power is power

      Неделя проходит незаметно и то, как обитатели дворца жалуются на нетипично промозглую весну, сменившую ещё вчерашнее палящее солнце, пролетает мимо Джессики.              Она читает без перерыва на обед и выходных, делая пометки в красивом толстом блокноте с переплётом из выделанной кожи оттенка любимой в детстве карамели. Бумага у него непривычно плотная, грубая, будто пропитанная разлитым кем-то в спешке кофе, и чёрные чернила, которыми заправлена её ручка, выглядят на ней удивительно гармонично, под стать всей обстановке: Леонард распорядился, чтобы для неё здесь поставили большое мягкое кресло, обитое тёмным бархатом, принесли больше свечей, на которых традиционно настаивали местные, и приносили обед, от которого она традиционно отказывалась – слишком сыта буквами, впитывающимися в её память так, что вмещать в себя ещё что-то было бы преступлением против природы.              «Сагар основан сбежавшей после переворота группой французской и итальянской знати. До революции 1789 года королевство входило во владения ломбардцев, и славилось излюбленным местом отдыха как правящей династии савойских герцогов, так и французов-Бурбонов. Прибывшие в тогдашнюю провинцию приближённые короля решили организовать элитарное государство без насильного привлечения рабочей силы низших сословий, намереваясь избежать повторения французского сценария. Каждый дворянин предложил одному из самых верных подданных отправиться на освоение богатств использующегося ранее лишь для развлечений края, образовав тем самым новый класс – класс наёмных поселенцев – которые, в последствие, так же получили мелкие титулы, признаваемые, однако, исключительно в пределах страны…».       Джессика помнит, как при суммировании всей той прекрасной тягучей массы слов и символов, зачастую переходящих на французский, у неё тряслись руки: неужели здесь каждый немного, но король?              «… советом элит было решено сохранить монархию, посредством династического брака соединив последних прямых потомков павших Медичи и Бурбонов, вернувшись тем самым к историческому единству Капетингов. Первым королём стал Генрих де Бурбон Первый, племянник герцога Орлеанского, изгнанного из Франции, взявший в жёны Каталину Медичи, которая, вскоре, родила первого королевского ребёнка – принцессу Маргариту де Лис*, ставшую первой и единственной правящей королевой в истории королевства…».              — То есть, — спрашивает она у Леонарда, лениво потягивающегося напротив, — женщины в Сагаре больше не правили, хотя и были первым звеном в этой… эм, цепочке?              — Старушка Марго умерла рано, не успев наплодить детей, — пожимает он плечами, — и в игру вступил её плодовитый братец Грегор. От него мы все и идём вместе с нашей любовью к плодовитости.              Она закатывает глаза, натягивая на плечи плед. Леонард довольно смеётся и легонько щёлкает её по носу.              «… Во времена Мировых войн, Сагару удавалось сохранять нейтралитет. Монархическая форма правления шла вразрез со взглядами нацистов, ресурсный потенциал не был раскрыт, само королевство долгое время оставалось тайной для внешнего мира, содержа само себя на торговле за пределами собственных границ, проценты от капиталов и устоявшиеся связи с влиятельными предпринимателями Европы и Азии, что позволило, даже во время военных действий, поддержать в стране стабильный уровень жизни, избежав голод и междоусобицы. Сагар был сплочён мыслью о незыблемости монархии и сохранении традиций там, где один за одним потомки великих королей падали на колени перед простыми гражданами и ищущими власти лицемерами, тогда как кровь их…»              — Кто всё это пишет? — Джессика зажмуривается. — Все эти строчки о крови и жажде власти…              — Женщины, — Леонард стоит позади, листая очередную книгу, — королевы. Их особо занимали уроками красноречия, да и наша… философия работает только с королевской точки зрения. Сагарцы всегда слепо доверяют своим королям. Почти всегда.              — Почти? — наигранно улыбается она.              —Дочитай первую половину двадцатого, а затем узнаешь сама…              «…Вотум недоверия впервые был выражен в 1988 году, после того, как король Генрих подписал документ об ограничении товарооборота с США и запрете пересечения границы без письменного разрешения монарха, аргументируя это враждебными настроениями американских коллег в сторону устоявшегося в стране режима и корыстными целями правительства, нуждающегося в ценных ресурсах Сагара. Через несколько лет, сам король был уличён в организации совместного бизнеса с одним из американских мультимиллионеров, что спровоцировало вооружённое выступление сагарской знати…»              —Вау, — Джессика делает большой глоток обычного чая, придерживая страницу указательным пальцем. — В наших учебниках по истории никогда не мелькал Сагар…              — Потому что это для вас не естественно. Мы здесь застряли в средневековье, не самый удачный пример для изучения, да и единовластие… Отец восхищался Луи Четырнадцатым. «L’étatc’estmoi» - и ничего более не осталось от его чревоугодия…              — Прости? — неловко переспрашивает она.              — «Я – само государство». В этом вся суть, понимаешь? Держать всё в своих руках и бояться передать власть даже собственному сыну… — принц печален, но решителен. Он присаживается рядом, мягко вынимая книгу из её рук. — Но понимаешь, принцесса, в чём подвох? — он понижает голос, с грустью глядя на неё из-под тонких длинных ресниц. —Seul. De sa grandeur on se fait, совершенно один, понимаешь? Монарх конец своей жизни встречает в кровати, в окружении пустых голов. Один.              В его словах скрыто некое торжество: он, наверное, чувствует себя первым, обнаружившим эту грустную закономерность, пионером, первопроходцем, совершенно особенным в темноте заблуждений и невидимой войны со временем.              Джессика пробует повторить за ним несколько слов, представляя, насколько нелепо сейчас звучит её голос, но Леонард довольно улыбается, советуя ей быть чуть мягче, представить, как тает на языке сладкая вата. Соблазнять низкими звуками, плавно ступать по словам, словно по потрескивающему снегу или волнами по песку, если здесь слишком холодно, и через несколько забавных попыток Джессика один-в-один повторяет его интонации и получает одобрительную улыбку с маленькой круглой шоколадкой в золотой обёртке в придачу.              Краткая история обрывается на начале нулевых первым упоминанием группы анархистов, предпринявших попытку проникнуть во дворец, вместе с последней отложенной для неё Леонардом книгой. Джессика шелестит страницами к началу, там, где указано авторство: «королева Анна».              —Мать Ричарда, —заключает она для себя, зачем-то проводя пальцами по застывшим много лет назад чернилам. Бумага здесь не такая чайная, как у первых книг, ручное письмо обращено машинным, и эта мелочь несколько убавляет в ней энтузиазм. Девушке действительно интересно прикасаться к прошлому, кончиками впитывая в себя образы минувшего, чувствуя настроения мурашками по коже, но последние страницы писанной сагарской истории оставляют в ней равнодушие, такое же холодное, как зал библиотеки, в котором она съёживается, скучая по разноцветным бликам на стенах в солнечные дни, которые покинули побережье ещё на прошлое неделе.              Значит, у Сагара были какие-то дела с американцами. Но какие? О каком бизнесе идёт речь, и почему народ не питает симпатии к этой затее? У неё в голове чётко складывается несколько сценариев, связанных непременно с военной торговлей, нужно лишь найти, к чему прицепить эти канаты, чтобы спустить судно мысли на воду и доплыть до истины. Знает ли об этом что-то Леонард, или же придётся каким-то образом выпытывать всё у самого короля? Или Ричард…              Ричард не явился сюда ни разу (а ей было, что сказать этому наглому королевскому отпрыску), Эмма иногда забегала поболтать, но от её щебетания и шлейфа совершенно цветочного парфюма с яркой стружкой коричной палочки у неё дико болела голова и молодая леди перестала надоедать Джессике своим обществом (оценивая, видимо, всю занятость и потенциальную усталость американки). Леонард исчез два дня назад, наверняка отлучившись по своим обязанностям, которые у него, непременно, были, но находиться здесь без него было слегка… затруднительно.              Хотя, скрывать нечего: не слегка.              