power is power

      Не стоит бояться положить лишнюю тряпку в чемодан, отправляясь в путешествие, будь то тонкий шерстяной платок, что нелепо, наверняка, будет смотреться в обжигающем индийском лете, или купальный костюм посреди лапландского царства хрустящего от восторга снега. Джессика же знает об этом не понаслышке, ведь именно такая малообдуманная вещица на дне большого серого чемодана сейчас прикрывает её нагое платье, которое она и не думает отрицать.       Во дворце пусто: кажется, все разом решили закрыться в своих комнатах, потушив канделябры лёгким дыханьем, нараспашку раскрыть окна и безуспешно попытаться спастись от навалившейся на город жары. Джессика плотнее затягивает пояс на старом пыльнике, купленном на одном из блошиных рынков лишь по причине необычного оттенка песочного стекла, и несмело спускается по лестнице. Ей душно, в большей степени от скребущего внутри страха, чем от лоснящейся по телу ткани.       «Если Лоренцо прознал, куда отправить наряд, значит и транспортом обеспечить должен», — беспечно думала она ещё там, перед зеркалом, закалывая длинные пряди дивными металлическими гребнями с резными тонкими розами чуть выше, открывая покрытое румянцем тёплого, почти летнего заката лицо. В душе Джессика надеялась при выходе столкнуться лицом к лицу со спёртым воздухом и привычным запахом лилий, надменно задравших головы на клумбе у резной арки, и с чистой совестью вернуться к себе: это была бы не её ошибка, но грубый прокол со стороны хозяина вечера, не догадавшегося предоставить чужестранке сопровождение, только Лоренцо оказался, по видимому, очень разборчив и опытен в таких вещах. В конце концов, он ведь не из низших, а значит подвергался дрессировке этикетом и правилами, и стоит ей сделать шаг за пределы раскалённых сумасшедшим полуднем стен, из чистой лилейной неги розового солнца, почти собравшего свои вещи для бегства, доносится вежливое:       —Bonasera, синьорина Джессика, — высокий, совсем юный парнишка с редким пушком на щеках задорно улыбается ей в глаза, приоткрывая дверцу до блеска начищенного авто. На нём жёлтая рубашка и щегольские брюки, закреплённые пёстрыми подтяжками, а добродушное его лицо как капельками с кисти усеяно веснушками, — Я Адриан, синьор Лоренцо приказал доставить Вас на торжество.       Он выглядит так забавно и безобидно, что отчего-то её смущают приказы.       — Приказал? — она смотрит недоверчиво. — Неужели он не знает о том, что общество давно искоренило бич рабства?       Юнец звонко смеётся, необычайно высоко задирая верхнюю губу так, что до уздечки обнажает неровные белые зубы. Он говорит точно так же, как и Лоренцо: гласные лениво тянутся, а каждое слово, словно отдельная строчка партитуры.       — В Ваших краях такого не встретишь, верно? — он жестом приглашает девушку в салон автомобиля, а когда она, неуверенно собрав подол платья, усаживается на скрипучую кожу, мягко закрывает дверь. Он быстро занимает место у руля, и машина плавно двигается в сторону крепостной стены, покидая монаршую резиденцию. — Мне нравится работать с синьором, пусть Вас не смущает то, как я говорю…       — Вы водитель? — интересуется она, не забывая следить за дорогой через тонированное стекло.       — Да, — он кивает ей в зеркало дальнего вида, — иногда выполняю мелкие поручения, помогаю быстро доставить что-то.       Тонировка стекла не даёт ей полностью насладиться тёплым свечением вечерних улочек, искажая отчего-то всё в мутную матовость искусственной картинки. Адриан клацаньем включает музыку – надрывный мужской голос врывается в салон на половине припева, крича о своей несчастной любви, утерянной годами ранее, но тут же переворачивает всё в некий фарс, с ухмылкой в богатом теноре рассказывая о том, как застал эту любовь в постели с другим. Джессика стучит пальцами по колену, отбивая совершенно отличающийся от этой тривиальной истории ритм.       — Как Вам Хезур? — припевает мальчишка в проигрыше, стреляя глазами в зеркало. Кажется, песня ему нравится.       — Очаровательно, — Джессика вежливо скалится и отворачивается к окну. Телефон в кармане пыльника вибрирует, отдавая в бедро: несколько сообщений от матери, наверное, или очередная рассылка о скидках в интернет-магазинах.       