power is power

      Джессика редко бывает действительно аккуратна в своих движениях, ведь зачем осторожничать, если можно с размаху хлопнуть дверью, кинуть обувь в угол и завалиться на диван в прыжке дикой кошки. Ей нравится эта небрежность и свобода хотя бы в пределах своей квартиры, в маленьком оазисе светлых стен и нескольких горшков с самыми зелёными на свете растениями, что, как она узнала из Интернета, оказывается, опасны для животных. Этот любопытный факт, к слову, не заставил её выкинуть зелень: она бы и в жизни не обрекла себя ответственностью за какое-то живое существо. Кроме Меган, конечно.              Она непривычно аккуратно сейчас со щелчком закрывает дверь и на два оборота поворачивает торчащий из скважины ключ. Глаза неловко оглядывают комнату: здесь, оказывается, так много стоек, где красуются бронзовые канделябры со свечами, и мягкий их свет, этот тягучий полумрак еле-еле позволяет ей найти застёжки туфель, чтобы почувствовать под ногами землю после долгого, трудного полёта.              — Джессика?              Итак, там, на борту самолёта, именуемого «Тринадцатое Апреля», помимо лёгкого завтрака и стакана прохладного лимонада, по пути к апатичному капитану, ей в подарок дали поломанного принца и целый чемодан приданого – проблем, в которые её втягивают, будто и не было никакой потери документов и договорённости в стерильно чистой комнате. Джессика в улыбке закусывает губу: с одной стороны, чудесно, что её неудавшийся кавалер так удачно оказался принцем королевства (всё ещё в голове не укладывается!), так наивно бросившимся на первую попавшуюся иностранку, всё ещё веря в невинность чужих помыслов и желая найти друга, но с другой… с другой, она чувствует себя такой грязной, отвратительной, недостойной ни единого проявления его искренности, мысленно записывая каждое сказанное им слово в толстый блокнот, чтобы позже передать Джине, от одной мысли о которой всё внутри опасно воспламеняется, или же…              — Ты меня игнорируешь? Джессика!              … воспользоваться им самостоятельно, ведь нет никакой уверенности в том, что сумка её будет найдена, а с нею и документы, телефоны, пароли и явки, на которые они условились. Ни гарантий, ни сроков, она сейчас в таком глупом положении, что в пору лечь на землю и заплакать, но вместо этого соглашается сама не знает, на что. Шпионить для своей страны, шпионить для принца… а что дальше?              Дальше – только высокая мускулистая фигура в той же самой рубашке, на которой тёмными мазками отражаются следы сегодняшнего дня, вся суть богатого внутреннего мира автомобиля.              — Ох, Адам, — девушка чуть задевает его – тяжело дышащего, нервного – плечом и поднимает затуманенный взгляд, — а чего ты не спишь?              По его лицу играют тени глубокие и тёмные, от самых настоящих восковых свечей. Каждая его чёрточка становится ярче, чувственнее, и только сейчас Джессика видит, как много в нём силы.       И ей даже страшно.              — Я звонил Ричарду раз сто, но он не брал трубку, — низко, опасно гудит он своим голосом, нелепо приправленным лёгким налётом французских ночей, — вас не было больше трёх часов, что я вообще должен был думать?              — Думать, что плохо охраняешь своего принца? — минорно вторит ему она.              — Ну нет, леди-американка, — он наступает, загоняя её в угол, туда, где ярко горят свечи, — мне не за него стоит волноваться, а за тебя. Ты обещала мне историю, а сама…              Кажется, что пламя стекает по портьерам и стенам, дымом заволакивает комнату, дымом, тем самым дымом его силы, граничащей с яростью, так, что её хочется ледяной воды и услышать, как капли её злобно зашипят по его коже, остужая и приводя в сознание.              Она не даёт ему договорить, а резко поворачивается спиной и спешно убирает волосы на плечо:              — Расстегни платье. Пожалуйста.              Джессика жалеет, что не видит его лица, но прекрасно слышит, как в панике втянутый в лёгкие воздух стучит в купол грудной клетки так, что он не может прокашляться, чуть согнувшись вперёд, а после слышит то самое шипение, только растерянное, на полтора тона ниже пробиваясь от волнения к спокойствию:              — Джесс, ты чего, я просто…              — Глупый, — мягко улыбается она, повернув голову к нему в профиль, — я устала, помоги мне избавиться от этой тряпки и мы поговорим, хорошо?              