13. Open my eyes
24 мая 2020 г., 18:18
Чаек не слышно, но они подлетают непозволительно близко к окнам, до треска натягивают крылья, пикируя с высоты, и, чуть касаясь кончиками перьев, на тонкие полоски разрезают успокоившуюся гладь. Сегодня облачно, душно, и ноги сами несут к ступенькам за толстой стеклянной дверью, выходящим прямо в лазурную соль моря. Вода ласкает, коварно щекочет ступни, примёрзшие осколками к отполированному красноватому камню, пока пробирающееся отчаянно солнце разрывает серый хлопок облаков мощным кинжалом, ослепляя маленьким глотками впитывающую кофе Джессику.
Это уже третья чашка,но, как и предыдущие попытки, она не несёт в себе никакого смысла. Девушка чувствует себя отвратительно, одновременно борясь с сонливостью, ломотой во всём теле и дрожащими отчего-то пальцами. Её лицо ужасно отекло от солёной ночи, и ветерок, будто чувствуя свою необходимость, ласково принимается отгонять все ночные кошмары с кожи, раздувает не по плечу накинутую футболку до мелкой россыпи мурашек, подгоняет волны всё больше так, что её ступни скрываются в искрящемся одеяле пены.
Хочется врасти в камень, не оглядываться, заледенеть, а после сиять влагой бриза на солнце, не иметь никаких нужд, кроме моря и его любви, не иметь никаких обязанностей, кроме существования в идеальной картинке с сувенирной открытки. Не возвращаться в дом, закрывая на два поворота дверь, не ставить полупустую чашку на стол и не видеть печали в потухших глазах, из искристого янтаря превратившихся в темноту.
— Ты ужасно выглядишь, Адам.
Его лицо больнично-серого цвета стянуто одной мышцей крепко, до треска, скованно этой бесконечной мукой боли физической и боли ожидания. Хьюз медленно шевелится, поправляет надетую на понурые плечи рубашку, проводит по волосам правой ладонью, безвольно оставив на смятом одеяле левую. Джессика, оставляя влажные следы ступней на деревянном полу, быстрым шагом подходит к нему, мягко опускается рядом и принимается застёгивать пуговицы.
— Ох и измотала ты меня… — он отшучивается, не поднимая уголков губ, и это, наверное, тот самый тревожный звоночек того, что всё вышло из-под контроля.
— Ричард не берёт трубку? — последняя вставлена в петлю, позволяя воротничку остаться открытым. Джессика поправляет ткань без единой складки, щурясь невольно от белизны, и оставляет свои ладони на его плечах, там, где лежит впадинкой неумолимый пульс.
— Никто не берёт, — холодно констатирует мужчина, морщась от боли, когда, внезапно, подрывается на ноги, но почти теряет равновесие и наваливается на девушку, синхронно поднявшуюся за ним.
Джессика впивается в его корпус руками, заставляя окаменеть собственные мышцы, и понимает неожиданно для себя всю тяжесть его переживаний, весь груз непривычной для летящего всегда вперёд Адама беспомощности, физическую боль и слабость, несвойственную крепкому молодому телу мужчины, измученному, но изо всех сил старающемуся вытянуться струной самого высокого аккорда. И это заставляет её волноваться.
Не говоря ни слова, девушка приподнимается на носочки и прикасается губами к его виску, вспоминая о крохах тепла, всё ещё скрывающихся внутри неё. Молчание говорит больше, плавные движения её ладоней по его застывшему лицу оглушительно кричат её переживаниями, её болью, её откуда-то появившейся нежностью, разливающейся через пальцы, согревающей, успокаивающей. Волны всё ещё мирно шуршат за стеклом, чаек больше не слышно – только спокойное дыхание, такое горячее для светлых стен прохладным утром, плавно перетекающим в полдень, и привычно сильная рука, таким же нежным движением не оставившая между ними расстояния. Джессика пытается отогнать от себя надвигающуюся эйфорию молчаливой близости, чувство полнейшего покоя от одного только аромата его кожи и ритма, пускающего волны по груди, когда слышит тихое, прямиком в копну спутанных волос:
— Спасибо, — и кончики её ушей радостно вспыхивают, — я, кажется, расклеиваюсь.