Джессика ещё раз стройной дробью страниц перелистывает оставшуюся часть книги, не находя, к своей печали, продолжения. Леонард говорил, что королевы писали историю, почему тогда она обрывается на словах погибшей давно Анны? Почему мать Леонарда не оставила здесь ни строчки? Два и два складываются быстро, в сумме выдавая одного любимого народом принца, незаконнорождённого наследника и его мать-любовницу короля, кажется, принятую слишком холодно. А достаточно ли подарить монарху второго наследника, чтобы стать королевой? Не фавориткой, коих у него, по рассказам Хьюза, пруд пруди, а монаршей особой, допущенной к запретному плоду власти?              И когда она закрывает полупустой том королевской книги и поднимается, чтобы вернуть ту на стеллаж, что-то с шелестом выпадает из страниц на каменные плиты пола.              —Чёрт, —шипит она, опускаясь на колени. Это что-то проскальзывает прямиком под шкаф, и девушка, не думая, тянет руку под деревянный массив, недовольно высовывая язык: под пальцами её скатываются клубки пыли, песчинки и мелкие камушки, становится страшно представить, сколько мусора покоится там. — Только без пауков, пожалуйста, — про себя умоляет она, пока, протягиваясь чуть глубже, не цепляется за шероховатую бумагу. Конверт.              Книгу она всё-таки доносит до нужной полки, затем мягкой поступью приближается к столу, отряхивая руки о подол простого серого платья, достаточно тёплого для мрачноватой сегодня каменной клетки чьих-то историй и воспоминаний. А ведь Леонард говорил, что после смерти королевы Анны библиотека пришла в запустение… Жаль.              Скудное солнце пускает один из лучей к её замёрзшим от волнения рукам. На конверте смутно знакомым бисерным почерком выведено:              

«Pourmonfils»

      

      Она крутит его в руках: бумаге лет двадцать, не меньше. Конверт всё это время точно находился в книге, слишком спрессован так, что и не сразу заметишь, что внутри что-то есть. На печати Джессика находит украшенную вензелями заглавную «А» …. Анна, нет сомнений. В ней разжигается волнение: а имеет ли она какое-либо право прикасаться к этому, возможно, документу? Вдруг это что- важное, и, если бы неё никчёмное незнание французского… нет, к чёрту! Она ведь только сейчас нашла это письмо, да и не было скрыто оно за семью печатями, и если бы кто-то был в нём заинтересован, то непременно нашёл бы! Осталось только понять, кто адресат, затем…              До неё доносятся чьи-то шаги и, не думая несколько раз, девушка машинально прячет письмо в свой блокнот, перевязывая его кожаным шнурком. Руки отчего-то трясутся, и Джессика еле управляется с простым узлом, когда из скудно освещённой арки выходит Адам.              — Привет, затворница, —Джессика вздрагивает, стоит только горячей волне пройти сквозь неё. Он невероятно живой, горящий, подлетает к ней и сгребает в объятья, — прости, что не навещаю тебя в этой келье: босс завалил взрослыми проблемами.              — Ты и не обязан, — пожимает она плечами, чуть отстраняясь. Ведь он и вправду ничем ей не обязан, скорее, наоборот, но ей отчего-то так неловко чувствовать на себе его раздосадованный взгляд.              — Да ну? — он театрально хмурит брови, грозно глядя ей в глаза. Секунда, две, и её начинает клонить в сон от его тепла и ореола яркого солнца в радужке янтарных глаз. —А благодаря кому ты пропадаешь в этой келье уже вторую неделю?              — Благодаря своему неумению выбирать место для отпуска? — девушка боязливо закусывает губу, и затем чувствует, как мягкие пальцы тепло касаются её запястий.              — Благодаря тому, что я – идиот, который должен был спрятать тебя где-нибудь в лесу, и потом…              — Адам! — возмущённое шипение выливается краской заката на её щеки.              — Нет, ты не подумай, но если бы… ах, к чёрту, — его улыбка светит лучше сдавшего позиции в непогоде солнца, — не поверишь, я волнуюсь, как мальчишка сейчас…              И она охотно верит, чувствуя дрожь в его пальцах.              — Адам? — Джессика аккуратно выворачивается из захвата и кладёт свои ладони на его предплечья, кажущиеся ей сегодня особенно огромными, каменными под плотным чёрным трикотажем. — Что-то случилось?              —Ничего, — качает он головой, глядя куда-то поверх девушки, — просто я себя чувствую таким идиотом после того, что наговорил тебе тогда, ночью…              Ладонь её загорается воспоминанием. Неловко.              — Ну, наверное, ты делал это из лучших побуждений… — уголки её губ тянутся наверх. Он и вправду выглядит сейчас робким мальчишкой, таким большим, сильным, но трепещущим, в поиске нужных слов изучающим потолок, в надежде получить подходящий набор с помощью высших сил. Умилительно. — Я и думать об это забыла, Адам.              Он сияет, всё ещё смущённо.              — Тогда, предлагаю тебе прокатиться по городу, — он снова овладевает её запястьями, плавно двигаясь из стороны в сторону на манер какого-то старого ритмичного танца, — пропустить по бокальчику вина на берегу…              Ей грустно гасить свет его совершенно дневного солнца.              — Прости, но у меня здесь ещё куча работы, — перебивает она, делая полшага назад, — прости, Адам, это чудесная идея, но…              Но она не знает, как относиться к нему.              Глядя на то, как улыбка сползает с его лица, Джессика хочет расплакаться и убежать: он слишком хорошо относится к ней, а она и не знает, как ответить так, чтобы не выйти из своей игры, где он уже не самая нужная фигура для достижения принца и его секретов, ведь на её крючке целых два.              — Жаль, —он разжимает пальцы, возвращая её в прохладу, совершенно спокойно смотрит и говорит непривычно тихо. — Ох уж эти принцы. Тогда… я пойду.              — Извини… — ещё раз говорит она уже громче и не отрываясь смотрит, как его силуэт удаляется прочь.              Что это вообще было?              Она отходит к окну и опирается руками на ледяной каменный подоконник, пронизанный ветром, пролезающим в тонкие щеки между стеклом и каркасом окна. Так, нужно взять себя в руки. Историю Сагара писали женщины, прекрасные королевы, не увядавшие под тяжестью своих корон, меняя их перьями в белых своих пальчиках. Какой тогда смысл ей – Джессике – писать историю королевской семьи? Что они хотят увидеть: несколько глав о красоте будущей королевы, пару разделов о доблести кронпринца и его крепкой братской любви к младшему брату? Разве Джулия не справится к этим?              Биограф… как, оказывается, глупо звучит этот предлог для её задержки здесь.       Теперь нужно выбрать, чем Ричард мотивировал свою потребность в учреждении этой «должности»: прихотью или недоверием к будущей супруге?              Жарко.       Она резко чувствует это тепло руками на талии, крепко, нагло, нахально тянущими её прочь и от неожиданности вскрикивает:              — Ай!              А на голову выше – только смех:              — Ты что, думала, что после твоей трогательной речи о работе я оставлю тебя дальше промерзать здесь? — гремит насмешливо его голос. — Нет, милая, мы сейчас же едем прочь, иначе, ты совсем пропадёшь!              — Хьюз, — строго произносит она, — если тебе сегодня дали выходной, это не значит…              — Это значит, — его голос щекочет крохотный открытый участок кожи там, где шея переходит в ключицы, — что я не терплю отказов, Джесс,и выбираю сегодня лучшую компанию из возможных.              И она заражается его улыбкой, хотя считает где-то в глубине всё это той ещё глупостью.              — Дикарь, — Джессика качает головой, выбираясь из его объятий к столу, — дай хотя бы вещи собрать.              Она решает не спорить, а подчиниться, научиться ходить на уступки. В конце концов, ему она обязана своей невероятной удачей докопаться хотя бы до чего-то.              И вообще, Ей вправду нужен отдых и это довольное лицо мужчины, уже галантно протянувшего ей руку.               ***              — Ты не думаешь, что я сейчас несколько не репрезентабельна для выхода в свет?       Они останавливаются у горящих мягкими огнями окон неподалёку от центральной площади Хезура, которая всё ещё навеивает не самые лучшие воспоминания. У заведения нет названия, но есть полный зал, насколько она может видеть из окна автомобиля, и светлые стены, на которых окнами в другие миры висят копии известных работ Моне, Будена и Моро, а неё в голове – обида на Леонарда, который даже не предупредил её о том, что принцы отбывают на традиционный приём к бельгийским монархам в Лёвен, оставив её на растерзание французской прозе.       — Я думаю, что тебе стоит расслабиться, Джесс, — он сдаёт назад, паркуя машину в очерченном месте, — мы не во дворце, и единственный твой недостаток сейчас – усталость.       И она охотно ему верит, только перешагнув порог помпезного на вид заведения, чтобы через секунду понять одно: столько пьяных людей в одном месте она не видела даже на студенческих вечеринках.       Мужчины и женщины, что не скоро застанут свой закат, заливисто смеются, обсуждая что-то (или кого-то) кучками. Официанты в монохромном своём мировоззрении лавируют между накрытыми талым золотом столиками, на которых задорно горят свечи. Воздух пропитан шампанским, запахом разгорячённых тел и жизнью, в честь которой, похоже, эти голоса произносят высокие тосты, поднимая аккуратные бокалы туда, ввысь, чествуя то ли ночь, то ли богов. Джессика двигается неуверенно, не отпуская крепкой руки Адама, туда, где свет более приглушён. То и дело её задевают плечом какие-нибудь молодые люди, и, желая приятного вечера, с тысячей извинений летят дальше, осушая по пути очередной бокал, а леди, устроившиеся на коленях своих кавалеров, провожают её изучающими взглядами. Их платья удивительно сияют в деликатном золотом свете огромной люстры, нитями оплетают тонкие тела или же скрывают все тайны за плотной дорогой тканью. Они так красивы, что Джессике хочется остановиться в этой какофонии торжества и живых инструментов, играющих где-то в другом конце зала, чтобы рассмотреть внимательнее. Каноничная красота, античные лица с лёгким румянцем и белоснежной, мраморной кожей – совершенство, воплощённое в каждом сагарце…       — Ваш столик, мсье, — идеальная осанка официанта кажется ей поводом для зависти. Адам говорит ему что-то, а затем они опускаются в мягкие кресла, слишком глубокие, по мнению девушки, слишком уютные и домашние для всего того, что разворачивается рядом.       Вино приносят незамедлительно.       — Мог бы поинтересоваться о моих предпочтениях, — недовольно бурчит Джессика, принимая бокал красного.       — Прости, но я решил полагаться на свой вкус, — он повторяет за ней, постукивая пальцами по скатерти, — и взять самое лучшее. Но только не говори, что не любишь…       — Люблю,— устало улыбается Джессика, — просто захотелось пощекотать тебе нервы.       Адам хищно скалит зубы:       — Ты просто невыносима.       Звон растворяется в музыке веселья и первым глотком вино разносит по её венам приятное тепло, призывающее мышцы расслабиться. Джессика обмякает в кресле, закинув ногу на ногу, и кладёт левый локоть на подлокотник, усаживаясь чуть в пол-оборота к окну напротив, чтоб в миг ослепнуть от красоты заката, опускающегося на побережье.       — Значит, ты уже знаешь о моём «назначении» …       — Все знают, — добавляет мужчина, скрещивая руки на груди, — здесь новости расходятся быстро. И о том, что вы были знакомы тоже знают, и о Джулии…       — Дело дрянь, — заключает она, пододвигая к себе бокал. — Он зачем-то отправил меня в библиотеку читать книжки, а что я буду делать дальше…       — Будешь ездить с ним и Джулией в разные благотворительные миссии, в гости к шведским родственникам и на приёмы к испанскому королю, — скучающе отвечает он, рисуя картинку утомительных будней с привкусом королевской жизни, — дорого, богато, нудно после первых пяти раз, но придётся всегда стоять за его плечом с блокнотом и ручкой, чтобы описывать дипломатические «подвиги» в самом лучшем свете.       —Это так выглядит твоя жизнь? —удивляется она.       — Почти, — подмечает мужчина, заговорщически ухмыляясь, —только вместо пера и бумаги у меня другое оружие.       Они смеются, в унисон выглядывая в окно.       — У вас очень красиво, — выдыхает она, — и я, кажется, слишком часто повторяю это слово.       