Он говорит что-то в ответ, смеясь своим же шуткам, но она не слушает. Тело напрягается с каждым пройденным автомобилем метром, и вот уже от величественных силуэтов старых построек не осталось ни следа, ренессанс сменяется пылью дороги, а затем гладким асфальтом, напитанный которым жар поднимается сквозь стальное днище и опаляет едким запахом битума. От волнения к горлу подкатывает тошнота, на лбу мигом проступает испарина и хочется выйти на ходу, ведь дорога никак не заканчивается ни через три, ни через пять, ни через десять минут, и только в тот момент, когда очередная низкопробная песенка затихает и тишина, протискиваясь меж звуков, занимает кресло в первом ряду, парнишка включает поворотники, чтобы с каменистой по обочинам дороги, расстелившейся в сухой степи, свернуть в рощицу, укрытую от любопытных небольшим пригорком.       Джессика незамедлительно открывает форточку и вдыхает свежий запах молодой листвы вперемешку со вздохнувшей от усталости сиренью. Темнота окончательно накрывает дорогу, но через несколько поворотов всё озаряется искусственными лампочками, несуразно выглядящими в кучерявых розовых ветках своими золотыми каплями. Ещё несколько десятков метров и разгорячённый двигатель замолкает, а Адриан открывает перед ней дверцу.        Первое, что заключает Джессика: дом огромен.       Белоснежный мрамор идеальных ионических колонн поддерживает антаблемент, на фризе которого живо высечен знакомый сюжет восхваления бога вина и распутства, подсвечиваемый утопленными в гранит широких ступеней светильниками – яркими, холодными. Она, выпрямившись во весь рост, не может достать взглядом конца этих мощных стен с горящими мёдом мягкого света гигантскими окнами, не может и примерно рассчитать, сколько внутри собрано людей, сотрясающих своими криками и смехом этот монумент, дань античному.       Второе: кажется, костюм её неполноценен.       Это вырисовывается из внезапного прикосновения плотных переплетений к её ладони: мальчишка с поклоном вкладывает в её руку кремовые кружева маленькой изящной полумаски.       — Синьор просил передать Вам перед…       — Просил? Уже не приказал? — потешается она, и видя лёгкий ступор на веснушчатом лице, покорно покрывает искрящиеся издёвкой глаза кружевом. Нити мягкие, почти невесомые, нежно ложатся на кожу и волшебным образом позволяют выпрямить спину.       Адриан довольно улыбается и жестом приглашает её по дорожке из жёлтого кирпича, учтиво принимает пальто, не смея взглянуть на её полунагое платье, а затем остаётся где-то там, за пределами игристого шампанского и аромата табака с ванилью, утонувшей в восточных пряностях и рахат-лукуме.       Третья вещь, которую замечает Джессика: не она одна облачена в иллюзию.       Толпы девушек в прозрачном шифоне виснут на шеях курчавых юношей с точёными профилями и оголёнными бронзовыми торсами. Их платья, кажется, ещё менее ощутимы, чем её наряд, лёгкими шлейфами кружатся в танце под задорную скрипку и флейту, оживлённые хмелем. Шаг, ещё несколько, и повсюду в высоких узких глиняных горшках вместе с людьми танцуют крепкие ховеи и растрёпанные фикусы. Она поднимает голову: по дорогому хрусталю мёд свечения стекает прямиком на свечи, каким-то чудом сохраняющие равновесие на многочисленных столиках, ломящихся от еды и напитков.       Какой-то юноша дерзко подхватывает её за талию так, что Джессика успевает оставить после себя лишь смешавшийся с чужим смехом вскрик, а затем цепляется за горячие плечи ногтями, стараясь не выскользнуть куда-то в сумасшедшем вихре очередного танцевального движения. Переплетения изумрудных ростков секвойи его маски оживляют большие зелёные глаза и смех его – глупый, с привкусом вина и фруктов – отчего-то срывает с неё волнение, призывая ноги избавиться от мягких туфель и рисовать на каменных плитах дикие узоры. Тонкие влажные губы напротив растягиваются в улыбке и вот они уже кружатся под руку рядом с другими парочками в центре этого огромного зала, приторно дышащего ей в лицо своей раскрепощённостью.       — Хэй, браво, — улюлюкает он высоким голосом, — прыгай выше, красавица, и мы долетим к солнцу…       Джессика прыгает. Металлические розы сменяются в её локонах самыми настоящими ирисам: белыми, сиреневыми, раскрывшими свои хорошенькие головки или уснувшими с закатом – кто-то водружает на её голову этот дивно пахнущий свежестью венок и уносит в очередной вираж под глухие звуки ударных, разбиваемые раз за разом флейтой.       Добродушно улыбающийся юноша с острым носом вручает ей в руки жестяную потёртую чашу и девушка не думая делает добрый глоток, чуть морщась после: вино слишком сладкое, слишком кислое, слишком ярко улыбается и забирает у неё такое нужно дыхание между очередной петлёй этого неясного танца и объятьями каких-то неземных нимф, говорящих на непонятном ей языке. Джессика теряется, но держит новых знакомых в фетровых масках за ладони, передвигаясь по кругу. Девушки заливисто смеются, забрасывая назад головы, наслаждаясь своей наготой и юностью.       — Потанцуй с нами, красавица! — манит её один из блондинов в цветастых шароварах, и она не противится. Захватив с собой чью-то тонкую руку и распутную улыбку, Джессика летит вместе с жизнью, дарованной ей очередным глотком вина, прямиком в поток музыки, льющейся совсем рядом. Непомерная тяжесть сброшена за порогом, ею полностью овладевает та бездыханная лёгкость, которую дети испытывают в нежном возрасте любви и принятия.       Она так долго не чувствовала себя свободной, что сейчас благодарит полумаску, которая не покажет её смущённого румянца, когда один из красавцев, чьи турмалиновые глаза покрыты россыпью серебристых блёсток, горячо впивается губами прямиком в бьющуюся от ритмов и лёгких кружащихся юбок жилку на её шее. Ей смешно, щекотно, и волна накатывает снизу вверх с ужасной скоростью, и вот уже эти сумасбродные губы стремительно овладевают её – трясущимися в смешке, всё ещё винными – и девушка принимает все их условия: обжигающую настойчивость на грани с нежностью, терпкий вкус медовухи, горячее дыхание. Незнакомец до исступления целует её, пока хватает кислорода, крепко сжимает её грудь, а затем так же резко отстраняется и смеётся:       — Ты слишком сильно пахнешь лилиями, малышка.       И снова вихрь, снова танец без правил босыми ногами по адским плитам.       Круг, второй, поток несёт её вокруг высоких колонн, обвитых тонкими гирляндами розовых цветов. Она не чувствует саму себя – парит в горячих телах воздушным змеем, извивается, впитывая аромат торжества, глоток за глотком смакует вино, переставшее казаться неправильным.       Она и не помнит, зачем пришла сюда, пока не попадает в знакомые своим пугающим зноем руки.       —Ciao, bella! Как Вы хороши сегодня!       На Лоренцо нет маски, но есть белая рубаха и холщовые штаны – слишком много для этого вечера. У Лоренцо такой же хищный и жадный взгляд, горячая смола которого то и дело стекает по ней сверху вниз. Она мигом приходит в себя, сбрасывая чужие ладони со своих плеч.       — Хороший вечер, — Джессика скрещивает руки, не чувствуя больше этой безрассудности, несущей на облаках мелодий, — жаль, что я не смогла Вас поприветствовать сразу…       — Нет, cara, — сияет он, — это моя ошибка, мой провал сегодня – не встретить такую дорогую гостью, — он смеряет её неуютным восхищением, а затем почти нежно разнимает её до судороги стиснутые руки, разводя их по швам и аккуратно поправляет волосы. — Как прекрасно сидит наряд, как прекрасны Вы, моя леди, — довольный, как кот, он подставляет ей локоть, отгоняя очередных танцевальных партнёров взглядом, — я обязан показать Вас принцу. Какой приятный сюрприз его ожидает! — мужчина хихикает и, не видя иного выхода, Джессика покорно цепляется за жилистое предплечье и неспешно идёт в ногу с Лоренцо.       Сквозь толпу всё горячее, пьянее, ваниль сменяется сладострастной туберозой, а Лоренцо тянет её к роскошной снежной лестнице. Нетронутый вакханалией танца камень холодит ступни, и девушка наступает особенно мягко, аккуратно, наслаждаясь каждой точкой соприкосновения, борясь с желанием припасть к ступеням всем телом.       Маленькие диванчики, расположившиеся посреди незамеченного ею ранее патио, заняты мужчинами и женщинами, плавно играющими в любовь. Она замечает лишь смеющиеся поцелуи и настойчивые руки, с лёгкостью рвущие прозрачные наряды, и теряет на секунду дыхание. Потому что это красиво – то, как с каждым движением загорелые тела всё глубже и глубже тонут друг в друге, и капельки пота на бронзе переливаются в свете хрусталём, пойманным чьими-то губами с округлой груди.       Она нервно сглатывает.       — Мой друг, у меня подарок.       Джессика лишь поворачивает голову влево, туда, откуда доносится громкий протяжный возглас Лоренцо и натыкается взглядом на группу мужчин разного возраста в таких же свободных светлых рубахах и лёгких штанах, потягивающих остатки янтарного солнца с талых ледников на дне стаканов. Один из них слишком знаком ей, как знаком и Лоренцо, оставившему её у столика с напитками и накинувшего уже руку на плечи принца.       — Ты и так щедр, Энцо, устраивая всё это великолепие для нас сегодня.       Леонарду идёт этот холодный румянец, сотворённый свежим ночным воздухом на впитавшей тепло, сотканное чужими телами в воздухе, коже. Длинные мраморные пальцы невесомо держат высокий стакан воды, опустошённый ровно наполовину, и его белоснежная улыбка, держащаяся, как ей кажется, на одном честном слове, становится мягче, когда она нагло ныряет в туман его глаз, стараясь разбудить грозовые тучи.       — Мой друг, — лукаво улыбается Лоренцо, чуть подталкивая молодого мужчину вперёд, — Вы уже знакомы с нашей прекрасной гостьей, верно?       