— Все имеют право на слабость, Хьюз, — тихо вторит ему девушка, чуть отстраняясь, в надежде увидеть в его глазах прежние искорки ясного пламени, — это лишь подтверждает то, что ты – человек.
И человека в нём было больше, чем друга принца, начальника гвардии, ловеласа, балагура и рыцаря вместе взятых.
Они смотрят друг на друга несколько секунд, прежде, чем Джессика получает поцелуй в полуулыбке с хитринкой: тепло, легко, ненавязчиво, но достаточно, чтобы чуть сломить её стойку, подкосив колени и сжав лёгкие так, что от этого чувства бездыханной лёгкости хочется смеяться, а затем плакать, не понимая, как вести себя, выбравшись из этого невидимого другим клочка побережья. Его губы так же заботливы, как сам Хьюз, так же, как и он, невероятно теплы. Напряжение проходит, уступая место заботливым касаниям кончиками пальцев вверх по её позвоночнику, и мужчина недовольно отстраняется, не спеша, впрочем, отпускать её от себя.
— Это провал, Джесс, — она чувствует, как он покачивает головой, — и человеческие качества этого не окупают. Я должен был предугадать такой поворот событий, должен был быть внимательнее…
— Твоя задача, — перебивает она, нехотя делая шаг назад, — охранять принца, разве не так? И Ричард, как я понимаю, здоров, если только рука не отсохла посылать одно за одним сообщения, а потом игнорировать все попытки достучаться до него по телефону. Не бери на себя все грехи, Адам, ты сам чуть не отправился на тот свет, но сомневаюсь, что хоть кто-то принесёт за это извинения.
Она не ждёт ответа, спокойно выскальзывает к столику и даёт ему ещё одну таблетку обезболивающего. Мужчина кивком благодарит, глядя куда-то в себя, и быстро запивает пилюлю водой, попутно сжимая и разжимая травмированную руку и перекошенным болью лицом.
Из дома они выходят молча, медленно, держась друг к другу максимально близко в страхе распасться. Они оба понимают, что Адам потерял достаточно много крови, и что, несмотря на старания, забыть об этом, как о царапине мягкой кошачьей лапкой, вряд ли получится.
— Ты уверен, что сможешь вести машину? — она ещё раз осматривает повязку, стараясь не думать лишний раз о совершенно не подходящем ему сером цвете лица.
— Да, — мужчина кивает, грустно оглядывая машину. На идеально лаково-чёрном броскими штрихами написаны все дороги, бездорожья, путники. Свинцовые капли, проплывавшие мимоходом, составили живописную карту боевых действий из звёзд пунктов «А» и «Б», что, в конце концов, оставили россыпь битого стекла на сиденье и широких порогах высокого авто. — Этот королевский ублюдок должен мне, как минимум, ремонт машины.
— А максимум?
— Максимум – влететь в стену головой и больше никогда не попадаться на глаза. Но на такую роскошь я и не рассчитываю.
Она сдержанно улыбается.