Адам Хьюз, этот большой и сильный молодой мужчина молчит с минуту, а затем заторможено подплывает ближе. Когда его пальцы достигают тонкой молнии, Джессика чувствует, как напряжена каждая маленькая мышца внутри них, как прохладные от волнения в душной комнате кончики касаются её кожи там, где ткань открывается в сторону. И в тот момент, когда все замки уже открыты, он снизу вверх проводит ладонью по её спине, делая это так уверенно, так медленно, будто ощупывая каждый напрягшийся её мускул, ловя каждую невидимую улыбку, которую она отпускает, когда мужчина, очертив круг на выпирающем шейном позвонке, начинает мягко массировать её плечи.              Джессика томно выдыхает, стараясь не рассмеяться:              — Ну что, успокоился?              Раз. И руки его, пахнущие терпким сандалом, замирают.       Два. И Джессика поворачивается лицом к его удивлённому лицу, к потемневшим глазам, в которых не видно ни капли света.              — Джессика?              — Ты знаешь, что мужчины, при виде женского тела, моментально забывают о проблемах? — поучительно отчеканивает она, срываясь с места к шкафу, в который кто-то разгрузил её чемодан, и берёт с полки лёгкий халатик. — Ну смотри, — платье летит на пол, а расслабленное в растерянности лицо мужчины заметно напрягается, — любая женщина знает, что все царапины на разбитой её машине мужа залечит хороший секс и…              — Поставь здесь точку, — напряжённо мычит он.              — Хорошо, — кивает девушка, понимая, что находится в одном белье уже больше полуминуты, а значит, неизвестно, чем в голове Адама это может закончиться. — Так вот, эта схема чудесным образом работает на руку полицейским, ведь благодаря таким акциям саморепрезентации, женщины, зачастую, снижают вероятность эпизодов домашнего насилия или разводов, а значит…              — Секс спасает мир? — хищно выгибает он бровь.              — Бесспорно, — устало мурлычет она, затягивая сливовый шёлк пояском, как занавес прикрывая всё действие на своём теле, — но я хотела сказать, что сейчас просто заговариваю тебе зубы, чтобы избежать того разговора, ради которого ты сюда пришёл, даже не сменив рубашку.              У него весьма комичный вид, а у ней взгляд такой наглый, что хочется призвать к благоразумию.              — Ведьма, — выдыхает Адам, опускаясь на кровать одновременно с Джессикой.              — Прости, — посмеивается она, искренне заглядывая в его чуть обиженные глаза, — мне просто захотелось хоть чему-то сегодня улыбнуться.              — А я надеялся, что стану единственным и неповторимым в мастерстве раздевания тебя.              Они улыбаются: Адам с огоньками с тёмных усталых глазах, Джессика – горько, вымученно, пока не выдавливает:              — Ты ведь именно для этого меня сюда привёл, да?              И снова тишина. Нет, не физическая, скорее, там, где всегда что-то бушует, бьётся в плену рёбер и черепной коробки, там, где жизнь, где мысли потоками. Там тишина, и такая, что Джессика слышит, как догорает одна из свеч, недовольно потрескивая на остатках фитиля.              — Это тебя он тогда встретил, да? — Джессика и представить не могла, что его голос температурой упадёт ниже нуля. — Девушка из Нью-Йорка, вся такая дерзкая и необычная, мечтательница, прямо как он…              — И на что ты намекаешь? — щурится она.              — А то, что ходить в любовницах короля, сохнущего по тебе уже больше года, не так романтично, как ты себе сейчас возомнила…              Бах! И если бы не полумрак, Джессика бы вскрикнула от того, какой красной стала её ладонь после пощёчины.              — Какой же ты идиот, Хьюз, — она шипит змеёй, глядит, как темнота сливается с его раздражённым лицом, — как только твой приятель найдёт мои документы, никто из вас, олухов, меня больше не увидит ни здесь, ни в принципе где-то, так что…              — Джесс… — он меняется в лице.              — Нет, слушай меня! — она переходит на крик. — Я возмещу тебе все убытки, пришлю открытку со Статуей Свободы, жирнющий пончик и немного марихуаны, только…              — Помолчи, пожалуйста, — Джессика не успевает понимать как его большой палец оказывается на её губах и как глаза его вдруг делаются совершенно чистыми, честными, — я отвечаю за тебя, и эти… прогулки, эти поздние появления могут вызвать много... вопросов, — Адам говорит деликатно, тихо, и она начинает дышать ровнее, — и лезть в то, что происходит между ним и Джулией…              — Да с чего ты взял? — его ладонь оказывается в её, и она крепко сжимает её, нервничая.              — С того, что Джулия знала о его приключениях и поняла всё сразу, как только тебя увидела. С того, что она вынесла мне весь мозг по дороге во дворец и просила доложить о твоём приезде, стоит тебе перешагнуть за порог…              Девушка задумывается, чувствуя, как ловко мужчина выворачивает ладонь из её плена и тёплым кольцом пальцев мягко сжимает её запястье, нарочно нащупывая пульс.              — Ричард сказал, что у неё есть любовник…              — А у него – фаворитки, и всем это известно, — кивает он, — потому что это – норма, Джесс. У всех королей были фаворитки и редко королева и возлюбленная имели одно лицо…              — Но какой тогда у него интерес ко мне?              — Потому что ты плохо подходишь на роль фаворитки, — медленно протягивает он и замолкает. — Потому что капризы принца могут быть разными…              — Адам! — она одёргивает его, подбирая под себя колени так, чтобы хотя бы сидя быть на одном уровне. — Может, перестанешь говорить, как очередной аристократ?              Зачем-то он проводит рукой по её волосам. Медленно, аккуратно скользит по запутавшимся от ветра прядям, пока она не останавливает его ладонь, успокаивающе, но требовательно переплетая её со своей. Он… волнуется?              — Даже, если твои документы найдут, он не позволит тебе уехать, — его голова обессиленно падает на грудь, — потому что ты сильная, Джесс, и мы оба это видим. Тогда, сейчас – не важно, но ему нужна эта сила, ему нужен гибкий ум, а не прихоти, яркое правление, а не разруха…              — Хьюз, — Джессика не понимает откровенно ничего и чуть крепче сжимает его руку, — скажи, во что я вляпалась?              — Во власть, красавица.

***

      Шоколадный кекс оказывается слишком приторным, и единственное, чем приходится довольствоваться девушке, это кокосовая стружка на верхушке. Джессика более, чем безразлично сковыривает её вилкой, затем старается прилепить к зубчикам и донести до губ, чтобы, едва насладившись этими свежими, чуть сладковатыми крохами, сглотнуть и залить большим количеством особого имбирного напитка, который, как рассказала ей Эмма, выдумали ещё первые поселенцы, столкнувшиеся с чумой и инфекциями, когда, после Великой Французской Революции, только решили создать новое, молодое государство.       — Здесь очень красиво, — Джессика хочет быть вежливой и участливой, но она слишком плохо спала, а ещё и молодая графиня, которая ворвалась чуть свет в её комнату с ворохом платьев, выделенных, как было сказано, «самой леди Джулией» для «самой дорогой гостьи», была такой навязчивой и учтивой, что всё казалось ей недосмотренным сном. Ей хотелось то ли рассмеяться, то ли кинуть в Эмму подушкой, но вместо этого она осмотрела каждое платье на наличие какого-нибудь горчичного порошка или красного перца, заставившего бы её танцевать дикие танцы, словно на балу самого Сатаны. «Леди Джулия искренне хочет, чтобы Вы чувствовали себя, как дома, и не отличались от нас», - говорила Эмма, опуская иногда глаза в пол, а Джессика согласно кивала, с закрытыми глазами уже выбрав нежно-розовое с глупыми рюшами на углу декольте и думая о том, почему графиня де Гиз, молодая девушка исключительных манер и воспитания, представительница одной из самых известных дворянских фамилий, работает девочкой на побегушках у каждого второго, даже у какого-то обаятельнейшего начальника охраны, который ей далеко не ровня.       — Да, — улыбается блондинка, смакуя пирожное маленькими кусочками, — это – малая столовая. Здесь обычно редко принимают гостей, скорее, устраивают семейные посиделки, но мне ужасно хотелось показать тебе её!       Столовая действительно очень уютная: кремовые стены, ополовиненные снизу лимонным бисквитом, такие же светлые стулья и тонкий золотистый орнамент на каждом предмете, проявляющийся только при щедрости солнечных лучей сквозь высокие до потолка окна. Повсюду лилии: белые, розоватые, персиковые, в красивейших фарфоровых вазах, и улыбающиеся слуги в белом с золотой вышивкой, готовые в любую секунду услужить. Джессике, в глубине души, всё это так не нравится, что приходится выливать больше клея для улыбки.       — Ты прожила здесь всю жизнь?       — Почти, — кивает Эмма, аккуратно откладывает ложечку на блюдце, — родители настояли на моём окончательном переезде в пятнадцать. Я не была в восторге, но привыкла…       — Почему? Тебя… обижали? — и Джессика не удивится, если ответ будет положительным.       — Нет, что ты! — она активно трясёт головой и по-особому ангельские сегодня её локоны гуляют из стороны в сторону. — Просто… они рассчитывали на мой брак с Ричардом, но я…       — Ах, вот как… — Джессика в удивлении прикладывает ладонь к губам, пристально глядя на Эмму. — И чем же принц тебе так не угодил? Или, ты ему?       — Всё намного проще, — её улыбка невозможно скромна, — Ричард – мой двоюродный брат, и я считаю, что сейчас нет необходимости создавать такие браки.       Средневековье! Неужели они так хотели этой власти, что заставляли свою дочь выходить замуж за собственного брата?       Джессика морщится:       — И как вы всё это… разрешили?       — Король, как и мои родители, всегда выступал за сохранение традиций, но мы смогли переубедить всех их мирно. Да и ситуация была… не из лучших, и что бы сказали в мире, если бы, ко всему прочему, Сагар насильно сочетал браком двух близких родственников…       Джессика цепляется пальцами за столешницу, вырывая что-то важное из середины высказывания:       — Помимо какого «прочего», Эмма?       Но та, в смятении раскрыв глаза, не успевает вымолвить ни слова, потому что позади шумно открывается дверь и зычным басом дворцовой стражи звучит:              — Да здравствует король Генрих!              Но король совсем не здравствует.              На кресле, выделанном дорогой кожей, в комнату ввозят мужчину, которому пусть и едва за пятьдесят, но уже слишком много досталось. Лицо его, бесспорно, было когда-то невероятно красивым, но сейчас совсем жёлтое, слепленное из воска, обзаведшееся глубокими складками и тусклым серебром недлинной аккуратной бородки, закрывающей коричневатые пятна на щеках. Глаза его – тёмные, тусклые, смотрят только вперёд, а голос…              — Доброго дня вам, прекрасные леди, — камнем по стеклу скрипит мужчина, приветливо улыбаясь и кивая девушкам.              Джессика вспоминает о том, что говорил Ричард: его отравили, и это худое, измученное тело, держащееся, по-видимому, только на этой искренней улыбке тому подтверждение. Она склоняет голову и неумело приседает:              — Ваше Величество.              — Мисс Стивенсон, — отвечает он, рукой подавая знак остальным покинуть помещение, — рад увидеть Вас лично.              Джессика мысленно умоляет Эмму остаться, потому что ей до чёртиков боязно и нелепо общаться с настоящим королём, но та уже скрывается в дверном проёме, даже не обернувшись.              — Не знаю, — она вздрагивает от хлопка двери, — что и зачем Вам обо мне рассказали…              — Лишь хорошее, — мягко улыбается король, указывая на стул, — но будет ещё лучше, если Вы присядете. Не очень уместно стоять выше монарха.              Не контролируй она от страха совсем своё тело – влепила бы себе хорошую оплеуху, но сейчас просто покорно пододвигает стул и мягко усаживается, расправляя юбку.              — Прошу прощения.              — Не стоит, Вы не привыкли к нашим устоям, но хорошо справляетесь, — и несмотря на всю его доброжелательность, у неё начинает болеть голова от этого голоса, который, почему-то, кажется устрашающим, жутким, — и мне искренне жаль, что Ваше пребывание здесь, Джессика, началось с неприятного эпизода. Не переживайте, Вашим делом усиленно занимают лучшие наши офицеры.              — Благодарю, — но в голове обеспокоенно звучат слова Адама о том, что её документы здесь ничего не решат.              — Вы не многословны, — король усмехается, барабаня по подлокотникам сухими желтоватыми пальцами. Джессика чувствует его запах – кисловатая старость, гниль осенних листьев, старательно маскируемая цветком лилии в нагрудном кармане. Тошнота подкатывает незамедлительно, — но я слышал и другое. Говорят, Вы несколько нарушили душевный покой леди Джулии вчера, хоть я и не спешу обвинять Вас: наша будущая королева слишком чувствительна, а сэр Адам не мог предугадать такого развития событий…              — На что Вы намекаете, Ваше Величество? — щурится Джессика, снова чувствуя всю неприятную подноготную ситуации.              — На то, что здесь редко увидишь женщину, не боящуюся говорить, и именно такие женщины, к сожалению, импонируют моего сыну.              