power is power

      Тяжёлые портьеры расходятся прочь друг от друга. По ту сторону стекла нет ни капли – дождь кончился, оставив лишь следы свинца на неприветливом небе. Чудесно.              Голова раскалывается от смены погоды, от раннего часа стрелками по золотому циферблату и прогнозов, составляемых ею всю ночь ровно до того момента, как первый мрачный луч рассёк ткань на окне. Джессика усаживается на кровати по-турецки, ёжась от прохлады в своей тонкой пижаме из синего шёлка. Блокнот пролежал рядом с нею всю ночь, охраняя вторую подушку от необдуманных встреч и желаний: ей до сих пор паршиво от короткого разговора с Адамом и того, что произошло позже. Голова идёт кругом, стоит только воспоминаниям оживить лёгкую терпкость запаха алкоголя, мокрого асфальта и горечи.               Перед ней до сих пор стоят дикие, безумные, огромные глаза Лоренцо, ночью казавшиеся бездонными космическими воронками, чернотой своей пробуждающие внутри что-то до боли знакомое, но опасное своими последствиями, а с ним под руку – страх, который она испытывала рядом.              Страх. Только сейчас, устремляя свой взгляд вперёд, к стене, где зеркало во всей красе прорисовывает на идеально чистой поверхности серое отёкшее лицо, она понимает всю бедственность своего положения и то, что только предстоит стать последствием её ужасной поглощающей рассудок эмоции беспомощности. Жить без доверия – ужасно, но кому из местных она действительно может доверять хоть и не секреты, но сохранность своей жизни и рассудка?              Нужно срочно искать, как выбраться отсюда.              Жаль, что такие загадки не решаются по щелчку пальцев, умыв ледяной водой лицо и расчесав спутавшиеся о неспокойного сна волосы. Не решается лёгким покачиванием головы, в котором так много огорчения и стыдливым взглядом в пол. Но может решиться надломом той самой печати – гладкой, холодной, с попадающимися иногда под пальцами крупинками песка и пыли от залежей долгих лет, которую Джессика, закусив от любопытства губу, с тихим звуком сгибает пополам.              Щёлк.              Она отворачивается от окна, так, чтобы даже солнце не стало случайным свидетелем её почти преступления. Мягкий шелест бумаги – и вот оно, то самое письмо для сына, оставленное ушедшей в мир иной королевой.              Джессика скользит по плотной шероховатой бумаге пальцами, внимательно отслеживает строчку за строчкой, намереваясь найти хотя бы несколько знакомых слов, услышанных за короткое время от младшего принца или похожих на её язык. «Рай», «сын», «любовь» … проходит десять минут, и девушка оседает на пол, в жалких попытках вгрызается в бумагу, пытаясь найти что-то ещё и жалея, что в своё время вместо курса французского выбрала историю Доколумбовой Америки. Сомнения в правильности действий и целесообразности использования этого куска бумаги съедают сквозняком до костей. И вправду, вдруг следовало лучше отдать его Ричарду? Обрадовать забытым подарком от матери, увидеть на его глазах дрожащие капли и почувствовать себя хорошим человеком, правильным.              Пальцы крепко сжимают бумагу и письмо летит в подушки. Она не понимает ничего и злится на себя. Вдруг вся эта ересь, коей кажется пока послание, несёт в себе куда больший смысл, скрытый благодаря чопорной манере коронованной особы заключать свои мысли в толстые оковы метафор? Или Джессика просто пытается высосать всё это из пальца, прикрываясь неверием в то, что этот самый листок мог пролежать более десяти лет в самой важной для всего королевства книге и то, что Викторию не подпускали к её продолжению, не случайность?              Она провела во дворце уже больше недели, но не нашла никаких зацепок, кроме исторической неприязни сагарцев к штатам и того, что всё здесь не так идеально, как кажется из окна самолёта.              — Как же вы все меня бесите, — шумно выдыхает она, обнимая колени. У неё ужасно болит голова, а в лёгких не хватает воздуха.              Нескольких минут хватает для высокого хвоста и необычайно непривычного для двора спортивного костюма. Джессика бежит сначала со всей прытью, а затем замедляет темп, чувствуя уже до тошноты удушающий аромат лилий, вниз, к выходу, и, пожелав доброго утра свежим, бодрым дворцовым стражникам, делает глубокий вдох и просто бежит.              Она не занималась бегом со времён академии, когда это было необходимостью. В полумраке каждого прохладного утра, толком не проснувшись, двадцать девушек с закрытыми глазами натягивали кроссовки и, покрыв головы капюшонами от ветра, мчались по неровным лесным дорожкам парка, расположенного неподалёку. Толкаясь, не помещаясь толком друг рядом с другом, они не пренебрегали ни ударом локтем, ни подножкой, если требовалось прийти первой. Быть леди совсем не модно, а быть воином – почёт и уважение, гарантирующее тебе преимущество в турнирной таблице, заполняемой в конце каждой недели куратором. И она была там, на вершине. Пусть всего лишь раз и всего лишь несколько часов, пока Беттани не перевыполнила нормативы по стрельбе, но ведь была! И ужасно собою гордилась, постоянно оглядываясь на эту чёртову табличку со своим именем, скрипя выведенным красным маркером по сероватой от чернил доске.              Джессика огибает огромную клумбу гиацинтов и ныряет в пролёт, приближающий её к зелёному лабиринту, но поворачивает в другую сторону, где солнце уже яростно согревает окоченевшую от влаги почву. Дыхание её сбивается и покрывается налётом разочарования: кажется, долгий сон не стоил потери всякой формы за несколько несчастных лет, полных решения чужих проблем и ношения туфель на высоком каблуке. Ноги нещадно тяжелеют, по телу вниз стекают капельки пота и лицо её сейчас выглядит отвратительно красным, горящим от кислорода, слишком настырно набивающегося в лёгкие. Нет, нельзя так издеваться над собой!              Передвигая ноги всё медленнее и медленнее, девушка навскидку просчитывает, сколько минут посвятила попытке прочистить мысли на свежем воздухе, но треск того, как провалилась эта идея, сбивает её между цифрами пятнадцать и двадцать два. Не в силах больше сбавлять скорость, она останавливается, упираясь руками в колени, я тяжело дышит в намокшую майку. Вдох, второй, третий… горло раздирает свежим огнём, соль застилает глаза, и она плохо понимает, кто вальяжно вышагивая приближается к ней сквозь яркий солнечный луч, как раз от входа в малую столовую, у которой она так удачно остановилась.              — Леди Джессика, — величественный бархат его голоса расстилается ниже допустимого. Джессика погружается в лёд знакомых глаз и мгновенно теряет всякий намёк на усталость.              — Ваше Высочество, — выходит испуганно и нелепо, когда она подскакивает на месте и неуклюже присаживается в коротком книксене, отмечая, что в кроссовках это очень даже удобно.              — Это лишнее, полно, — улыбается он, протягивая ей руку, — я рад видеть тебя.              О чём она думает, равнодушно глядя на его белоснежную ладонь и пряча свои в карманы? О том, как неприемлемо, наверное, касаться сына королевства в таком непристойном виде или о том, что хотела бы послать его ко всем чертям за своё необоснованное заточение?              — Как там Ваша поездка? — щурится она, кивком головы приглашая принца пройтись чуть вперёд, подальше от солнца.              — Без происшествий, — в его голосе мало энтузиазма, а на лице слишком пасмурно, — но, думаю, ты хочешь компенсировать это, верно?              