power is power

      Во всех коридорах погашен свет, близится полночь. Согнув одну ноги в колене, Джессика неподвижно лежит в воде, скользя пальчиками по кромке белоснежного фарфора, и ненасытно глотала сладковатый аромат, исходящий от воды. Она высыпала половину банки дивной соли с кокосовым маслом чтобы хоть как-то спрятаться в нём от вездесущих лилий, закрасться в мягкую детскую сказку, когда плескаться, размазывая ладошкой по кафелю пену, можно было хоть весь вечер, и в голове, кроме этих пузырьков, не трещало ничего.              Мигрень.              «Она врезалась в Леонарда в коридоре, тогда, днём, спешно вылетев из очередного потайного пути, указанного Вильмой, но тот уплыл мимо, даже не заметив её. Лицо этой античной статуи без намёка на изъян было твёрже гранита, не обременённое ни одной трещинкой, коими обзаводятся обычно древние мыслители.       Она пыталась найти Ричарда, как дурочка выведывая у каждого встречного о том, чем закончилась встреча с королём и знатью, но нашла только бледную тень Джулии, бездумно глядящую в окно:              — А, ты… — выплюнула девушка, поведя в её сторону лишь несколькими ресничками. — Думаю, кронпринц сегодня не горит желанием лезть в постель, даже с тобой.              Джессика и бровью не повела, списывая выходку на стресс. Джулия и вправду была не в себе: серые тени под глазами, пересохшие губы, судорожно зажимающий костяшку указательного пальца. От неё не слышались лилии, но терпкий мёд с прохладной клюквой, огонь и лёд в флаконе ониксовых глаз и сносящей стены элегантности каждого поворота головы.              — Мне нет дела до постели Его Высочества, — плоско отчеканила Джессика, — но есть до того, чем грозит его предложение в отношении других королей Сагару.              Тот едкий смешок, слетевший с винных губ, и сейчас отражался в белых стенах ванной комнаты.              Будущая королева Сагара скрестила руки на груди, собрав всё своё изящное презрение.       — Ты ему нравишься, Джессика. Наверное потому, что, в отличие остальных шлюх, — пальцы Джессики до хруста сжались в кулаки, — умеешь говорить и писать, но не переоценивай свою значимость, — Джулия перешла на шёпот, вынуждая Джессику сделать шаг вперёд, — ты не сможешь помочь Ричарду править, никто не сможет. И если анархисты не перестанут присылать во дворец угрозы…              — Анархисты? — слово не вписывалось в тяжёлые портьеры и рельефные стены, покрытые золотыми рамками тщеславия.              — Да, и поверь, если они не остановятся, то к концу года нам править будет нечем.              Джессика искала Ричарда, но нашла целую когорту проблем, тянущих его на дно».              В замерший часами у полуночной стрелки момент Джессика ищет спокойствие, нарушаемое внутри почти призрачными контурами девушки, обнимающей обессиленно-могучего мужчину, которому вся эта игра, по-видимому, давалась нелегко.              Наверное, такого, как Адам, удивительно интересно любить – это неожиданно озаряет её гудящую голову после того момента на задворках потайных лазеек. Он может быть смешным, раздражающим солнечным лучиком, слепящим до паутинки тонких морщинок у глаз – линий счастья; надёжным, окутав мягкой пеленой своего аромата и трепетно проводящим по волосам тяжёлой ладонью. Хьюз может быть безрассудным, диким, заботливым и нежным, но ей неизвестно и малой части того, как он способен сверкать в горизонте событий. Джессика представляет, с каким трепетом он целует ту девушку, крошечную, в сравнение с ним, но преисполненную очарования и плавности движений, мягкую, любящую, зарывающуюся пальчиками в его волосы, что, оказывается, отдают на солнце карамелью. Она чётко видит перед собой каждое их движение: от сплетения до дрожи кончиками пальцев, до того, как его пальцы жадно цепляются за её бедро, чувственно сжимая кожу, поглаживая нетерпеливо, гранича с потерей рассудка от любви губами на бархатной шее, в лучших традициях римской скульптуры…              Джессика жалобно всхлипывает. Вода стала слишком горячей, а воздух вылетает из лёгких. Она завидует Альме и её свободе. Она ненавидела Хьюза за его идеальное несовершенство, за то, как хладнокровно он мог заботиться и какой-то магией зацепиться за покрытые ссадинами стены храма её мыслей. Ненавидит так, что не слышит шагов за неплотно прикрытой в комнату дверью.              — Джессика, добрый вечер.              Запах пустоты ударил в ноздри. Плюх – и рука её скользит вниз с бортика, а собранные заколкой на затылке волосы рассыпаются.              — Даниель?              В свете одного-единственного светильника, полицейский выглядит особенно изнеможённым. На нём расстёгнутая на две верхние пуговицы идеально выглаженная рубашка, а на ней…              — Не стоит беспокоиться, — он поспешно качает головой, когда Джессика резко притягивает колени к груди, как-то пытаясь прикрыть наготу, — я пришёл к Вам не с таким подтекстом.              — А с каким же? — равнодушно отмечает она, незаметно смахнув слезинку и борясь с желанием собрать волосы.              — С тем, что могу прямо сейчас выставить Вас из страны и объявить международной преступницей, незаконно проникшей в частные владения Его Величества. Количество номеров, привязанных к госструктурам через липовые каналы на твоём телефоне, превышает допустимый ноль.              Всего несколько слов и боль в виске начала пульсировать сильнее. В полутьме глаза его почти не видны, но кубиком льда скользили по её лицу. Он наверняка привычен к страху, корёжащему красоту человеческих лиц, да, и тогда именно страх, подчинение, дрожь в коленях перед его силой были желаемыми источниками жизни для спокойствия, подкармливаемого гордыней. Тихий омут серых вод держал в себе чертей не меньше, чем Девятый Круг.              — Вот как, — Джессика почувствовала, как внутри загорается не паника, но раздражение, — неужели я не понравилась твоей подружке?               А как иначе могла она объяснить это странное посланничество? Вильма не выглядела, как девчонка на побегушках, значит имела те или иные мотивы следовать указаниям полицейского.       И тот дрогнул.              — Не играй с огнём, Джессика, — даже печаль его выглядит лишь неловким подобием, неумело вылепленным из серой глины невозмутимости.              — Правда? — та невинно закатывает глаза и озабоченно задаёт свой вопрос. — А ты не мелковат для неё? Кажется, Вильма любит мужчин поострее, или её либидо настолько неиссякаемое, что хватает и на парней пониже рангом…              Он раздражает её, раздражает пустотой на сером лице без румянца, блеклыми глазами и монотонной манерой разговора, утаптывающей любые искорки голосов и взглядов. Может потому их с Вильмой пути и пересеклись, ведь в ней было так много огня, что не делиться – вероятность сгореть заживо?              — Ты так хочешь умело вести игру, — ровно выдыхает он, не отрывая от неё взгляда, — но и понятия не имеешь, как. Кто-то всегда впереди…              — Дай угадаю, — девушка устало щурится и позволяет себе снова расслабиться, вытянув ноги вперёд, — ты?              — Всегда, — кивком он подтверждает до слёз смешную её теорию, чуть подаваясь вперёд, — ведь въезд на территорию Сагара американцам строго воспрещён, и сомневаюсь, что простая выпускница юридического станет тратить время и деньги на оформление гражданства Швейцарии, исправив данные о рождении во всех базах данных. Ты хороша, но не настолько.              Что?       Джессика закрывает глаза, отпуская тихий смешок с губ. Какой абсурд: она прекрасно помнит, как отдавала свои документы федералам, но отчего-то даже не удосужилась взглянуть туда после, обеспокоенная грядущим путешествием. Да и зачем, если кусок бумаги в кожаной обложке был ей знаком до тактильного уровня?       Швейцария… гениально! Но почему же они не стёрли из её речи расхлябанные гласные и быстрые предложения?       