***
Лента дорожного полотна перекатывается по небольшим прbгоркам горной рекой. Из-за разбитого окна приходится выдерживать среднюю скорость, чтобы Адама не снесло с кресла, и молчать, ведь в потоке воздуха не слышно ровным счётом ничего. Когда перед ними, сияя на полуденном солнце, показываются башенки города, Джессика, отрывисто поглядывавшая на мужчину весь долгий путь, решается заговорить. — Почему ты живёшь так далеко от замка? — ноты более высокие, громкие, пиками расщепляют плотный поток прохладного воздуха. — Живу – громко сказано, — он поправляет чудом уцелевшие «авиаторы» на носу, — наведываюсь раз в неделю, чтобы отдохнуть. В глазах рябит от этого золота и богатства. На лице Джессики появляется понимающая ухмылка. Золотая клетка слишком хороша, чтобы нравиться всем. — Кажется, в душе ты – отшельник. — А ты верно меня прочитала, — теперь ухмыляется он, откидываясь на подголовник, — отшельник, варвар, дикарь. Я не люблю уезжать оттуда, но сегодня невзлюбил это ещё больше. Хватает только одного его взгляда, чтобы внутри вспыхнуло противоречие желания чувствовать его на себе до конца дней или бежать, не давая шанса собственным чувствам окончательно проснуться и поглотить всё рациональное, холодное, строгое в угоду нежным улыбкам и поцелуям, уверяющим без опаски доверять. Шум просачивается сквозь целые стёкла и металл, стоит им въехать в город. Джессика ловит себя на мысли, насколько трогательными выглядят эти старомодные улочки с несуетливо проходящими обитателями, обласканные скупым сегодня солнцем дома и магазинчики. С теплом в груди от созерцания кукольного городка приходит скребущая тоска: девушка скучает по суете, машинам, небоскрёбам и горьковатому дождю Нью-Йорка, по его бунтарству и вывескам на каждом шагу, запаху кофе, булочек с корицей и хот-догов. Хезур так похож на королевский двор с прямой осанкой и аристократическим безразличием, вываливающимся вперёд с особой гордостью, особой красотой – классической, неподдающейся критике, отчего-то забытой, перейдя из ранга были в сказку. В Нью-Йорке ты можешь быть королём, шутом, виноделом или бедняком ровно тогда, когда пожелаешь, менять маски, платья, хохотать, глядя как подмигивающие светофоры насмехаются над застопорившимися железными муравьями… Они без видимых проблем и любопытных глаз добираются до крепостной стены, когда понимают, что здесь вряд ли когда-то было так людно. Вспышки камер занимают сегодня небесное светило, тут и там подавая сигнал непередаваемого любопытства жадных до строчек и ситуаций людей, готовых, кажется, подорвать ворота, ведущие на территорию королевской обители. Машины, люди, крики… Голова становится свинцовой, а Хьюз давит по тормозам. — Дерьмо, — рычит мужчина, — откуда они только взялись. — Кажется, у кого-то слишком хорошо с каналами информации, — девушка плотно кутается в найденный на заднем сиденье пыльник, не помня вовсе, когда бросила его туда. — Заедем с заднего двора, — он включает поворотники и сдаёт назад, но тут же замирает, щурясь, вглядываясь. В небольшом оконце, вырубленном в каменной стене, маячит глубоко обеспокоенное лицо Даниеля. — Наша остановка. Они быстро выпрыгивают из авто, настолько быстро, насколько позволяет всё ещё слабое состояние Адама, и несутся к приоткрытой щёлке двери в монолитной стене, появившейся, будто по мановению волшебной палочки ошарашенного их видом Даниеля. — Что с вами… — он закрывает дверь за Джессикой на замок, убедившись, что все трое остались незамеченными, и тут же ведёт их в ярко освещённый коридор, полный разговоров, угрюмых взглядов и висящих в кобурах пистолетов. Гладкие стены разбавленного молоком ультрамарина нелепо сочетаются с внешним убранством старого