Она ухмыляется, поглядывая на него через плечо. В золото его волос волшебно вплетается утро, оживляя вырезанные изо льда черты лица, синеву глаз, напоминая о том, что даже сильные мира сего живы, смертны из плоти и крови такой же, что застывает в её жилах, прежде чем бросить эти колючие слова прямиком в его наицарственнейшее поле зрения:              — О, мой принц, — вторит она щебетанию канареек в позолоченных клетках у фонтана, в тени которого скрывается, — Вы, непременно, мудры и справедливы в делах государственных, но отчего-то не можете вести себя, как мужчина, и запираете едва знакомую женщину в стенах своего королевства без причины.              Хватает лишь мгновения, чтобы зацепиться краешком глаза за мрамор одного из небесных ангелов, чтобы невидимкой следить за тем, как надламывается лёд его восхитительного спокойствия, проходит полоской по переносице, а затем обращается к неё глазам с самым невинным видом:              — Я всего лишь хотел лучшего…              — Для себя? — держать голос за уздцы кажется подвигом, но она со всем хладнокровием ставит для себя цель стать героем этого эпизода. — За кого же Вы приняли меня, Высочество? Неужели за мечтающую о сказке девицу? Спешу огорчить: я мечтаю лишь получить свои документы обратно и вернуться домой.              Равнодушие бьёт лучше любого меча, резвее пули входит в висок и корёжит красоту лиц. Ричард застывает.              — Ты ведь согласилась помочь…              — Но не согласна быть заложницей, Ваше Высочество, — каждое упоминание титула делает его лицо на тон серее, — Вы могли бы поинтересоваться у меня, какую сферу… исследованийя предпочитаю, а не действовать на самотёк, превращая меня в собачку, обязанную следовать попятам за Вами и Вашей будущей супругой…              — Джессика…              — … и как же нужно было постараться, чтобы выдумать такой пустой, ненужный предлог, чтобы привязать меня, Ваше Высочество! — шипит девушка. — Не королева ли должна писать Вашу историю? Почему Виктория не касается книг?              — Потому что она – не королева.              Она наконец-то слышит переливы воды, чистейшее журчание прыгающих по круглым камням у самого подножия пухлых ангельских ножек потоков. Начавшийся внезапно ветер стремительно летит мимо, касаясь влажной одежды так, что девушку передёргивает от мурашек.              — Не верю, — ей хочется быть холоднее собственного тела.              — Виктория – не королева, Джессика, — мягче, тише, словно с ложечки скармливая каждое своё слово, — будь по-иному, то мы с тобою здесь не беседовали.              — Но ведь Леонард… — застревает в горле.              — Леонард! — принц недовольно морщится и отводит глаза к небу. — Одного наследника недостаточно, Джесс. Один наследник – шаткость и неуважение, но моя мать не могла…              — Я понимаю, — лёгкий кивок головы и чуть более сосредоточенный взгляд: она вся во внимании этой избитой проблемы.              — Матери не стало, когда мне было семнадцать, но уже тогда все знали о моём «братце», — ему неприятно говорить, всё его тело буквально кричит об этом, напрягаясь под лёгким аквамариновым пиджаком, но мужчина сжимает себя в кулак. — Добрые вести, нужные вести для королевства.              Молчание снова врывается ужасной неловкостью между двумя.              — Как она погибла? — в горле внезапно пересыхает. Удивительно, но она ведь до сих пор не знает причин гибели королевы.              Но принц не отвечает. Секунда, две, он, не отрываясь смотрит вперёд на переливающиеся ветром листья, не так давно выбившиеся из крохотных коконов почек на гибких ветках, сжимает и разжимает пальцы в медленном ритме. Его лицо становится вдруг ровным, спокойным штилем в море льда больших глаз. Он улыбается и обращает свой взгляд к ней:              — Вы стали дружны с моим братом, верно? — и не нужно надевать очки, чтобы уловить едкую издёвку в мягкости его слов. — Он ведь так интересен, образован, многосторонен, современен… Как же ему повезло иметь такого друга, как Вы, моя леди! — у неё сжимается всё внутри, отрекаясь от горящих мышц ледяным потоком его слов. — И как счастлив я, зная, что мой дорогой брат проводит своё время в компании нашей удивительной гостьи. Надеюсь, Вы продолжите радовать меня, так?       