Это не её провал.              — Нечего сказать? — глухим стуком подошвы и пол звучит Даниель. — Ты не первая, и, думаю, знаешь об этом. Но первая, несомненно, кто не полез к нему в постель при первой возможности.              — И ты ценишь это? — пусть только попробовал бы отрицать, она сама прекрасно слышала каждую нотку его голоса, чуть мягче звучавшую слово за слово.              — И только поэтому я не расскажу о своём открытии ни принцу, ни Хьюзу, — он зачем-то делает особое ударение на последнем, заставив девушку вздрогнуть. У Даниеля неуютный взгляд.              — Твоя выгода? — она не верила.       — А твоя?              Тихий плеск воды – и вот она уже, развернувшись спиной, некрепко поднимается на ноги, держась одной рукой за бортик. Влажный воздух холодит кожу, обволакивая тело прохладной плёнкой, но Джессика быстро разрывает цепочку тончайших нитей, крепко завернувшись в мягкое полотенце. Кончики волос закрутились хорошенькими кольцами, как и маленького ребёнка, и раздражающе прилипли к спине. Даниель смотрит сквозь неё, и когда девушка резко поворачивается к нему, делая вдох для смелости, подскакивает на ноги и выпаливает живее обычного:              — Ты будешь выполнять всё, о чём попросит Ричард, будешь милой, интересующейся всем иностранкой, будешь болтать по душам с Леонардом. Младший клюнул на тебя и это стоит дорогого – он не так честен, как кажется…              — Говорит мне человек, залезший в мой телефон и десять минут пялившийся на меня в ванной… —отводит она глаза, но тот прозрачный мужчина вдруг обращается камнем со дна увядающей чести.              — Спроси у Адама, Джессика, — неужели он умеет говорить громче ветра, тяжёлым колоколом гробовой доски, — у Хьюза припасена история и не одна.               Интересно, хоть кто-то может в этом замке обойтись без упоминаний Адама?       Джессика постаралась остаться такой же прозрачной, пустой, перенимая позу мужчины.              — Ты ведь понимаешь, насколько эта ситуация…       — Абсурдна? Да. Я периодически натыкаюсь на хорошеньких американок с фальшивыми документами в покоях кронпринца. Не знаю, что он в вас находит, но, к сожалению, все, как одна, позже пытаются проникнуть в архивы, а то и залезают в кабинет короля. Прекрасная подготовка, но вот с мозгами, — он замялся, не пуская, видимо, с языка крепкое словцо, — проблема. Особенно удивила последняя: девчонка залезла в постель к самому королю, не приняв во внимание факт его частичного паралича.              Джессика улыбнулась уголками губ. И откуда они берут таких уток?              — У всех них была мотивация, наверное...              — И я знаю о твоей, — согласился он, — знаю о той девушке и знаю, кто и куда перевёз её.              Джессика напрягается. От холода начинают постукивать зубы, а кожа под ногтями предательски синеет – она ужасно волнуется.              — Как?       — Не думай, что, закрывшись от внешнего мира, этот самый мир закрывает двери перед тобой. Многие хотят дружить с деньгами, но кто-то так сильно хотел дружить с тобой, что пришлось разобраться с твоим братом.              Вакуум.       Её глаза ломит от того, как резко разомкнулись разнеженные веки, а воздух со всей силы рванул из лёгких, заставив шумно выдохнуть.              — Ты манипулировать мною вздумал? —шипит она.       — У меня это откровенно плохо получается, — его покачивание головой не вызывает доверия, — но хорошо выходит с компьютерами. Я могу взломать что угодно и найти информацию о ком угодно, стоит тебе только захотеть…              Кровь приливает к лицу и становится жутко. Джессика почувствовала, что душа её сейчас – нагая, побитая, выгнанная с позором из лиги высших – испарилась, оставив после себя лишь тонкий след веры.              — Ты шантажируешь меня, Даниель, шантажируешь…       — Но ты же веришь?              