорогам ещё несколько километров, то она не против.       — Да ладно тебе, — примирительно глядит он, минуя очередной крюк и выводя машину на длинную прямую полосу дороги, — принц со своей невестой поломались где-то на побережье, сейчас поможем им с железякой и вернёмся во дворец.       Он говорит обо всём этом до абсурда просто, а у Джессики начинают трястись руки.       — С принцем? — чувствуя трясучку изнутри выплёвывает она сквозь зубы. — И почему ты сразу меня не предупредил!       Какой позор! Какое унижение! Она ведь и этикета не знает, не знает всех этих титулов, на какой ноге стоять в присутствие монаршей особы и можно ли вообще дышать рядом, а если нет, то как далеко нужно отойти…       — Милая, успокойся. Если ты переживаешь за платье, — он бросает хищный взгляд и хитро щурится, — то будь я принцев, то отдал бы все свои титулы, увидев тебя в нём.       Неловкость накатывала на неё, как пенные морские волны за окном. Море… волшебное, сильное, столько помнящее и сколького ещё не повидавшее. Джессика и не заметила, как зелень сменилась лазурью и дышать стало ещё легче, как голос диктора пропал во власти объятий вод и скал, что были так близко, стоит лишь перемахнуть за ограждение. Девушка подносит ладонь к глазам, спасая их от сияния чистого, вечного, не имеющего ни конца, ни края, ни времени.       И ей ставится легче.       — Я должна как-то по-особому приветствовать его? Что-то сделать… я не знаю, Адам, — лихорадочно говорит она, нервно перебирая тонкие кружева платья.       — Джессика, — протягивает он, закатывая глаза к потолку, — я представлю тебя, как свою гостью. Обменяетесь любезностями, скажешь, что погода прекрасная, а там всё пойдёт своим чередом…       — А будущая королева?       И невозможно не заметить этот наглый побег улыбки с его светлого лица.       — Королева? — хмурится он. — Королева ещё не королева, а так будем надеяться, что это не она полезла разбирать радиатор и сейчас мечтает только о горячей ванне. Хотя… — он резко поворачивает голову и смотрит в обеспокоенные глаза Джессики, — нет, не поможет. Джулия не любит женщин, красивее себе, так что, ваше с нею общение заранее провалилось.       Не будь он за рулём, Джессика зарядила бы ему хорошую оплеуху, но он всё ещё ведёт машину, а ладони всё ещё неприятно саднят, подпитываясь лёгким страхом, переворачивающим желудок на сто восемьдесят.       — Как я посмотрю, вы лучшие друзья… — звучит она едко, — не боишься, что я разболтаю это будущей королеве, чтобы стать её подружкой?       — Джессика, — довольно улыбается он, включая поворотник, — я ведь сказал: она не терпит красивых девушек. Ты даже близко к ней не подойдёшь…       Они ныряют в узкий каменный проход, едва не задевая стенки корпусом автомобиля. Выжженные до света самого светлого лимонного пирога каменные арки, криво скосившиеся от ветра и времени, вызывают у неё мороз по коже. Солнце не проходит через них, но мягко окрашивает этот коридор в белое вино, искрящееся в лучах.       — Почти на месте, — удивительно серьёзно говорит Адам, и через несколько секунд они выезжают на усыпанный галькой пляж, где натыкаются на светлый спорткар и двух молодых людей, что-то бурно обсуждающих.       Джессика старается не смотреть в их сторону, пока Адам останавливает машину и обменивается несколькими репликами с мужчиной по-французски.       Несколько реплик переходят в минуту тридцать семь оживлённого разговора и только тогда, когда волны, загипнотизировав её глаза, приводят оглушающее сердце в порядок, Адам открывает перед нею дверь и галантно подаёт свою пылающую ладонь.       — Ваше Высочество, — нажимая на каждое слово, — леди Джессика Стивенсон, наша американская гостья, павшая жертвой не моего обаяния, но мальчишки из квартала мигрантов…       Когда Джессика поворачивается лицом к будущему королю и его суженой, всё её естество противится и велит бежать, подгоняя к горлу тошнотворный ком страха. Каждый миллиметр поворота её тела, как в замедленном кино, паникой отдаётся в голове, наплевав на все усилия чарующих волн, внезапно усиливших свой бег.       Всё, всё кричит против её удивлённого вскрика, распахнутых широко глаз и пальцев, до боли стиснувших ладонь бедного Адама.       — Ты?! — срывается с её губ вместе с ветром.       Перед нею стоит Ричард.