И тот, не веря, подходит вплотную. Джессика задерживает дыхание, когда ткань его рубашки касается её груди, не видя преград в тонком шёлке. Чёртово вино, выпитое ранее,стоит ей в трясущихся коленок, неуместных с её дерзким взглядом прямиком в испуганного принца.       — Джессика?       Она вымученно кланяется.       — Ваше Высочество.       Внизу с гнусавой глуховатостью звучит тамбурин. Смех сменяется тяжёлыми вздохами и дом остывает. Медленно, ленно хаос оборачивается порядком стройных движений, видимых ею через плечо принца, вырисованного чёрным и белым на фоне талого золота.       — Спасибо, Энцо, — его мягкая улыбка успокаивает, — думаю, никто не смог бы преподнести подарка лучше.       Лоренцо доволен до неприличия и в следующий момент его спина исчезает в толпе жужжащего улья мужчин, не обративших на эту маленькую сценку, кажется, никакого внимания. Обнадёживает.       Леонард смущённо берёт её руку: прохладные подушечки еле касаются кожи,которая вот-вот зашипит от контраста, спускаясь к ладони и ободряюще сжимая её пальцы:       — Отойдём ненадолго? — шепчет он ей на ухо.       Джессика кивает, чувствуя, как усталость превращает её в тряпичную куклу, с особым лишением грации плетущуюся за Леонардом чуть дальше, под рассеянный свет кованых фонарей у оранжереи, скрытой за несколькими пролётами. Отсюда прекрасный вид: пульсом двигающиеся на первом этаже люди и открытое небо над головой. Последнее сегодня ясное, безоблачное, с россыпью мелких осколков дорогого хрусталя, тягучее и тёмное.       — Присядь, прошу, — он указывает на низкие тахты, покрытые узорчатыми восточными покрывалами, и когда девушка проваливается в затягивающий уют подушек, садится у её ног и мечтательно смотрит. — Я и представить не мог, что вы знакомы.       В отдалении от празднества Джессике не составляет труда расслышать его тихий спокойный голос. Голова начинает гудеть от резкого умиротворения в маленьком оазисе два на два метра, и она кладёт ладонь на лоб, удостоверяясь, что это, всё-таки, вино, а не температура.       — Мы познакомились ещё в самолёте. Вообще-то, я думала, — она морщит нос, мигом замёрзший от порыва ветерка, — что он – стюард, но…       — Но он этими стюардами руководит, — кивает Леонард. — Семья Лоренцо владеет единственной Сагарской авиакомпанией и все рейсы в нашем направлении совершаются только ими. Он любит производить такие… саботажи, — ей отчего-то не нравится горьковатая улыбка на его губах. — Знаешь, эти итальянцы думают, что деньги позволяют им делать всё, властвовать, указывать, но для правления в них нет ни капли шарма, понимания…       Мужчина замолкает, устремив свой взгляд на керамику ломаного стекла так, что она может смотреть на его чертовски правильный профиль, обретающий особую живость в полумраке.       — Он называет тебя другом, — выдавливает Джессика, превозмогая лёгкую тошноту.       — Не значит, что таковым является, — пожимает тот плечами.— И как ты согласилась на это место? На это платье? — он вдруг резко разворачивается и заботливо сжимает её запястья, покоящиеся на коленях. — Ты наверняка чувствуешь себя неуютно… Прости, Джессика, я попрошу, чтобы принесли другую одежду…       — Спокойно, — глуповато тянет она, качая головой — твой друг так старался тебе угодить, а ты…       — А я чувствую себя неправильно. Тебя не должно здесь быть, — его взгляд преисполнен лучших помыслов, но голос мелькает сталью, услышанную ею только раз, тогда, в зале, когда отрешённый от политики и её грязи принц поднял голову и стал стрелой, пролетая сквозь белый шум.       Джессика решает поиграть.       — То есть, ты не рад? — невинно хлопает она глазами. — Прости, я сейчас найду, как уехать отсюда…       — Нет, вовсе нет! — в панике его голос становится полу криком. — Я счастлив видеть тебя здесь, но, думаю, всё это кажется тебе немного… диким.       — Диким? — переспрашивает она, нагибаясь ближе. — Пьянка с последующим совокуплением у всех на глазах? Мне кажется, такая «дикость» в колледже происходила каждую субботу.       Джессика чувствует себя круглой дурочкой ровно до того момента, как Леонард начинает смеяться: легко, непринуждённо, невесомо выдыхая смешинки из недр лёгких.       — Это Бельтайн, Джессика. Старый праздник начала лета. Есть здесь те, кому по душе разрешённое распутство. Скоро, — он указывает куда-то в темноту, где, возможно, есть ещё одна лестница, — нас попросят во двор: будут жечь костры и веселиться. Да, это старомодно, но…       Зачем он так много говорит? Это всё больше похоже на чёртовы отговорки.       — И дресс-код, по-твоему, старомоден? Прости, но пару сотен лет назад за такое меня бы сожгли, — девушка подскакивает на ноги и крутится вокруг себя, заставляя прозрачную юбку чуть взмыть над её телом.       Он поднимается, нависая над нею всем своим лунным очарованием.       — Нет, это уже моя прихоть. Единственное, что я могу здесь изменить.       — Ваше Высочество, — Джессика коварно закусывает губу, чуть покачиваясь из стороны в сторону, — не знала, что Вы так… современны.       Леонард нерешителен. Она видит, как напрягается струнка на шее, лопаясь и позволяя ему в замедленной съёмке поднять руку, чтобы пульс с кончиков его пальцев прошёл через её скулы, строгую линию подбородка, открытые всем ветрам ключицы.       — Дело лишь в том, моя милая Джессика, — вкрадчиво, интимно, — что, по моему мнению, женское тело – самое драгоценное из произведений искусств. Прекрасное, неповторимое, по-своему идеальное, и скрывать всё это тяжёлой парчой… — он посмеивается, подняв глаза к небу, — нет, Джессика, это – преступление. Я хочу хотя бы здесь видеть правду.       Мутит. От низкой подушки его голоса, в которую хочется упасть, от едкой ванили, несомой ветром, от сирени, впивающейся в кожу войной с лилиями, плотно обосновавшимися в её голове. Джессика смутно помнит свой привычный запах: ландыши, апельсин и талый лёд. Кажется, лилия с ней уже целую вечность, не меньше.       — Принц-ценитель, значит, — послушный кивок и вот её пальцы ловко перескакивают на воротничок его рубашки, до мурашек невесомо проводя по прозрачной коже, натянутой на выступ. — Ну что, доволен видами?       Она жалеет о выпитом вине.       Принц, кажется, не жалеет ни слова на французском, не касаясь очерчивая контуры её сжатого в комок тела, низким шёпотом избавляясь от красок и условностей. От его ладоней идёт тепло, а по ней – мороз от внезапного желания.       Джессика замечает, как его непогожие глаза сменяются аспидными каплями по прозрачной глади: слишком глубокими, чтобы вовремя успеть зацепиться и не рухнуть губами к его губам.       Слишком много поцелуев этой ночью.       Он любит прикосновения – секунда за секундой это становится яснее июльского неба на побережье. Плавно проводя пальцами, он ловит каждое движение её бёдер, плеч, контур груди. Девушка удовлетворённо шипит, когда Леонард позвонок за позвонком доходит до поясницы, особо нежно рисуя свои метки пальцами сквозь ткань. Он улыбается, не переставая ласкать её губы, издевательски плавно, медленно, словно давний любовник, чуть жёстче сжимает пальцы на бёдрах, заставляя её шумно выдохнуть. Джессика пьяна каждым его действием, от того, как длинные пальцы путаются в её сбившихся танцем волосах, до того, как соприкасаются их бёдра натянутыми в возбуждении мраморными линиями, как плавно танцуют их губы, как бешено колотится её сердце, в разрез спокойному бегу в груди Леонарда. Он – кудесник, волшебник, мастер, наощупь знающий все точки и запятые, поставив которые так просто начать полёт.       Но война в её голове берёт верх.       — Постой, хватит, — нехотя она накрывает его горящие теплом губы, — я должна обижаться, а не целовать тебя.       — Прости?       — Ты со всем своим королевским высокомерием пролетел мимо меня после тех разборок в тронном зале, а потом скрывался где-то несколько недель, — сделать бы сотню шагов назад, но нет сил, — а сейчас снова выглядишь белым и пушистым. В чём подвох?       Он меняется в лице, заостряясь. Тягучая мечтательность сменяется углами и линиями мрамора, непластичного, неживого. Скупыми движениями мужчина поправляет рубашку.       — Тогда… — запинается, нащупывая слова в воздухе пальцами, — в тот момент всё висело на волоске и сорвалось, Джессика. К сожалению, в таких случаях во мне не остаётся самообладания.       — Мне всего лишь были нужны пояснения. Я чувствую себя редкой дурочкой в этих ваших дворцовых играх. Ричард хочет от меня что-то, но не утруждает себя тем, чтобы элементарно ввести меня в курс дела. — короткая тирада выходит слишком резкой, но она вовремя успевает осечься под его сочувствующим взглядом. — Почему ты так вспылил тогда?       — Потому что мне горько видеть то, как разрушают мой дом.       Всё её внутренне внезапно сжалось внутри. Ему действительно больно?       Джессика не решается произнести и звука, станцевать на стёклах разбитой ею стены идеальной выдержки Леонарда, чьи глаза чуть мутнеют. Неловкая тишина быстро заполняется улюлюканьем: кажется, процессия выходит за грани толстых стен.       — Джулия сказала, — робко решается она, — что, возможно, скоро всех ждёт что-то крайне… удручающее.       — Джулия? — поднимает он тёмную бровь. — Ах, да… Несмотря на наши недомолвки, не могу не признать, что эта женщина не безнадёжна и даже слишком хороша для моего братца. Хотя бы она видит последствия его геройства.       — Объясни мне суть, — дует прохладный ветерок, и она принимается растирать непокрытые плечи, надеясь согреться.       Леонард реагирует молниеносно: несколько шагов за пределы оранжереи, проходящий мимо официант и вот уже в его руках такая же, как его, рубашка. Джессика сомневается, прошло ли, от силы, две минуты с того момента, как она прикоснулась к себе. Ей неловко.       — Если не двигаться, здесь достаточно прохладно вечерами, — говорит он, помогая девушке продеть руки в длинные рукава. Ткань приятно пахнет сладкими яблоками, — дом предназначен только для летних встреч, мы редко выбираемся сюда весной.       — Мы? — пуговицы нехотя лезут в петли.       — Мы, — кивает Леонард, приглашая её присоединиться к нему в короткой прогулке вдоль мощных перил из розового мрамора, переливающегося глянцем, — те, кто доверят тебе маленький секрет нашей… «кухни».       — Польщена, — она хватается за протянутый локоть. Тошнота не отпускает.       — Видишь ли, милая Джессика, — начинает принц, утягивая её в противоположную от процессии внизу сторону, —Сагар держится не совсем на власти короля. Мы зависим, что не удивительно, от промышленников, бизнесменов, мелких предпринимателей. Их капиталы дают нам неплохие отчисления, думаю, ты понимаешь это, — и девушка кивает, связывая в голове нити, — но беда в том, что и королевскую семью приходится содержать именно им. Это не так тяжело, учитывая доход компаний, но, когда Ричард привёз сюда любимого испанского дядюшку, его падкую на драгоценности жену и дочерей, а со дня на день готовится принять бельгийское семейство… — он делает сконфуженное лицо, грустно качая головой. — Пойми, отец вот-вот откажется от престола, и тогда мой любимый братец будет волен в своих действиях даже больше, чем сейчас. Отца забавляет это, отцу нравится наблюдать за этим… спектаклем. Мы – я и те, кто строят эту страну независимой, сильной и абсолютно непохожей на остальные – собираемся выказать вотум недоверия отцу и кронпринцу.       В горле пересыхает.       Глухие басы растягивают коробку головы изнутри, крепко склеивая факты и мысли. Подозрения Ричарда – не бред, а реальная угроза, нависшая над всей семьёй в маске благих намерений.       Девушка снимает свою полумаску и кладёт ей на широкую мраморную полоску. Они вышли к широкому балкону, с которого видны те самые костры и люди, в экстазе решающие пересечь планету пламени. Чувствуя рядом тепло плеча Леонарда, она не отрывает глаз от стремительно взмывающих над дикими языками безумцев, чьи босые ноги игриво пытается щёлкнуть за дерзость пламя. Каждый из них сияет, каждый счастлив одним моментом, забыв о пространстве и времени, впитывая пахнущий сиренью и дымом воздух широкой поляны, словно валом укрытой старыми деревьями.       — И кто будет править? Ты?— но он предсказуемо игнорирует.       — Ты не кажешься радостной, услышав ответ на свой вопрос, правда? — смеясь принц убирает её волосы назад с каким-то наслаждением, не скрывая любования.       — Просто это достаточно странно и радикально, но…       — Прости, конечно, конечно, для тебя всё это дико, — он прикладывает руку ко лбу, — и, признаться, я сам не до конца понимаю происходящее, но из-за последних решений Ричарда и отца наши компании лишились многих контрактов, обзавелись запретами и врагами. Наши драгоценные родственники оставили после себя какие-то преимущественно тёмные делишки, но Ричард грудью стоит на их защиту и отказывается выдавать пострадавшим. Я люблю свою семью, Джессика, — он заглядывает ей в лицо, суматошно скользя по нему глазами, — но моя страна – то, за что мы все должны отвечать. Нельзя жертвовать интересами тысяч во благо амбиций одного.       И он прав. Тысячу и один раз прав, и в правоте своей – глубокой, безоговорочной, альтруистичной – становится ужасно похож на брата. Только вот почему каждое услышанное слово кажется страшной ошибкой?       — Ты только что рассказал, что собираешься совершить переворот с кучкой богатеньких аристократов, — она подводит красную линию под их разговором, — и не боишься, что я могу рассказать о твоих планах кронпринцу. Почему?       Его улыбка чиста, спокойна, величественна.       — Он надоел тебе, я знаю, даже за такой короткий срок люди, как Ричард, способны показать всю свою суть. Ты ведь сама понимаешь, к чему ведёт этот героизм, ты не в восторге от своего заточения, от компании королевской свиты, которую обязана развлекать, от его назойливости. Я прав? — и, не дожидаясь ответа, продолжает. — Я доверяю тебе, Джессика, и делаю это со спокойной душой. К тому же, мои друзья тепло относятся к возможному сотрудничеству со Штатами, а значит нам нужен будет знающий, грамотный друг, чтобы выстроить новые отношения, стерев прежние недомолвки.       Что ты несёшь?       Люди снова танцуют. Кто-то уже отправился на лоно природы, устроившись под раскидистыми ветвями: выплывшая Луна скользит по глади их влажных тел, переплетающихся большими змеями, не внимая ритму танца. Без слов всё намного проще.       — Я порчу момент, но, прости, — ещё слово и она провалится, — где здесь уборная?       Тошнота достигает своего пика, и она уже плохо слышит мягкие трели голоса принца, слепо следуя за его голосом несколько лестниц и дверей.       — Мне нужно обсудить кое-что, встретимся чуть позже наверху, хорошо? — Джессика кивает, выдавливая улыбку, и думает уже закрыть дверь, но Леонард берёт её за руку и смущённо произносит. — Прости, если был слишком настойчив сегодня, моя леди. Бельтайн многих сводит с ума и сегодня я не остался в стороне.       Девушка наклоняет голову, насмешливо глядя на него.       — Всё в порядке, Ваше Высочество. Мне любопытно постигать новые культуры.       Хлопок дверью, удаляющиеся шаги и Джессика чувствует, как рвётся наружу то странное сладкое вино, хмельной поцелуй и спокойные рассуждения принца, готовящегося вонзить нож в спину собственному отцу и брату.       Она падает на колени, трясущимися ладонями хватаясь за белый фарфор и дрожит до тех пор, пока желудок не становится совершенно пустым. Несколько минут, зеркало, в котором она выглядит слишком дёшево и даже жалко в рубахе поверх откровенного платья и писк в голове.       Увядшие цветы из волос летят в мусорный бак. Девушка полощет рот, находит на полках высокого пластикового стеллажа точно такие же штаны и рубахи, найденным гребнем пробегается по волосам и садится на пол.       Итак, она должна рассказать всё Ричарду. Только как выбраться отсюда?       В ванной комнате с гладкими черничными стенами ей хочется провести остаток ночи с закрытыми глазами, вот так, облокотившись на тумбу раковины, будто и не было пролитых слов, вздохов и прикосновений, от которых теперь снова тошно. Леонард казался ей человеком непременно особенным, далёким от грязи политики и сплетен, но сейчас его издевательски-спокойная улыбка всплывает перед ней каждые пять секунд, вызывая желание бить себя по голове за потерю бдительности.       Платье остаётся аккуратно свёрнутым куском ткани на полу. Мужская одежда сидит на ней слишком дерзко, но так удобно, что несмотря на разбитое состояние, она решительно поднимается на ноги и проскальзывает в коридор.       Ориентируясь на шум, Джессика быстро находит лестницу, по которой Лоренцо привёл её к Леонарду. Дом пуст, лишь несколько парочек всё ещё остаётся внутри на полу, креслах, заигравшись в свою дикую любовь. Им всё равно на её бесшумные шаги, ей – на стоны, то и дело раздающиеся до самого выхода.       Девушка не успевает понять своего счастья, не встретив ни одного охранника или мужчины , как ноги приносят её к подъездной дорожке и как её пыльник оказывается во всё ещё дрожащих руках. Кажется, она нашла его на полу у гардеробной, скрытой простоватой для такого масштаба дверью, но это – ненужная мелочь. Ей так тепло от одного запаха городского дождя, всё ещё запечатанного в нитях этой вещи, что колющие босые ноги камни перестают быть проблемой. Интересно, насколько хватит её ног, если шоссе примерно минутах в пятнадцати, учитывая скорость её…       Бам!       Ноги врастают в камень, когда в кустах загорается ближний свет фар. Паника. Шаг назад – кривой, прямиком на острый край, тотчас же оставивший на пятке глубокий порез. А была ли она вольна уйти или обязана остаться? Просить разрешения, машину, несколько сопровождающих, быть может? Наверное, она выглядит сейчас ужасно трусливо и нелепо, пытаясь отчего-то сбежать втайне, но как же не хочется снова сталкиваться с Леонардом или, тем более, Лоренцо, которые убедят её остаться, перепачкав себя в грязи разговоров. Тёплое и влажное защипало до обжигающего хрусталя в уголках, и от усталости и беспомощности так хочется закрыть глаза и уснуть, но судьба преподносит ей настоящий подарок: высокий, темноволосый, в отороченной мехом куртке.       У неё в груди что-то радостно разрывается, растекается по лёгким и лезет в непозволительную улыбку, когда он нагло говорит:       — Ты думаешь, я бы отпустил тебя куда-то без присмотра в том платье?       Бесит.       