power is power

      Под шум воды, доносящийся и восхитительных фонтанов в саду, они, под руку, ровно вышагивают по дорожке из светлого камня. В лицо ослепительно бьёт: солнце в зените, и Джессике приходится щуриться, чтобы как следует рассмотреть аккуратно подстриженные композиции зелёных кустарников, клумбы с дивными флоксами и гортензиями, и ароматные яблони, напоминающие ей японские сады. Розовый, зелёный, молочный… всё здесь удивительно мягкое, воздушное, пахнущее скошенной травой и жжёным сахаром из беседки, где звонко хохочет какая-то юная леди. И воздух здесь исключительный, насыщенный, такой тёплый и плотный, располагающий к размеренности движений, плавным поклонам и хитрым взглядам.              — Тебе нравится здесь?              Джессика сдерживает улыбку внутри: он старается звучать так по-американски, что получается слишком широко, слишком утробно, скомкано, словно её на мгновение перенесли в какую-нибудь Аризону, Техас, где нужно постараться, чтобы выслушать собеседника. Но ей это даже приятно.              С того момента, как они оказались за порогом столовой, так удачно имеющей выход во дворик принц выдерживал затяжную паузу. Сейчас он расстёгивает верхние пуговицы камзола и крепче прижимает к себе её руку. Джессике неуютно от этой его фамильярности, которая заставляет её чувствовать себя ещё ниже, чем при разговоре с королём, но она старается не подавать виду.              — Я не так много видела, чтобы судить, Ваше Высочество.              Таймер в голове отсчитывает частотность вдохов и выдохов так, чтобы пульс не выдавал её волнений, ведь сейчас всё зависит от неё. Слишком много королей и принцев, слишком много ответственности и контроля собственных слов для неё за последние несколько дней. Стоит ли ей быть более открытой и простой с ним? Находиться на «короткой ноге», рассказывать байки из своей американской жизни, или же общаться, как с монаршей особой, отвешивать скромные поклоны и не смотреть в глаза?              — Ну, чего ты, — он корчит гримасу, — избавь меня от твоего «Ваше Высочество», иначе мой царственный желудок избавит себя от наикоролевского завтрака.              Он смеётся, из-под шапки тёмных кудрей глядя на неё. Следующий шаг даётся ещё легче.              — Хорошо… Леонард.              — Лео, — перебивает он, отмахиваясь, — называй меня Лео, и я буду самым счастливым человеком в этом сонном царстве, потому что меня уже тошнит от любезностей.              Джессика на выдохе понимает, что с ним можно говорить на её языке, не стряхивая пыль с каждого слова. Она с улыбкой кивает головой и поворачивает вместе с ним в тень арки, полной кремовых роз.              — И с чего бы это принцу вызваться помогать туристке? — она спрашивает прямо, чётко формулируя вопрос без прикрас и тонких вуалей.              — Не совсем и туристке, верно? — принц подмигивает и тянет её прямиком в сторону узкой тропинки, ведущей вглубь зарослей. — Мой братец почему-то решил оставить тебя здесь, и я даже знаю о вашей неудавшейся интрижке…              — Интрижке, — недовольно закатывает она глаза, — он просто…              — Кинул тебя? — да. Лучше и не скажешь. — Ну, все знают, что Ричард – редкостный дурак, потому отец и поставил ему условие жениться, иначе, передаст престол какому-нибудь троюродному племяннику и…              — Постой, — она обеими руками сжимает его предплечье, призывая замереть как раз в том месте, где ветви с изумрудной листвой решили взяться за руки на их головами, — он может лишить Ричарда права наследования? И почему не передать трон тебе?              Она шокирована, удивлена, даже разочарована. Король, сам Ричард, Адам, Эмма… все они так воодушевлённо говорят о будущем правлении молодого короля, что трудно подвергнуть сомнению такой расклад событий, но…              — А ты думала, всё так просто? — он, очевидно, доволен собой. Оглядевшись по сторонам, Леонард заговорщически шепчет, — Джесс, Ричард совершенно не готов править. Он слаб, он равнодушен к политике, он прогуливал военное дело, когда даже Хьюз посещал уроки прилежнее, — при упоминании Адама молодой человек морщится. Любопытно. — А я… Я – просто Леонард, — горечь в его улыбке задевает что-то внутри, — меня не особо жалуют. Сама посуди: меня признали официальным наследником короны только в пятнадцать, когда вскрылось, что король уже много лет проводил с моей матерью не только официальные встречи в её владениях, и когда королева умерла…              — То есть, вы с Ричардом…              — Сводные братья. Да, всё так, — кивает он и медленно тянется к одной из веток, на которой распустился пурпурный цветок, — но я не жалею, знаешь. Этот… трон, — Джессика глазами цепляется то за его лицо, в тени ставшее идеально мраморным, таким, какие она видела в саду, на фонтанах, то за бледные пальцы, ласкающие лепестки, — мне не нужна эта головная боль. Я не хочу корчить из себя гарант выстроенной кем-то давно системы, которая ужасно устарела, — когда он тянется к стеблю, на белом камне подушечек его пальцев появляются алые бисеринки. В несколько ловких движений он расправляется с остриями зелёных копий, и Джессика краем глаза успевает ухватить молнию морщинки на его лице, а затем принимает цветок и скромную улыбку из его рук.              — Почему ты рассказываешь это мне? — шепчет она в такт листьям, поющим южным ветром.              — Потому что тебя тоже бесят его прихоти: я слышал твой разговор с королём, — он хитро прищуривается, сковывая их, очевидно, одной цепью. — Потому что он положил на тебя глаз, Джессика, и сейчас привязывает к себе этой работой. Тебе придётся всюду следовать за королевской четой, а я не хочу, чтобы ты умерла со скуки на Шекспировских чтениях, которые организует Ричард в июне.              Бутон пахнет не так, как те розы, которые она привыкла видеть дома. Удивительно, но она даже слышит морскую соль, поднеся цветок чуть ближе, слышит ровное дыхание принца и то, что сам скажет через два вдоха:              — Какая тебе в этом выгода, Леонард? Ты видишь меня в первый раз…              — И уже чувствую, что мы подружимся, а интуиция у меня отменная! — подмигивает он, подставляя ей локоть. Джессика повинуется, и они двигаются дальше. — К тому же, мне интересно, что за планы на тебя у Ричарда, и я совсем не исключаю, что он в тебя влюблён, поэтому, будь осторожна: у Джулии ухо в каждой стене...              — Они ведь женятся только из-за долга, — Джессика крутит цветок пальцами и отвечает слишком скучающе.              — Это он сам тебе рассказал? — мягко смеётся Леонард. — Но это не отменяет простой женской ревности моя прекрасная леди. Она не боится потерять мужчину, но боится потерять корону.              — Это она тебе сама рассказала? — парирует Джессика, невинно хлопая ресницами.              Принц прокашливается.              — Думаю, если бы это было так, я бы занёс этот день в календарь, как благословение.              — Отчего?              — Ну, — ему, кажется, неловко, — наши разговоры редко спокойны и информативны. Мы друг друга искренне не любим.              Джессике импонирует и одновременно озадачивает та лёгкая усмешка, с которой он говорит об этом. Ей жаль Леонарда и все эти разговоры – ни что иное, как желание зацепиться хоть с кем-то в приятной болтовне и ироничном обсуждении собственных переживаний. Одиночество – вот, что она видит в обращённых к ней ясных аспидных глазах, так отчаянно пытающихся прикрыться беззаботностью.              — Думаю, она плохо разбирается в людях, — девушка отводит взгляд, — мне ты не кажешься человеком, которого можно ненавидеть.              И пусть её ощущения окажутся правдой.              На бледных точёных скулах зажигается алый рассвет. Он смущён.              — Спасибо, мисс.              Они продолжают двигаться по дорожке, которая, оказывается, и не парк какой-то вовсе, а самый настоящий лабиринт, в котором принц ориентируется слёту. «Я пробежал здесь каждый поворот ещё юношей и с закрытыми глазами найду выход», – не без гордости заявляет принц, утягивая её то в один, то в другой проход. Джессика рассказывает ему о своём маленьком вечернем приключении по приезду в Хезур, на что получает сочувственный взгляд, о том, что бросила академию, чтобы помочь брату с развитием его маленького дела и не пожалела, потому что форма – не для неё, о том, что отучила себя от привычки пить кофе по утрам, на что принц только смеётся и крутит пальцем у виска: мол, глупая, как можно отказывать себе в таком невинном удовольствии из-за какого-то неуклюжего Ричарда, но Джессика убеждает его в исключительной нелогичности женской психологии и мужчина сдаётся, предлагая свою компанию для возрождения этой традиции каким-нибудь утром. Он, в свою очередь, рассказывает ей о своей единственной поездке в штаты:              — Я восхищён вашей страной, Джессика, — у него ослепительно горят глаза и так бешено бьётся пульс, что она чувствует это через плотную ткань его камзола, — понимаешь, вы смогли сделать то, чего здесь никакими революциями не получилось достигнуть: равенство, свободу, процветание. Вы развиваетесь, вы движетесь вперёд, диктуете условия всему миру и действительно способны изменить всё в лучшую сторону…              Её разрывает от желания выложить ему все тайны и секреты, рассказать о том, что действительно происходит там, за огромным океаном, где люди бьются о камни банальных и неэтичных проблем, о разницу цвета и мировоззрения, о горы коррупции и грязного белья на соседа, припасённого у каждого на заднем дворе, о танки, о мины, об огромные ракеты, которые разобьют когда-то чей-то дом, разорвут чью-то мать или отца, но она смиренно кивает, не желая разбивать эту иллюзию в его глазах, не лишать его восторга и сбивчивого голоса.              — … и я хотел бы, действительно хотел бы видеть Сагар таким же сильным и честным. Управляемым народом, а не определённым набором хромосом, которому до сих пор отдаётся честь, какого-то чёрта.              А вот это уже попахивает анархией.              