Она борется с желанием сбежать в сад за окном, к цветущим пыльно-розовым яблоням и король замечает это.              — Леди Джессика, Вы в порядке?              — Более чем, — отчеканивает она, смело заглядывая в его мутные глаза.              — Прекрасно, — довольно заключает он, — значит, Вам нужно знать, что принц, в качестве извинений за произошедшее с Вами несколькими днями ранее недоразумение, официально вверяет Вам должность королевского биографа, и что начинаете Вы прямо сегодня, после полуденного променада в компании леди Джулии и её…              — Стоп, — Джессика вскакивает на ноги, отдаваясь полностью дрожи, пронзающей её тело. Хочется отмотать плёнку назад на несколько минут, чтобы успеть убежать за каким-нибудь не выключенным утюгом или несуществующим забытым телефоном, а лучше сразу вернуться в Нью-Йорк и вместо пальто надеть старую куртку, пойти на работу другой дорогой и жить спокойно, не зная слова «Сагар». — То есть, моё мнение здесь не учитывается?              — Вы находитесь под протекцией принца, как его гостья, а значит…              — Насколько я знаю, — её руки скрещиваются на груди, — я нахожусь под… защитой Адама Хьюза, а значит…              — Адам Хьюз может быть выставлен отсюда через пять минут, если это является для Вас преградой или долгом, — легко пожимает он плечами, — но будущий король – символ всей власти этого королевства. Он знает, что делает, и хочет, чтобы его славное правление освещал молодой историк со своего свежего взгляда…              — Я – юрист, — недовольно отзывается она, стиснув зубы.              — Ричард говорил о Вашей трепетной любви к событиям прошлого, Джессика, а любовь сильнее букв в каких-то бумагах.              Этот ублюдок, этот избалованный притворщик решил привязать её к себе. Но зачем? О какой чёртовой силе и власти все они говорят? Зачем она сдалась этим средневековым паукам, плетущим неизвестные ей интриги?              — Как долго я должна служить Его Высочеству? — холод её голоса вызывает озноб.              — Служить? Нет, дорогая Джессика, это всего лишь дружеский жест, исследовательская работа для прекрасной американской гостьи, которая вскоре поймёт все прелести нашего образа жизни и традиций, чтобы поведать об этом своим соотечественникам, — он похож сейчас на Джину, усиленно заискивающую перед ней, скармливающую под видом нежного вишнёвого пирожного тот отвратительно сладкий шоколадный кекс, смердящий теперь запахом всего величия королевского рода, — и представьте, какой восторг вызовет у двора Ваше появление, как главного рассказчика начала истории великого правления нового монарха…              — Сколько?              Она ужасно настойчива и королю это заметно нравится.              — До свадьбы его Высочества. Не пытайтесь быть колкой, милая Джессика, и Вы откроете для себя удивительный мир.              Пусть отвернувшись от скверно улыбающегося мужчины она нарушает все правила приличия, ей совершенно плевать. Её бесит каждый звук его голоса, каждое слово, каждое шумное дыхание и каждый приближающийся к двери шаг, что отражается от стен молотками по наковальне в её голове. Невероятно бесит скрип, сравнимый с кряхтением действующего монарха, и отвратительно французский шёпот позади, там, где кто-то незримо уже вырос возле немощной фигуры.              — С чего мне начать? — безразличие – лучший раздражитель, и она напрасно надеется, что он пробьёт терпение Его Величества.              — Советую Вам осмотреть нашу библиотеку. История Сагара молода, но красочна, Вам будет интересно узнать о наших корнях и тех, кто способствовал возвышению королевства. Я искренне надеюсь, что Вы владеете французским…              — Нет, — спешно отрезает она, разглядывая цветы, которые теперь ей кажутся ненастоящими, пластиковыми, как улыбка короля. — Кажется, это может стать причиной моей непригодности, Ваше Величество?              — Ну, почему же. У Вас есть я.              Она оборачивается.              Высокий юноша с пышной копной тёмных волос лукаво смотрит на неё большими серыми глазами. На нём красивый рубиновый камзол с лёгкой белоснежной рубахой. Золотые пуговицы отбрасывают солнечных зайчиков, которые надоедливо попадают ей в лицо и девушка щурится. Темноволосый тихонько смеётся и протягивает руку:              — Я Леонард. Прогуляемся?              «— Принц Леонард. Младший из двух. Их старший наследник несколько апатичен…»       Чёрт.