Губы размыкаются в неизбежном падении. Джессика слишком широко раскрывает глаза так, что в них тонкой плёнкой застывает влага. Воздуха катастрофически не хватает, вместо него лёгкие наполняет истерический смех: Ричард оставил её здесь, как интересную игрушку для братца, надеясь на то, что тот, возможно, расскажет ей потенциальные секреты. Ричард боится Леонарда, кронпринц боится младшего, не стоящего уверенно на ногах в своих правах, боится самой глупой, детской ревностью, порождённой недостатком материнской любви. Ричард завидует свободе брата, завидует наличию матери и отсутствию обязанностей.              Глупая наивная клоунада, танцы на зубцах короны, скрипя зубами от вежливости.              У неё нет слов, только рассеянный кивок, мгновенно зажигающий свет в глазах будущего короля.              — Будьте в зале через десять минут. Мы привезли важные вести, которые Вам, миледи, придётся красиво преподнести потомкам.              Лёгкий поклон и пустота, оставленная его отсутствием, сбивают с толку.              Сомнительно, что десяти минут хватит на то, чтобы смыть с себя пробежку.              ***       Но она справляется. Правда, только перед входом в зал понимает – она надела платье задом наперёд, что приходится быстро маскировать волосами.              Несколько рядов стульев с мягкими спинками пустуют, пересчитать количество присутствующих хватает пальцев рук. Ричард стоит к ней спиной: прямой, уверенный, сильный, волнение его распознаётся только неугомонно пощёлкивающими за спиной пальцами. Ей не видно лица, но там, бесспорно, покой и собранность с лёгкой улыбкой в глазах.              Джессика на цыпочках проходит вперёд, дальше мимо идеально вылепленной кем-то Джулией, глядящей на будущего супруга с тревогой, мимо Леонарда, который даже не поворачивает головы на шорох её лёгкого шифонового наряда и запаха воды, и прячется в тень свода арки у самого выхода, заприметив для себя самое неказистое местечко с живописным видом на монаршее семейство.              Она ужасно торопилась, а теперь переводит дух, снова теряя дыхание от великолепия обильного золота и глубокого цвета незабудок, обволакивающих стены зала. Здесь достаточно темно и прохладно – по ещё влажной коже мигом разбегаются мурашки. Над небольшим подиумом грузно парит сияющее облако чарующего сплетениями нитей балдахина, но, на удивление, нет ни следа трона, на котором стоило бы лицезреть монарха. Хотя, всё объясняется довольно быстро, когда внезапно рядом открывается тяжёлая дверь, из которой, поскрипывая спицами, вывозят короля.              Генри выглядит ещё хуже в этой тёмной синеве, придающей лицу неживой вид, пожелтевшие его глаза неудачно перекликаются с летящей тканью, мигом принимающей монарха в свои объятья. К своему стыду, Джессика даже не заметила, что все поднялись на ноги, а теперь опускаются на свои места: девушка продолжала глазеть на каждую кривую вымученную улыбку короля.              — Мои сыновья, — он скрипит настолько отвратительно, что даже на лице Джулии что-то дёргается, нарушая идеальную симметрию, — как прошла поездка? Как поживают ваши дорогие кузены?              Леонард поднимает голову в неотрывном взгляде на брата. Ричард сглатывает комок волнения – его пальцы замирают.              — Веселы и здоровы, Ваше Величество, — он делает несколько шагов вперёд и склоняет голову, — и шлют Вам своё восхищение переданным подарком.              Король ухмыляется. Затхлый запах гниения, вперемешку с цветочной пудрой, доходит до Джессики скользкой поступью.              — Но я не вижу такой же радости на ваших лицах.              Несколько незнакомых ей мужчин и женщин шумно елозят на стульях. Кронпринц бесшумно втягивает воздух, выдавая в следующий момент громко и чётко:              — Король подпишет указ об отречении через неделю. Парламенты всех трёх областей провозгласят независимость. Бельгия распадается, Испания последует её примеру в следующем месяце.              Несколько голосов создают суматошный шум, заставляющий вертеть головой по сторонам, и только сейчас она замечает Адама в противоположном углу, смиряющего недобрым взглядом обоих принцев. Джессика перестаёт слушать, вглядываясь глубоко в его лицо, стараясь зацепиться сквозь преграды ткани и голосов за тень, чтобы в алеющих нитях снежной глубины белков его глаз найти хотя бы намёк на сон. И он чувствует это, резким порывом соединяя их взгляды. Девушка отворачивается. Становится холодно.              — И тебя это беспокоит, мой сын? — как бы мужчина не старался, его почти простодушие звучит разрушающе.              — После отречения, Их Величествам понадобится убежище, и я великодушно предложил им прибыть сюда.              Аккуратничает. Говорит плавно, низко, не отрывая взгляда от короля, лицо которого лёгким дрожанием воды по глади чуть меняется, заостряясь. Взгляд Джессики падает на Леонарда, качающего головой из стороны в сторону в своём недовольстве. Он возмущён.              — И как долго ты думал, мой мальчик, — король, верно, глумится, сухие пальцы его скачут по коже ручек кресла, — перед тем, как предложить это?              — Ни минуты, — Ричард горд собой, загораясь неожиданно тёплыми нотами, — ведь они – наша семья, а бросать семью…              — … это нормально в наших кругах, — заканчивает за него младший принц, поднимаясь на ноги. Все взгляды обращаются к нему, покрывающемуся лёгким румянцем на мраморе кожи. Леонард смотрит исподлобья и, не обращая внимания ни на брата, ни на отца, движется к выходу из зала широкими шагами. На нём неожиданно мятая рубашка, а на лице ничего, кроме головной боли, и когда краем брюк он неловко задевает её платье, пролетая мимо, Джессика надеется раздобыть какую-то подсказку в его взгляде, но принц пролетает мимо в уже распахнутые двери.              Чей-то нервный смешок бьёт по стенам в тишине. Через несколько секунд эта маленькая кучка аристократов разражается буйными тирадами:              — Безрассудство! — кричит седовласый мужчина, выше на голову всех присутствующих. — Прими мы этих напыщенных индюков, то…              — Наш принц, верно, забыл о благе государственном, желая стать героем? — перебивает его женщина с густо подведёнными серыми глазами. — Вы не король, мой мальчик, не король, а когда станете…              Льды горят растерянностью. Девушка понимает, что чувствует то же самое, запивая эту досаду глотком разочарования в балагане, собравшемся вокруг Ричарда.              Тот ли это момент триумфа переживает сейчас кронпринц, загнанный в бесконечный простор владений золотых лилий увядающими цветками в красивой бумаге? И какими будут её строчки сегодняшним вечером: чёрными или белыми, быстрыми, плавным, и будут ли?              Она смотрит туда, где несколькими минутами ранее видела Хьюза, но обнаруживает пустоту. Кажется, что-то выходит из-под контроля. Будущего короля отчитывают, как провинившегося школьника. Но за что?              — Ах, как же хороша его грустная мордашка, но как бесполезна сейчас…              Джессика оборачивается. За толстой тканью портьеры показывается острый носик и белокурые кольца локонов. Она не слышит тихий стук каблуков и смешок, когда незнакомка дотрагивается до её плеча:              — Красотка, а с платьем что? — но Джессика на успевает и подумать над ответом. — Ну, чего замерла? Иди сюда! — с заразительной улыбкой шипит блондинка, приоткрывая ширму.              