оборонительного рубежа, о почему-то нравятся ей этой нелепостью. — Думаю, расскажу всё в красках, когда ты, засранец, научишься отвечать на телефон и… — Адам вскипает, двигается слишком быстро вслед за Даниелем, краснеет и задыхается в кашле. — Испанского кузена принца, не так давно, как вы помните, сложившего с себя корону, отравили на ночной дегустации. Как тебе такое? Звук скрипящей о пол подошвы, желающей затормозить разогнавшееся, разгоревшееся в сторону маленького закоулка под каменной лестницей тело. Хьюз хватается больной рукой за стену, а Джессика, плывшая за ним тенью, врезается в мощную спину чувствуя, как с плеч мужчины падает что-то невидимое, но невероятно тяжёлое. — Король Генри жив? — Джессика чувствует его ладонь, внезапно появившуюся на её запястье, безмолвно справляющуюся о её состоянии. Девушка перехватывает его пальцы своими, крепко сжимая и тревожно улыбаясь. — Да, — выдыхает Даниель, удивлённо косясь на их крошечный жест поддержки, — жив, но ему предстоит дать столько показаний и вытерпеть столько нападок журналистов, что, боюсь, это его состояние продлится не долго. Король Хуан и Генри распили бутылку красного во время дегустации, которую кое-кто пропустил. В реестре, до прошлой ночи, её не было. — Кто-то подкинул отравленное вино? — Джессика делает шаг вперёд и скрещивает руки на груди. — Да. — кивает в ответ Даниель. — Яд – унылое женское оружие, как повелось считать, и если в прошлый раз, когда нашего короля удалось спасти, ни у кого не было ни единого подозрения, вчера в замке не досчитались одной гостьи, — мужчина резко переводит на неё свои блеклые глаза, старательно изучая, — и даже, если я слабо верю в эту теорию, наши дорогие аристократические друзья при Виктории уже готовы подвергнуть тебя самосуду… — Зачем мне это? — она вскрикивает в удивлении, а Даниель принимается загибать пальцы: — Ты – американка, наверняка демократ, нелюбитель традиционных устоев, король часто рассказывал о твоём недовольстве при назначении биографом, а добрая часть двора считает, что ты спишь сразу с обоими принцами, чтобы стать королевой… — Что за бред? — она задыхается от возмущения, не понимая, что из перечисленного бьёт сильнее. — Она была со мной, — Хьюз звучит угрожающе низко, зверем меняясь на глазах, глядя волком на Даниеля, уже натянувшего на безразличное к миру лицо усмешку. — Я вижу, Адам, — посмеивается он, — я всё вижу. Но ты прекрасно знаешь, что кто-то предпочитает играть вслепую. Адреналин в крови стремительно подскакивает, бьётся о планки, разбивая полные глиняные кувшины спокойного моря, разливая внутри возмущение, раздражительность, злость, повышая её голос низкое температурой и ледяным взглядом. Девушка выступает вперёд, намереваясь взорваться. — В таком случае, мне есть что рассказать о младшем наследнике, Даниель. Есть, что показать – у меня много отметин, у Адама – ещё больше. Не знаю, как у вас здесь работает правосудие, но я могу запросить помощь в посольстве… — Не можешь, — он издевательски холодно качает головой, грустно насмехаясь над ней, переходя на шёпот медленно, ленно, — ты всё сама прекрасно знаешь, Джессика. Знаешь, какой трагедией оборачивается этот фарс. Нижняя губа сводится предательским тремором. Джессика чувствует, как бьётся головой о невидимую стену вековых традиций, правил, заговоров, регламентов, прочих неписанных законов средневековых джунглей, идущих в разрез с моралью и рациональностью, и она здесь – сбитая на бок пешка, что катится по доске под ногами других фигур, бесправная, серая, кричащая в пустоту закупоренной бутылки. Злые, колючие слёзы жгут веки, растягивают в голове жалкий вакуум, сужающийся под скрытным взглядом Даниеля. — Может, — хрипит