Из неплотно прикрытой створки покрытого белоснежными занавесками окна тянуло солоноватым ветром. Даниель приподнимает подбородок, щедро одаривая её сочувственным взглядом и откуда-то взял гибкость, плавность голоса, изменившись одними лишь нотками с ног до головы.              — Мне тебя жаль, Джессика. Ты, наверное, и сама не поняла, как согласилась приехать сюда… если тебя спрашивали.              — Спрашивали, — глухо отзывается она, не думая отрицать всё, что выдал мужчина.              — Хорошо, — удовлетворённый кивок и снова этот непроницаемый взгляд, — я не хочу тебе зла, но и отпустить просто так не могу. Повторюсь: ты понравилась Леонарду, а значит можешь помочь нам развеять сомнения или оправдать его в наших глазах…              — Наших? — потому что это звучало нелепо, но подозрительно.       — Я, Ричард, Адам… как минимум, это мы, как максимум – я не знаю. Здесь не любят трепаться публично.              Она задерживает на нём взгляд, всего несколько секунд, лишь бы не сказать что-то нелицеприятное о его странном визите, но предпочитает пройти к столешнице и шумно открыть баночку с пахнущим сладостями кремом».                     *** «И лишь благодаря таланту и знаниям всех тонкостей политической науки кронпринцем Ричардом, народ Сагара стал тем самым спасательным кругом, последним приютом классической монархии. Великодушно предоставив кров королям Бельгии и Испании, гонимым кознями радикально-демократической партии Европы, будущий король сумел, спустя более, чем сто лет, после трусливого предательства английскими монархами русского императора, доказать, что не только холодный расчёт и выгода имеют вес в политике, но о семья, и человечность, и честь…».              Строчки выходят неровными – чёрт бы побрал эту традицию писать чернилами, от которых теперь все пальцы запятнаны этой странной, грустной историей. Джессика ещё раз перечитывает написанное, борясь с желанием отмыть пергамент вместе со своими руками, и откладывает перо в сторону. Хрустит несколько шейных позвонков: она устала.              На экране вновь обретённого телефона половина пятого, ноль сообщений и звонков, полный заряд батареи и фотография Ниагарского водопада. Несколько дней назад, когда та странная особа по имени Вильма передала ей пакет, экран был ровно таким же подозрительно пустым. Джессика успела отправить несколько сообщений Меган, проверить новости, и снова потерять всякое самообладание, взамен получив несколько седых волос, ведь ни один номер, предоставленный Локком не работал, а значит её бросили.              Миллионы версий ехидно уступают место одна другой: они назначили настоящего, профессионального агента, а не недоучку, закинули её пушечным мясом без конкретных указаний, как затравку, пока кто-то тайно пересекал границу, или же кто-то здесь, в Хезуре, пристально наблюдает за ней, исключая необходимость связи по привычным каналам, но мысли всё чаще возвращались к Меган, которая не отвечала на сообщения и не брала трубку. Они подумали, что Джессика провалилась и решили… Нет, только не так! Только не мысли, бьющиеся о скалы рассудка, который она, кажется, скоро потеряет, как и чёткое представление о том, зачем она здесь.              Глубокий вдох. Тяжёлая половина пыльного тома падает на другую с глухим хлопком. Девушка надеется, что чернила успели подсохнуть.              Через два часа ей нужно быть облачённой в тёмно-кремовый флёр, украшенный вышивкой тонких цветов. Он будет плавно стекать по её телу прохладой вниз по плечам, чуть прикрыв предплечья дымкой, схватится крепкими узлами на талии, осколками упадёт в колотый лёд на подоле, что разольётся по бёдрам вниз, но не прикроет ничего, ни единого её изгиба, ни родинки, лишь обманывая своими ценными нитями неискушённый взгляд. Джессика видит, как будет сиять в приглушённом, наверняка, свете зала – сиять от стыда за собственную наготу и беспомощность в чужой игре.              