Потайные двери… конечно, это ведь чёртов замок.              Она бросает взгляд на Ричарда, чувствуя внутри неописуемое сострадание одному только его виду – потерянному, одинокому, вспоминая их недавний разговор в лесу. Но так ли он на самом деле невинен…              Металлическая дверца закрывается со звонким клацаньем. Девушка поздно понимает, что ошиблась, покинув зал: ей необходимо выполнить поручение, но любопытство отчего-то взяло верх.              Блондинка идёт впереди, оставляя за собой густой шлейф влажных после дождя роз и перца, такой, что в полной темноте невозможно было потеряться.              — А ты и вправду красивая, — звонко смеётся она, склоняя свою очаровательную головку по направлению к Джессике. Тусклый свет фонарика в её руке скудно, но позволяет разглядеть вздёрнутый острый носик, кристальные глаза на чувственном лице, и удивительно не аристократичную фигуру с изгибами бёдер и талии, сияющими хрусталём ткани, — у Ричи всегда был отличный вкус…              — Ричи? — горло сливается от слишком сладкого словечка, отпечатывающегося приторным молодым вином голоса блондинки.              — Ох, детка, это – наименьшее, что должно волновать тебя сейчас. Я не претендую, к тому же, он для меня – любимый троюродный дядюшка, а перспектива безумных детишек в будущем как-то резковато отнимает любую охоту делать с его восхитительным телом любые…              — Фу, только без подробностей, — она сконфуженно морщится, вызывая очередной смешок впереди. — Но куда ты ведёшь меня?              — А имя моё узнать не хочешь? — замирает она, резко развернувшись. — Ух, какая невоспитанная дикарка!              Это начинает раздражать, и Джессика разворачивается, намереваясь вернуться, в кромешной тьме руками по влажным каменистым стенам, но её быстро перехватывают.              — Ладно, амазонка, придётся любезничать самой, — она приседает в косоватом реверансе и торжественно объявляет, —Вильма д`Артуа, графиня, общественный деятель и знаток лучших мужчин этого замка.              У неё слишком короткое для двора платье, но не менее хищный и уверенный взгляд.              — Рада знакомству, — выдавливает Джессика с каменным лицом.              — Какая ты бука, — надувает губы Вильма, — но, думаю, я могу тебя оживить! Мы почти пришли!              И, схватив Джессику за руку, графиня, общественный деятель и знаток лучших мужчин этого замка нахально тащит её вперёд, иногда ногтями неприятно надавливая на тонкую кожу запястий.              Они и вправду двигаются недолго и как раз успевают почти врезаться в другую дверь, когда фонарик перестаёт работать.              Глоток свежего воздуха после влажности нескольких минут коридора кажется противоестественным, а солнце – худшим врагом приспособившихся к темноте глаз. Они стоят на склоне у входа в башню, у самого её подножья, рассыпающегося кое-где каменной крошкой, там, откуда открывается вид на игрушечный мир доброго наивного принца, расставленный будто детскими ручками по полю сочной травы и дурманящих цветов. Карминовый мир хорошеньких домиков с беззаботным правлением всё ещё эхом разбивается в голове.              — Тебе подарок от самого таинственного полицейского этого округа, — сладко, душно звучит голос графини, разительно отличаясь от полуденной свежести тёплого ветра. Она протягивает неизвестно откуда взявшийся пакет Джессике, а та смотрит исподлобья: не доверяет. — Ну что ты, милая. Я даже не пыталась вскрыть, клянусь!              Она уже прекрасно понимает, что внутри, по контурам узнаёт свой небольшой кошелёк, который когда-то купила на индийской ярмарке, сквозь бумагу чувствует тонкую корочку паспорта и приятную тяжесть телефона в своей руке, когда осторожно забирает посылку из мягких ладоней Вильмы. Та улыбается, потягиваясь ленивой кошкой.              — Ну вот, видишь, это совсем не больно, — прикусив пухлую алую губу, она не перестаёт улыбаться, — чуть не забыла о сообщении от нашего друга, — её беспечность сменяется напряжением, шёпотом оставляет след красной помады на кончике уха, — «Не играй по их правилам».              Цепи. Она чувствует их на своих запястьях, когда скрипучий смех Вильмы овладевает всех воздухом, циркулирующим в её несчастных лёгких. Дышать не хочется. Ничего не хочется, к слову, даже держать заветный пакет в руках, отчего тот почти сталкивается с её туфлями, но успевает замереть от резкого движения.              — Я понятия не имею, о чём ты говоришь…              — И не надо, — отмахивается она, — потому мы равны. Я не знаю, что в голове у этого чудака.              Это может быть шуткой. Могло бы, если бы Даниэль был похож на Адама, на Вильму, даже на Ричарда, говоря проще, на любого живого человека, способного на обычную улыбку, глупый смешок или липкую историю.              С запахом шиповника, распускающегося прямо под её рукой, слышатся сбивчивые голоса, там, за поворотом, стоит только пройти вперёд, но она не станет – слишком знаком этот голос, слишком трясутся колени чувствовать его в переплетении с мягкой песнью девичьих переливов. Вильма тоже слышит их и незамедлительно хватает девушку за руку, как обычная любопытная девчонка подтаскивает её к веткам, чтобы в метрах четырёх увидеть сливовый шёлк платья, стекающий по стройному телу, и девичьи ладони, крепко, но нежно сжимающие мужскую руку, поглаживающие его, сидящего на рассохшейся лавке, по тёмным волосам. Она шепчет что-то тихо так тихо, так ласково шевеля нежно-розовыми губами, а он лишь кивает, изредка отвечая ей грудным голосом.              Вильма умиляется, наигранно прикрывая губы пальцами.       Восхитительно. Трепетные прикосновения кончиками пальцев по каждой струне расстроенной его души, бьющейся в сильном, крепком теле, готовом разорвать свежую рубашку. А она напротив него – маленькая, нежная, со слезящимися нежной юностью глазами, такая хрупкая и невесомая в этом своём платье…              Красавица и Чудовище.              У Джессики сводит лицо. Подташнивает.              — Ах, как же эта девочка беспечно любит его, — хлопает ресницами графиня, как только они делают несколько шагов обратно к двери, — а он… Ох, детка, Хьюз, — глаза её мечтательно закатываются, — с ним я бы…              — Почему Сагар не сможет дать убежище королям? — внезапно слетает с губ звуком на травинки, утягивая за собой беззаботную улыбку Вильмы. Джессика не хочет слышать ничего. Джессика вообще ничего не хочет.              Лёгкое недовольство невозможностью закончить свои, несомненно, гениальные соображения по поводу Адама, быстро улетучивается из чистых глаз.              — Всё просто, красотка, — девушка выгибается и лукаво начинает накручивать на палец локон волос, которые, в отличие от ангельско-невинного блонда Эммы, не раз подвергались пыткам. Джессика смотрит с лёгким пренебрежением.— если всё многочисленное ненасытное семейство обоснуется здесь, то тем, кто добывал свою золотую ложечку чуть дольше, чем с первым плачем, придётся делиться. А тебе нравится делиться?              Каблуки неудобно заламываются в мягкой почве. Джессика снимает туфли, под хмыканье Вильмы, и чуть морщится, когда ступни соприкасаются с прохладной зеленью. Она бросает взгляд на разросшийся кустарник, за которым всё ещё находится Адам, прогоняет прочь от себя его обеспокоенное лицо, разукрашенное одновременно злостью и отчаяньем. Другой, каждый чёртов день она видит другого человека, не похожего на предыдущего, но ни разу настоящего. Да что с ним не так              — Нет, — уверенное и громкое,— не люблю.