она, — вам нужна ещё одна смерть? Тело, тёплое, рядом с которым вы поймаете Леонарда? Нужно было дать ему убить кого-то из нас, Даниель? — голос взмывает по ступеням до режущих частот, и она не чувствует, как Адам хватает её за плечо, прижимая к себе. — Скажи, Даниель, может, стоило бросить Адама, или выйти самой, навстречу ему? Или остаться, чтобы меня отымели и бросили в лесу? Этого ты хотел? Проходящие мимо синие пиджаки смущённо поворачивают головы в их сторону, перешёптываясь, но лицо Даниеля не окрашивается ни на тон, оставаясь таким же пустым листом без возможности прочтения – холодным, отрешённым, каменным. — Если ты, — процеживает он сквозь зубы, — закончишь свою истерику прямо сейчас, чем сохранишь моё доверие, мы сможем поговорить во дворце, как взрослые люди. Пожалей Хьюза, у него, как я понимаю, рука пробита, и сдерживать твои конвульсии в таком положении тяжеловато. Её и вправду трясёт изнутри этой злостью на бездействие, на равнодушие, на металл в голосе, но чужие-близкие импульсы жалят её сильнее со спины, и в следующую секунду девушка оказывается скрыта за широкой спиной. — Ты знал, что её приставили к младшенькому, Даниель? — разочарование глухим стуком звучит в его голосе, полном вселенской усталости. — Я сам посоветовал принцу сделать это, — его манера напоминает армейскую выверку с чёткостью и беспрекословной точностью в каждом слове, за которое мужчина готов держать ответ, — и только благодаря этому у нас, наконец-то, есть свидетели, верно, Хьюз? — Ты не сказал мне. — Кожу берёт озноб от этого гула, ровного, но тяжёлого, вибрациями распыляющегося от его тела вокруг. — Я заранее знал твоё мнение,— Даниель пожимает плечами и без особого интереса смотрит в потолок, — твоё рыцарство, Адам, неуместно, и давно пора было охладить твой рассудок… — Я чуть не сдох, Даниель! — мужчина взрывается, делая шаг вперёд. — Она чуть не умерла от страха. Девчонка, Даниель! Смелая, умная, но девчонка! Она чувствует на себе взгляд Даниеля поверх плеча Адама, сколький, липкий, мутный. Осознание приходит быстро: мужчина хранил не только секрет Ричарда, и одно только его желание выпустит наружу всю её историю. Сердце притормаживает, а пальцы судорожно трут безнадёжно краснеющие глаза, готовясь к худшему. — Он бы не тронул её, Адам, — блёклые глаза переключаются на собеседника, Джессика видит, как грубая ладонь упирается в плечо Адама, пытаясь сдержать напор, и облегчённо выдыхает — и, думаю, вы и без меня поняли, что целью был ты. — Он звучит по-заговорщически тихо, сохраняя торжество в словах интонацией. — Всё это время, Хьюз, не король, не принц, не королевская собака, а ты был целью. Только зачем? — Выйти на Ричарда, зачем ещё? — Адам хмурится, стряхивая с себя руку Даниеля. — Ричард разгуливает без охраны тут и там, каждую пятницу на пикнике со своей прекрасной невестой. Поймать его – проще простого. Трое замирают, погружаясь в свои мысли, что сходятся в одной и той же точке, не имеющей ни координат, ни названия, разрезая при этом ось движений. — Это не имеет никакого смысла, — Хьюз качает головой и разворачивается, рассеянно глядя поочерёдно на девушку и Даниеля, скрестившего на груди руки с особо умным видом. — Имеет смысл отвести тебя к врачу, а Джессике сменить одежду. Думаю, вам обоим придётся много рассказать королю и следствию.***