«Как прекрасно, что у нас в Вами уже есть общий друг. Порадуйте его сегодня ночью».

      

ЛдП.

      Через час волосы её обратятся плавным каскадом обрывистого берега, под которым будет мирно шуметь шёлк, а лицо избавится от воспоминаний о бессонной ночи. Через полтора часа она удивит наглую ухмылку на чувственных губах хозяина вечера, о котором уже и позабыла, прочувствует снова на себе тот взгляд, от которого хочется съёжиться на месте. Через два ей захочется удавиться.              Но сейчас она в очередной раз пытается дозвониться до Меган. Джессика нервничает, когда длинные гудки начинают уныло завывать в динамике, опирается головой о резные столбцы кровати и раздражённо ковыряет маленький порез на пальце – от листков бумаги, с которыми она снова закрылась, оказавшись изолированной от общества принцев, проводящих дни и ночи в компании советников и неожиданно быстро прибывших монархов. Эти угрюмые лица, преисполненные рассеянности, слоняются по коридорам замка, вечно что-то ищут и недобро глядят на неё, отчего-то не расплывающуюся в традиционном поклоне перед мелькавшими на всех экранах и заголовках особами, не умеющими, видимо, смотреть под ноги: слишком уж высоко вздёрнуты их королевские носы.       Гудки сменяются тонким недовольством автоответчика, не воодушевлённого беспокойством. Джессика кидает телефон в подушки, но попадает в деревянное изголовье. Стук – и мобильный гаснет, без шанса быть увековеченным в мраморе героем.              — Ублюдки, — глаза разъедает соль, но она злостно прикусывает губу и реанимирует телефон, кладя его в ящик с письмом мёртвой королевы.              В дверь требовательно стучат. Смахнув слабость с лица, Джессика сама открывает дверь, по пути поправляя поясок на лёгком кофейном платье, в котором, несмотря на воцарившуюся жару, ужасно холодно.              — Прежде, чем прогнать меня, дай просто поздороваться и извиниться.              Зелень травы и горячее солнце: на жемчужном поле его рубашки сохранились несколько мазков, чуть выше закатанных по привычке рукавов. Могучая тень Хьюза отнимает твёрдость в ногах и девушка, смиренно выдохнув, делает неловкий выпад в сторону, повиснув на ручке двери.              —Джесс, — он обеспокоенно хватает её под локоть, делая шаг в комнату, — присядь, ты уверена, что всё…              — Всё в порядке, — девушка вырывает руку, — просто устала.              Чуть напрягаются его мышцы: мужчина не даёт своим рукам наперекор словам снова дотронуться до неё, заботливо провести ладонями по плечам. Вместо этого, Адам рассеянно оглядывает комнату: скомканное на не застеленной кровати одеяло, чернильницу, задёрнутые наглухо шторы и бутылка воды, изнутри облепленная пузырьками.       Её это бесит.              — Ты хотел что-то? — она обнимает себя руками, раздражённо глядя исподлобья.              — Да, — Хьюз трясёт головой, оттаивая, — извиниться, как я и сказал.              — Тебе почти неделя понадобилась для того, чтобы осознать то, какой ты идиот, Хьюз?       Она старается шипами выбрасывать каждое слово так, чтобы слышать, как те скребут по его коже, оставляя на ней красные полосы, но внутри всё клокочет: то ли расплакаться, то ли наброситься на него и дать хорошую затрещину по побледневшему лицу.       Но он лишь улыбается.              — Да, ты права. Я такой дурак, что не замечаю очевидных вещей и только сейчас готов признать, что глупой идеей было запугивать тебя. Нужно было лишь попробовать найти другие пути убеждения.              — Например? — щурится она.              — Цветы, сладости, прогулки у моря…              — Или катания по ночному городу, да? — грустно усмехается она. — За кого ты принимаешь меня, Адам? За очередную претендентку на королевскую постель?              Несколько шагов – и расстояние между ними сокращается до нескольких несчастных сантиметров. Его насмешливо-заботливый взгляд заставляет её до сведённых мышц выпрямить спину.              — Мы давно разъяснили это, Джессика, и мой ответ – нет, к моему сожалению. И к твоему тоже.              Три, два, один…              Хлёсткий удар, затем второй, третий. Джессика не смотрит, куда бьёт – он выше, как минимум на полголовы, увереннее на полжизни, крепче – идеальная мишень для нескольких тумаков в широкую грудь, парочки ударов по содрогающемуся от нелепого смеха лицу и взгляд – туманный, расплывчатый, прямиком в его согревающие глаза. Она вдруг понимает, что ей нравится касаться его, даже так, резко, со всей злостью и страхом, что хранила с той дождливой ночи, нравится эта грубоватая рубашка, помявшаяся порядком под её напором, нравится то, как он не пытается прикрыть удовольствие от наблюдения за ней. Джессика глотает этот накалившийся между воздух, ладони уже жалобно постанывают, когда Адам перехватывает их своей и резко прижимает к своей груди. От мощных гулких ударов из самых недр его сердца грудная клетка легонько вибрирует, ток плавно проходит через кончики её пальцев и дальше, вверх по кипящим сосудам, жаром приливает к щекам, давит на слезящиеся глаза, а затем пронзает ей насквозь.               В следующую секунду Адам уже крепко прижимает девушку к себе.              — Тебе лучше? — шепчет он куда-то в макушку. Джессика чувствует, как его губы дугой изгибаются и чуть подрагивают, взрывая маленькие россыпи мурашек по спине, но не поддаётся, нехотя отталкивая его от себя.              — Будет ещё лучше, если ты сейчас заберёшься себя и вынесешь отсюда.              — Я хотел пригласить тебя на дегустацию вин. Вообще-то, — пожимает он плечами, — Ричард приглашает тебя. Я, ты, Ричард, пару испанцев, знающих толк в красном, много еды и вина…              — Спасибо, но воздержусь, — медленными шагами возвращаясь к массивному рабочему столу, — ваши царственные друзья не горят энтузиазмом общаться со мной.              — Ах, так тебе неуютно среди этих индюков? — следует он по пятам, хохоча в голос.              — Мне плевать на них. Плевать на всё и вся, — единственное, от чего ей действительно неуютно, так он того, как быстро он приближается, снова разгоняя отчего-то её сердце, — к тому же, у меня планы…              — Какие? — смех меркнет, а лицо мужчины перестаёт лучиться.              — Такие, о которых я не хочу говорить ни с тобой, ни с людьми в твоей голове, которых периодически пускаешь порулить.              Выкинув последние слова, Джессика демонстративно закидывает ногу на ногу и отворачивается к окну. Потому что он – непредсказуем больше, чем погода в горных цепях Тибета.              — Хорошо, — обдаёт он ветром, — раз ты так хочешь…       — Я не интересовалась твоим мнением, уж прости, Хьюз, — девушка гримасничает, — и надеюсь, что тот, с кем я сейчас разговариваю, не станет делать глупостей, а развернётся и пойдёт проводить время в компании интеллигенции.              Она говорит медленно, нарочито важничает и растягивает слова как можно ниже, но внутри задыхается: кажется, в каждый уголок её комнаты забился его запах, встал комом в её лёгких, впитался в волосы и сейчас единственный поддерживал в ней эту едкую наглость.              Он дышит: шумно, размеренно, а затем, молча развернувшись, негромко хлопает дверью.              Через три часа она сильно пожалеет, что забыла главное правило детства: не бери ничего из рук незнакомцев.