Небеса разделились надвое: чёрное пасмурное одеяло неловко сползает в сторону густых лесов, чья листва будто дышит ветром, и стоит только темноте продвинуться дальше, как место её занимает ягодная сладость сиреневых, фрезовых, карамельных волн, вторящих засыпающему от дневных тревог морю. Эти вестники заката притрагиваются сквозь стекло ко всему: скользят по золоту ткани на столе, тонут в глубокой марсале на дне бокала, яркими мазками разукрашивают бледные руки девушки и делают глаза Адама ещё более яркими, живыми, тёплыми, уютно сливаясь с их пылающим янтарём.       — Можешь сказать это ещё тысячу раз – мне не наскучит, — он делает ещё глоток и откидывается на спинку кресла, — у тебя наконец-то появился румянец, и это меня ужасно радует. Если честно, там ты выглядела слегка… изнеможённой.       У неё в самом деле приятно горят щёки, а внутри щекочет восторг, завязывая танец со спокойствием.       — Спасибо, что вытащил, — говорит она совершенно искренне.       — Я теперь твой рыцарь, тот самый, который спасает прекрасную даму из лап коронованных драконов, — смеётся он, отчего-то внимательно присматриваясь к ней сквозь закатные краски. — Ты спелась со вторым, как мне рассказали. Правда?       Трепет встаёт на паузу. Джессике не нравится внезапная прохлада его голоса, заставляющая выпрямиться и нагнуться к столу.       — Ты говоришь так, будто…       — Будто в этом нет ничего хорошего? — он читает её мысли слишком быстро и слишком близко приближается, обжигая дыханием за пределами общего шума и музыки, которых они уже не слышат. —Джесс, по моей вине ты влезла в это гнездо, но зайти слишком далеко я тебе не дам., и если ваши… — он, очевидно, пытается смягчить, противясь действию вина, — дела с Ричардом можно как-то регулировать через рамки приличия и его… характер, то Леонард…       Хватит. Её умиротворение вдребезги разбивается о силу напротив:       — Зачем ты меня опекаешь? — она отчеканивает это так холодно, что сама чувствует мороз по коже. — Я не ребёнок, Адам. Я благодарна тебе за всё, но теперь…       —… Леонард может сделать так, что даже я не защищу тебя, понимаешь? Он плетёт… неизвестно, что он там плетёт. И ты не первая хорошенькая леди, попавшая в поле его зрения…       — Господи, Хьюз, — она прикрывает глаза ладонью, чувствуя, как вторая оказывается в его руках, — не будь занудой, прошу. Он всего лишь помогает мне с книгами, я в вашем французском…       —Джесс, он – принц. Какой-никакой, но принц, и если он сделает что-то с тобой, то жертвой в глазах общественности ты точно не будешь. Скорее, наоборот.       — Да с чего ты вообще взял всё это? Почему ты непременно хочешь изолировать меня ото всех, хотя мы друг друга знаем чуть больше недели? — скорость её падения в опасную точку увеличивается вместе с тоном голоса, почти перешедшего уже в возмущённый фальцев, разогретый цветочным шлейфом вина. —Нет, мы вообще друг друга не знаем! — Джессику откровенно бесят эти его загадки. Она осушает бокал одним глотком и шумно ставит его на стол, разрывая его прикосновение.       Она ему нравится, здесь и думать не нужно. Все эти его касания, улыбки, заботливые жесты и предложения ночных прогулок, но весь фарс кажется ей тупиком и шанс врезаться в стену с каждой их встречей становится всё больше и больше.       Потому что она чувствует только благодарность и непонятное жжение в груди, когда он смотрит на неё с этим своим беспричинным восхищением.       — Прости, я испортила вечер, —музыканты играют что-то типично британское, ходящее по лезвию безудержной попойки и интеллигентных бесед о брекзите и его влиянии на состояние валютного рынка. — Я могу попросить твой телефон на пару минут? По прилёту я писала сообщения подруге и маме, но сейчас, думаю, они уже волнуются, а пока мой телефон…       — Да, конечно, —он достаёт из кармана мобильный и передаёт Джессике, кончиком указательного пальца случайно задевая хитросплетение на запястье. — Говори, сколько требуется.       — Спасибо, Адам.       Его слабая улыбка режет изнутри.       Она просит первого попавшегося на пути официанта проводить её в какое-нибудь тихое место и через несколько минут оказывается в небольшой комнатке для курящих. Здесь горит лишь одна бледная лампочка, но этого хватает, чтобы увидеть белизну стен, покрытых кое-где фигурными трещинками штукатурки, и нескольких мужчин, весело обсуждающих что-то по-французски. Борясь со спазмами тошноты в клубах сигаретного дыма, Джессика быстро набирает номер Меган, ощущая, что руки её всё ещё трясутся.       — Алло?              —Меггс! — девушка облегчённо выдыхает, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Это я, Меггс, привет!              Молчание. Стук собственного сердца в ушах, как мчащийся на всех скоростях поезд.              —Джесс? — насмешливый в лучшие свои времена голос Меган звучит неуверенною       — Да, милая, это я! — возбуждённо тараторит в ней тёплое ощущение дома, далёкого и недосягаемого. —Мегг, я потеряла телефон, это номер моего… друга. Как ты?              На том конце линии жизнь звучит ярче обычного.              —Джесс я так переживала, так часто пыталась дозвониться! — она говорит медленно, наверняка недавно выпила успокоительное, но чётко и радостно, так, что Джессика не сдерживает бегущую вниз слезинку: ей так нужно было услышать подругу. — Я в Канаде, Джесс, представляешь…              — В Канаде?       Комната проваливается.              —Джесс, мне предложили это в психологическом клубе, — она через динамик слышит чистый восторг подруги, по звукам идущей куда-то, — и я согласилась. Здесь невероятная природа, Джесс, и дышится так… легко. Я так хорошо сплю по ночам, и ещё…              Она не ловит слова, бегая за одной мыслью: Джина сдержала своё слово, но теперь здоровье и благополучие Меган находится в их руках, и всё бы ничего, но нежность и забота этих рук будет зависеть только от действий Джессики.              Дело дрянь.              —Мегг, — мягко останавливает она подругу, понижая голос, — милая, мне пора идти. Я счастлива, что ты идёшь на поправку, и безумно скучаю. В Европе чудесно, знаешь, и я…              — Что-то случилось? —Меган умеет читать её даже без глаз. Конечно.              — Всё прекрасно милая. Отдыхай, я позвоню тебе, как только смогу. Не переживай, — щебечет Джессика.              И нажимает «Отбой».       В клубке ниток мыслей она откапывает правило пяти неспешных вдохов и выдохов из какой-то брошюры в центре психологической поддержки.              Раз. Она добралась до принца и, скорее всего, будет иметь доступ ко всем его контактам, решениям и их причинам, или же стать их причиной, ведь он так просил её остаться.       Два. До двух принцев. И во втором она найдёт все ключи к загадке о тайных делах короля и о том, чего не договаривала Хаспел, отправляя именно её сюда.       Три. Но потеряла всякий контакт со службами, как и доверие, после странного совпадения в истории с Ричардом.       Четыре. Меган в Канаде, а значит теперь у неё есть конкретная причина не послать всех к чертям и улететь домой. Она обязана выполнить условия.       Пять. Адам. Одно имя – ком неловкости и непонимания самой себя, а ещё его машина, в которой лежит блокнот с тем самым письмом….              Гениально.              Джессика чётко запомнила слова на конверте, до каждой буковки, половина из которых, как правило, не читается. У неё в руке – гаджет, с выходом в Интернет. Так чего ждать?              Джессика быстро заходит на сайт самого популярного сервиса перевода и вбивает три слова, нетерпеливо постукивая ногтем большого пальца по яркому экрану, пока полоска загрузки наматывает круги. Она во всё горло рассмеётся, если это окажется какой-то ерундой, вроде «Маски от морщин» или «Рецепт жульена тётушки Патрисии», но что-то подсказывает, что рецепт жульена вряд ли нуждается в именной печати.              

«Pourmonfils» - «Для моего сына»

             Бах.       Она смотрит на экран, затем закрывает глаза и представляет конверт, и снова на экран. Чёртово письмо матери сыну… Какой смысл прятать его в библиотеке? И как вообще умерла Анна.       Её трясёт, волнует на гребне волн беспокойства в мутной тишине токсичного дыма.              — Американская леди интересуется нашим языком? —слишком длинные гласные музыкальным мурлыканьем. Слишком знакомое чувство…              Она оборачивается, не переставая держать свои глаза широко раскрытыми. Мужчина небрежно взъерошивает смоляные кудри и белоснежно улыбается. Его глаза темнее комнаты, а память Джессики на имена, подгоняемая шоком, выдаёт без подсказки:              —Франческо?              Самолёты больше не летают.