Не будь сейчас над головой разлитая чернильница, а в самой голове – кавардак, она бы не поленилась снова высказать ему всё, что думает об этой опеке, о его положении и девушке, которую он бессовестно дурит, но ведь это всегда успеется.       Она не может прочитать смесь его утомлённости и раздражения, скрытую трепетной заботой, как не может и на капельку удивиться ему и его появлению. Физически, морально, всё ещё чувствуя дрожь в коленях девушка подходит почти вплотную, не веря будто, что тот – настоящий. Она просто жалобными льдами шумно выдыхает:       — Отвези меня во дворец.       Неизменно тёплый терпкий запах его тела расслабляет мышцы. Он здесь, ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, и Джессика должна поблагодарить его хотя бы за отсутствие лилий в шлейфе.       — Сейчас, только приму твои извинения за вчерашнее, позавчерашнее, за претензии две недели назад и… —мужчина перечисляет всё это слишком деловито, наигранно, борясь с улыбкой. Только она не в настроении шутить.       — Заткнись, Хьюз. Ты перепугал меня до смерти уже второй раз, а это дорогого стоит.       Адам молча глазеет на неё.       Когда ремни безопасности пристёгнуты, Джессика чувствует себя самой защищённой в мире женщиной. Когда Адам плавно давит педаль газа, её начинает клонить в сон.       —Предупреждая твои вопросы: я проследил за тобой и тем рыжим мальцом от самого замка, если тебе интересно, как я нашёл это место. — он начинает без приглашений, чувствуя, что на подобные сил уже не осталось. — Кто-то рассказывал мне о летнем домике Да Понте, но ни разу не упомянул о том, что он служит пристанищем средневекового разврата.       — Думаю, если бы упомянули, — она перекатывается на бок, глядя на него из-под опущенных ресниц, — ты бы туда переехал.       Адам легко щёлкает её по носу, не отрывая глаз от дороги. Джессика игнорирует привычную для себя оборонительную реакцию и спускает ему это с рук: пусть наслаждается. Кажется, он сегодня – последний герой.       Они въезжают в тень рощи, скрывающей это местечко. Приходится переключить свет и смотреть внимательнее.       — Ты напугана чем-то, Джесс?— на арену выходит тот Адам – взрослый, серьёзный, преданный до чёртиков, каким его, наверняка, мало кто знает.       — Я устала, — увиливает она, — давай поговорим где-то подальше отсюда.       — Вымотанная ты мне нравишься куда больше, признаю. Планируешь разговоры, не колотишь меня по голове, и вообще, выглядишь безобидно.       — Я тоже очень рада видеть тебя.       Её поражает собственная искренность.       Вспышкой по его лицу скользит что-то светлое. Теплеет.       — Понравился праздник? И вообще, как тебя занесло сюда? Я уже думал, что придётся ждать до самого…       Клац! Что-то цепляется за дверцу.       Клац! Клац!       Ещё раз дробью скользит по глянцевому корпусу машины.       Следующий звук разбивает на осколки её боковое зеркало. Джессика вскрикивает, когда Адам резко вдавливает педаль газа в пол.       — Под сиденье. Быстро.       Она не спорит: утыкается лбом в колени, но краем глаза замечает шевеление в зеркале заднего вида. На узкой лесной дороге сразу два автомобиля трутся раскалённым железом друг о друга. Из окон то и дело вылетают вспышки.       —Джесс, ты что-то украла? — сквозь шум кричит Адам.       — Что?.. Нет! — возмущается она, поднимая голову.       — Тогда какого чёрта по нам стреляют?       Её трясёт. Неужели Леонард пожалел о том, что рассказал ей сегодня? Как она могла так проколоться, зачем вообще этот упёртый дурак приехал сюда!       Ей не разглядеть лиц, усевшись на корточки на полу, но она видит белизну рубашек: таких же, что сейчас на ней. Фары слепят, а Хьюз мощной рукой сгребает её любопытство и тянет осесть вниз:       — Не глупи, Джессика, ты сейчас без носа останешься.       Гравий шелестит под колёсами и чем дальше уходит стрелка спидометра, тем сильнее камни, выбивающиеся из-под шин, стучат по преследователям. Адам резко выкручивает руль, пытаясь обойти очередную кочку – они давно свернули с дороги, пытаясь пробраться сквозь деревья – когда со звоном битое стекло его окна вваливается в салон.       — Чёрт! — Джессика принимается стряхивать с себя и с него мелкие осколки и замирает. — Адам, у тебя кровь.       — Царапина, — он отмахивается, трясёт головой и нервно оглядывается. Мотор оглушительно ревёт, клокочет под капотом, извещая о своей панике.       — Это не порез, Хьюз. Ты что-то словил, — Джессика возвращается на сиденье, несмотря на его протест, и хватается руками за руль, — не будь дураком, посмотри!       Адам резко проводит ладонью вниз по шее к плечу и недоумённо смотрит.       Запах соли и железа разъедает лёгкие.