Предначертано

Мы, поэты, — люди голые, у нас все видно, поэтому нам надо позаботиться о том, чтобы мы выглядели пристойно. ©А.А. Ахматова

— Минутку внимания, господа, пожалуйста,— обратилась Анна ко всем, кто находился в комнате. Помещение представляло собой просторный кабинет прямоугольной формы. По периметру размещались большие компьютерные столы, такие же, как стоящий в кабинете Ахматовой. Всего столов было пять, на каждом — по ПК. Людей меньше — всего трое, один из них (он сидел на левом дальнем столе и болтал ногами) — Лермонтов. Перед ним, скрестив руки на груди, хмурясь и отставив в сторону ногу, стоял молодой парень с чокером на шее (тот, с которым Чехов видел Анну в студстоловой). Суровое выражение его лица сгладилось, как только он увидел вошедших. Третьим был пожилой мужчина с жидкой бородой (он встречал Анну и её партнёра возле сцены, где проходила «Классика на Дворцовой»). Он, сгорбившись, сидел за столом в правом дальнем углу и на вошедших смотрел поверх широкого чёрного монитора с пугливой суровостью, свойственной нервным людям. Кроме того, в кабинете размещалось несколько шкафов, тумбочек, принтеров (и вообще довольно много разнообразной техники)… Кабинет хорошо освещался тремя большими окнами в стене напротив входа. Свет разрезался на полосы тёмно-коричневыми жалюзи. Причём над подоконником висели горизонтальные жалюзи, а на окнах были закреплены вертикальные (в настоящий момент они были подняты). В другом конце стены рядом с входной дверью располагалась ещё одна. Такого же цвета, как жалюзи, в стиле хай-тек. Поверхность двери была частью металлической, частью из чего-то вроде матового стекла. Она была закрыта. Чехов смутился и не знал, улыбаться ему или смиренно смотреть в пол. Тем временем Ахматова продолжала. — В ваших рядах прибыло. Антон Павлович Чехов, студент-медик, с сегодняшнего дня стажёр. Наверное, не самое удачное время для новенького…— тут она бросила укоризненный взгляд на Лермонтова, это же сделал и стоящий перед ним парень с чокером. Лермонтов сочувственно покачал новичку головой. Антон скривился, с трудом выдавливая благодарную улыбку.— Но с практической точки зрения лишние руки нам сейчас очень кстати. Михаил Юрьевич,— с улыбкой обратилась она к Лермонтову.— Раз вы привели Антона Павловича к нам, то Вы и будете его супервизором? — Я очень на это надеялся,— недовольным тоном ответил он.— Хотел припахать его писать рапорты за меня: типа пусть тренируется. Но с такими запросами начальник меня, как ненадёжного элемента, послал в недалёкое гендерное путешествие. Так что стажёр теперь — головная боль в первую очередь Достоевского. Анна удивлённо вскинула брови и посмотрела на старика. — Почему?— растерянно поинтересовалась она, причём нельзя сказать точно, у кого: у Лермонтова или у Достоевского. — Если интересно — поди и спроси у начальника, он в кабинете,— Лермонтов рукой указал на закрытую дверь. Анна немного подумала и неуверенно направилась к ней. Чехов поднял взгляд на присутствующих, ожидая найти подсказку к дальнейшим действиям. Но Достоевский скрылся за монитором, Лермонтов с тяжёлой серьёзностью смотрел в окно, а парень с чокером провожал взглядом Ахматову. Продолжать топтаться на месте Чехов не хотел, так что просто последовал за Анной. Женщина сдержанно постучала костяшками пальцев в дверь. — Заходите, заходите,— торопливо отозвался слабый, с хрипотой, но приятный голос. И тут же последовал кашель. Анна открыла дверь и пропустила вперёд Чехова. Юноша осторожно вошёл. Но всё его смущение как ветром сдуло, когда он увидел хозяина кабинета, начальника местного отделения ОПВС. «Виссарион Григорьевич Белинский?!»— не сдержав восхищения, выпалил Антон и подскочил к столу почти вплотную. — Неужели Вы тот самый Неистовый Виссарион?— глаза Чехова горели, он жадно принялся изучать предмет своего восторга, напрочь забыв о приличии. Белинский был человеком среднего роста, хрупкого, даже, как сказали бы медики XVIII века, болезненного телосложения, со впалыми грудью и щеками. К тому же Виссарион Григорьевич постоянно кашлял, что довершало образ типичного больного ХОБЛ . Бледное с красными щеками вытянутое лицо с выдающимся подбородком, немного приплюснутый нос, тонкие, но очень выразительные брови. Густая шевелюра прямых золотистых с проседью волос спадала на его низкий, но красивый, как у гипсовой статуи, лоб. В голубых полузакрытых глазах его (ну, в данный момент они были широко распахнуты от удивления), на дне маленьких зрачков горел огонь. За тонкими приоткрытыми бескровными губами, на которых