— Ох, глядя на тебя, я понимаю одно: слухам о том, что Хьюз в постели – зверь – стоит доверять. Глаза раздражённо закатываются, и, взяв в охапку вещи, Джессика занимает ванную, громко хлопая дверью. Даниель был настолько любезен, что попросил Вильму присмотреть за ней, а после провести в нужный зал, не столкнувшись случайно с каким-нибудь особо верным короне министром, который непременно поднимет панику. К сожалению, вдобавок к любезности, мужчина не оказался милостивым, не заклеив особе рот, являющийся, кажется, тем ещё ящиком Пандоры. Девушка скидывает с себя одежду Адама, складывая её после в аккуратную стопку, натягивает неприлично серое, оскорбительно простое для окружающего шика платье, прикрывающее колени, включает холодную воду и принимается похлопывающими движениями умывать лицо, что всё ещё щиплет мелкими ранками, в совершенно убогих попытках реанимировать внешний вид. А есть ли смысл? Глухой звук прислонившегося к стене тела доносится через шум воды. Кажется, едкая восточная сладость парфюма блондинки змейками проползает сквозь тонкие щели между дверью и косяком. — А я думала, мы подруги, — громко, с толстым слоем приторной детской обиды говорит она, — ты ведь знала, что я хочу его. Поверь, втроём было бы веселее… Джессика скрипит зубами. Ей хватает двух секунд, чтобы полностью закрыть воду, хорошенько тряхнуть руками, скидывая капли на плитку, а затем скрипнуть шарнирами двери и злобно прорычать: — Иди к чёрту, Вильма. Ты понятия не имеешь, что происходит, а я… — А ты? — она закусывает ярко-алую губу с восторгом младенца ожидая продолжения, совершенно безрассудно теребя короткое платье, сотканное из зеркальных осколков. — Что ты, Джессика? Продолжай! Мне так нравится, как ты злишься. Может, поэтому он выбрал тебя? Перезвон белого шума стройным лейтмотивом льётся по черепной коробке, молоточками постукивая по набухшим от усталости костям. Из груди по ступенькам поднимается хрипловатый, скребущийся от жажды звук – она не сделала ни глотка по собственной глупости. Смех – истерический, громкий, вырывается наружу, царапая горло, и Джессика, держась за живот, еле передвигая ногами тащит себя к кровати, стирая с глаз выступившие слёзы. — Эй… ты в порядке? Джессика плохо видит, как Вильма присаживается на корточки рядом, как мягко накрывает её ладони своими и пытается отнять их от лица. Девушка не может выпутаться из накрывшей истерики, глупого порыва, мыслей в хрупком храме сознания. — Да, — голос срывается, но ей удаётся выпрямиться и начать восстанавливать дыхание. — в полном. Чего не сказать о тебе… Глаза блондинки удивлённо расширяются, грозясь выпасть из плена томных век, обведённых сияющим каялом с мелкими блёстками, отчего взгляд становится совсем детским. — Обо мне? — звучит она чуть ли не оскорблённо, вздёрнув курносый носик. — О тебе, — кивает Джессика, — мне кажется, что твоя озабоченность сексом, в ситуации, когда объект твоего желания чуть не отправился на тот свет, а один из представителей королевской семьи всё-таки достиг парома на небеса, говорит о наличии внутренних проблем. К психологу не пробовала обратиться? Она смутно понимает, что попросту срывает сейчас эмоции на побледневшей от злости девушке, что дышать ей самой становится проще, а мышцы, скрученные напряжением, резко отпускает, оставив гудящую пульсацию с оттенком ноющей боли. Джессика предпочитает не смотреть на Вильму, оставшуюся возле её кровати, двигается быстро, расслабленно к двери и пальцами обвивает резную ручку. — Идём, — командный тон заставляет её саму замешкаться, прежде чем повторить и увидеть надменную реакцию на собственную гордость. — Не указывай мне, — Вильма выдавливает едкую улыбку губами цвета фуксии, — деточка. Смысл продолжать бессмысленную полемику не появляется на горизонте, потому, еле поспевая за фактически бегущей на каблуках Вильмой, Джессика принимается плутать по коридорам, дверцам, тайнам, стараясь не думать вообще ни о чём, очистить голову от эмоций и переживаний за Адама, страха перед разговором и непонятного чувства, за которое хочется корить себя – невнимательности. Она что-то упускает в этой истории, что-то действительно важное. Вильма летит не оборачиваясь, не говоря ни слова, не издавая ни звука, и это кажется неожиданно обидным, пусть Джессика, отчасти, виновата сама. Кажется, эта ситуация – единственное, что может быть исправлено прямо сейчас, в её руках, стоит только преломить в себе гордость и, что бесполезно отрицать, ревность. И когда светлая комната сменяется снова сыроватым проходом из старого камня, она успевает позвать: — Вильма, мне не стоило… Но закончить не получается. Кажется, они прибыли в конечный пункт короткого путешествия, где тут же оказываются скручены льдом светлых глаз кронпринца, ужасно постаревших с недавнего момента их последней встречи. Джессика машинально обнимает себя руками, сжав пальцами предплечья. Комната, в которой им довелось очутиться, цветёт чернильным золотом на полотнах рубинового заката, упираясь потолками в тёмное вековое дерево. Одно из огромных окон приоткрыто, невесомо поднимая вуаль, пропуская прохладный ветерок по бумагам на дубовом столе, по вздрагивающим немощным рукам на подлокотниках подъезжающего со скрипом крепла, по пшеничным волосам Даниеля, медленно оборачивающегося к девушкам и, наконец, по скорбному лицу Ричарда, напротив которого открылся проход. Кронпринц в ступоре, пальцы его белеют от напряжения, сжимая листок бумаги, а затем он бросается к девушке, крепко прижимая к себе. — Джессика, ты в порядке, — его глаза наполняются светлой надеждой, синея в тон небу за стеклом, собирающим тяжёлые от влаги тучи. Запах сирени, льющийся из окна, смешивается с тонкой свежестью солёного моря его кожи и к горлу неожиданно подступает тошнота, — Даниель рассказал мне всё, я так сожалею… — Ваше Высочество, — она мягко отстраняет его рукой, стараясь не выдать раздражения, — Ваше Величество, — неловкий реверанс в сторону сверлящего глазами короля, — соболезную вашей утрате. Король был членом вашей семьи. Король Генри поднимает ладонь, громко щёлкая суставами: — Соболезнования приняты, леди Джессика, — она уже и забыла, насколько отвратительно звучит его голос. Вероятно, если испанского короля успели бы спасти, они создали бы неплохой дует, — и, кажется, нам предстоит разобраться с одним неприятным моментом, связанным с нашим дорогим Адамом, Вами и инфантом, верно? Ей не нравится тон, с которым мужчина произносит каждое слово, как и не нравится вспоминать. Король постукивает подушечками пальцев по столешнице, держа руку близко к большое рамке с фотографией женщины, чьи глаза такие мягко, так по-доброму смотрят прямо на неё, окутывая теплом солнечного янтаря, очаровывая тёмными локонами, собранными в высокую причёску, согревая добродушной улыбкой сильнее физического тепла всех собранных в пропитанной сквозняком комнате тел. — Присядь, Джесс, — горячо шепчет Ричард, под руку провожая её к обитому бархатом креслу. Девушка оглядывается и замечает, что Вильма испарилась. — Спасибо, сын, — скрипит король и протирает уголки губ платком. В нагрудном кармане его изумрудного кардигана крупной вязки, подчёркивающего нездоровый вид кожи, по-прежнему покоится свежая лилия. — Мисс Стивенсон, как Вам в должности королевского библиографа? Как много страниц обудущем короле и его королеве Вам удалось исписать? Постепенные шаги издалека не вызывают доверия. Подав плечи чуть назад, Джессика отвечает: — Не так много, но и король ещё не надел корону. Мужчина удовлетворённо кивает, а на её плече вдруг оказывается рука Ричарда, который заметно волнуется, переминаясь с ноги на ногу. — Значит, на Ваших страницах есть место для истории о том, как молодой король призовёт к ответу собственного брата, решившего поиграть в кошки-мышки?