Джессика слушает его внимательно, тихо, каждое слово впитывает в себя, прежде чем осмелиться на одно-единственное:              — Измена?              Он замирает в стойке «смирно», становясь ещё больше похожим на античное изваяние: прекрасно сложенный, стройный и высокий. Удивительно, но плечи его будто всегда расправлены навстречу надвигающемуся.       — Свободомыслие, — тон его поразительно удивлённый, будто мысль эта приземлилась в его сознание откуда-то свыше, — un libre-penseur…       Девушка сдерживает раздосадованный вздох: снова французский, пусть и звучит он ужасно приятно этим жизнерадостным тенором молодого принца.       — Простите, сир, но я ни слова из Вашего…       — Ох, это ты прости меня! — он выходит из своего состояния краткосрочного восторга и запускает ладонь в волосы. — Вольнодумец. Жаль, что ты не владеешь языком, но считай это первым уроком…       — Да уж, — вздыхает она, вытягивая шею, чтобы рассмотреть замаячивший впереди кусочек черепичной крыши, — мой максимум – это заказать текилу в мексиканском баре по-испански…       Принц, кажется, доволен.       — Научишь?       — Для Вас, сир – всё, что угодно, — шуточный реверанс и звонкий смех, неожиданно смутивший голубей в зарослях.       Когда они вприпрыжку выходят из тенистых зарослей, Джессика понимает, что прошло уже слишком много времени и она, вероятно, пропустила тот самый обещанный променад в такой «желанной» компании. Она делится этим с Леонардом, на что получает коротко и ясно:       — Считай, что я сегодня – твой рыцарь, спасший принцессу от золотого дракона.       Жаль, что в следующий раз вряд ли отделаешься.       Пик жары спадает, и девушка мысленно благодарит Леонарда за то, что тот помог ей скрыться от беспощадной весны. Они движутся к замку, по пути приветствуя каждого встречного, к которым Джессика внимательно приглядывается и находит подтверждение словам принца: он далеко не самый любимый ребёнок короля, иначе, зачем знати здороваться с каменными плитами под своими начищенными до блеска туфлями, вместо смиренного приветствия сюзерену? Дамы, кавалеры, пожилые мужчины отдают холодом, стоит Леонарду появиться рядом, и это, несмотря на уходящую духоту, не радует.       — Готовься, — шепчет он ей на ухо, — завтра будут говорить, что я увёл у Хьюза невесту…       В горле резко пересыхает и губы её из полуулыбки вытягиваются в идеальную линию:       — Невесту у Хьюза? — шумно щебечет она в ответ, раздражённо вцепляясь в его предплечье, но принц лучезарно улыбается:       — Да, миледи. А Вы не знали, что наши придворные дамы уже надевают траурные платья, готовясь отдать главного ловеласа в когти какой-то американке? Кажется, Вы не читаете свежих сплетен, дорогая Джессика. Их у нас разносят со свежей выпечкой по утрам.       — Да уж, — они поднимаются по лестнице, уже не глядя на формальные приветствия, — жаль, что я не ем мучное.       Библиотека, которую она увидит через семь минут увлекательной беседы о всеслышащих стенах с принцем, заставляет её покрыться мурашками с головы до пят и пока Леонард раздаёт указания смотрителю, подчёркивая абсолютную свободу действий, продиктованную дорогой гостье самим кронпринцем, сама Джессика оседает на близстоящий стул, под тяжестью прекрасной эпохи.       Каменный свод над её головой удивляет тонкостью выпиленных когда-то узоров. Кажется, что один толчок, один неуместно-высокий звук и каменное кружево посыплется вековой крошкой прямиком на бедную очарованную голову. Здесь так темно и прохладно, так тихо и величественно, что ей страшно дышать: только бы не оставить пылинку на тёмных стеллажах, натёртых до блеска. Проходя сквозь витражи, нудное солнце приобретает новые краски: вечный сюжет убиения злобного змия храбрым воином разливается по серым каменным стенам яркими потоками рубинового, топазового и изумрудов, и вот она уже чувствует себя невольным свидетелем истории, передаваемой уст в уста веками.       — Захватывает, да? — фигура Леонарда тенью смешивается с красками истории, отпечатываясь на каменных плитах холодного пола. Джессика ёжится от прохлады, гуляющей в зале.       — И вправду, — кивает она, двигаясь вперёд, меж рядов, туда, где посреди высоких стеллажей видит несколько столов и длинных лавок, таких старых, что впору объявить драгоценностью. — И с чего же мне начать…       Её пальцы нежно проводят по корешкам книг, задевая золотые пылинки переплётов, падая в углубления оттисков в грубоватой коже.       — Начинать нужно с самого начала, Джессика, — принц ловко перехватывает её ладонь и, как назло, отправляет к самому увесистому и самому французскому из тех, что находит на выбранной полке, а затем шёпотом добавляет, — хороший знак: ты двигалась в правильном направлении.       Он чуть задевает губами кончик её уха и прохлада мигом испаряется с её кожи.       Так нелепо.       — Что же, — сдавленно выдаёт она, когда мужчина двумя руками вытаскивает книгу и относит её на стол, — кажется, нужно попросить перенести мою кровать сюда.       На переплёте – выцветшая золотая лилия.       На часах, что красуются на руке принца – половина третьего.