подрагивала улыбка, виднелись маленькие частые зубы, слегка жёлтые (должно быть, от табака). Одет он был на удивление заурядно: прямые чёрные джинсы, бледно-жёлтая рубашка без галстука, поверх которой — черничного цвета вязаный жилет. На правой руке — грубые электронные часы, очевидно не предмет роскоши, а чисто практическая вещь. Неистовый Виссарион был известен молодёжи в первую очередь своими яркими, вдохновляющими речами, полными неподдельных эмоций. Для многих фигура Белинского была символом революции. Анна шумно прочистила горло. Этого хватило, чтобы вернуть Чехова в реальность. Он отшатнулся от стола и принял виноватый вид. — Доброе утро, Виссарион Григорьевич. Простите за эту неловкую ситуацию. Позвольте представить: Антон Павлович Чехов, студент, наш стажёр по рекомендации Лер… Михаила Юрьевича.— Ахматова старалась говорить как можно дольше и по существу, давая начальнику возможность прийти в себя после выходки новичка. — Да уж, Анечка, доброе,— усмехнулся Белинский, быстро овладев собой. Теперь уже он пристальным взглядом изучал нового знакомого.— Ничего-ничего, всё в порядке, не беспокойся. Белинский медленно поднялся, вышел из-за стола и стал рядом с Чеховым. Антон начинал чувствовать себя неловко: из всех членов ОПВС, с кем ему удалось познакомиться, только Анна была приблизительно одного с ним роста. — Что ж, Антон Павлович,— обратился Белинский к стажёру и протянул маленькую тонкую руку. Чехов бережно, будто она была сделана из песка, пожал её. Белинский усмехнулся.— Встреча с Вами предоставила мне заряд бодрости на весь оставшийся день. Прошу прощения, что не ответил на Ваш вопрос сразу, я оказался несколько сбит с толку Вашим маленьким экспромтом. Да, полагаю, я Виссарион Григорьевич Белинский. По крайней мере, все посетители моего кабинета до Вас почитали меня таковым. И Анна, и Белинский заметили стыдливую растерянность юноши и обменялись снисходительными улыбками. — Что же Вы стоите, молодой человек? Присаживайтесь,— он указал на стул рядом с рабочим столом и обратился к женщине.— Спасибо, Анечка, дальше я сам справлюсь. Или Вы что-то хотели? — Да, кхм, я хотела поговорить о Вашем решении касательно супервизора… — Ах, это,— досадливо воскликнул начальник.— Ну не может Лермонтов быть супервизором! Ему ещё рано, в конце концов, он сам вчерашний стажёр. К тому же, пока рядом нет Саши, Лермонтов ну просто невыносим. Вот скажи, куда ему стажёра? Хочет всем доказать, что он полноценный член команды, как все. Полноценный-то он полноценный, да всё это показное ребячество совсем его не красит. Чему он может научить стажёра? — Хорошо, хорошо, поняла!— Анна поспешила остановить дискредитацию в глазах новичка его старшего товарища. Рассчитывая на столь же категоричное перечисление положительных черт избранного супервизора, она задала вопрос.— А почему именно Фёдор Михайлович? — А кто?— пожав плечами, отозвался начальник.— Посчитай, в настоящий момент в отделе три оперативника: Фёдор Михайлович, Марина и Миша Лермонтов. О последнем мы уже поговорили. Марина барышня ветреная и характер у неё тяжёлый. В том смысле, что сложный, трудный. Николай не оперативник. Ещё есть Саша, но его в данную секунду нет на месте, а супервизор нужен сейчас.— Ахматова надеялась, что удастся поднять авторитет ОПВС благодаря словам Белинского, но в итоге этот самый авторитет исчез в прямо противоположном направлении. Вот уж точно Неистовый Виссарион. А он продолжал.— Кроме того, насколько я могу судить, по словам Лермонтова, наш стажёр совершенно не контролирует свой дар. У Чехова внутри всё похолодело. Он думал, что на него сейчас накричат и выгонят прочь из ОПВС. На удивление, ничего такого не произошло. Белинский, похоже, напрочь забывший, что у него есть ещё один слушатель, вещал хмурой собеседнице. — Кто, как не Фёдор Михайлович, будет в данной ситуации полезен? Я имею в виду особенности его дара,— Анна понимающе закивала. Виссарион Григорьевич развёл руками, показывая, что закончил излагать свою позицию. — Спасибо за… откровенный ответ,— натянуто улыбаясь, произнесла Анна и попятилась к двери.— Вы, кажется, хотели поговорить с Антоном Павловичем наедине. Я, пожалуй, пойду. Они распрощались, и дверь за Анной закрылась. Ещё никогда Чехов не чувствовал себя настолько беззащитным, слабым и жалким. Он мечтал встретить Неистового Виссариона, но теперь по-настоящему трусил. Но что самое удивительное: сердце при этом всё ещё трепетало от восторга. Белинский резко обернулся и с улыбкой посмотрел на гостя: «Вот, Антон Палыч, мы с Вами и остались вдвоём».