Предначертано

Что прикажете делать с человеком, который наделал всяких мерзостей, а потом рыдает? ©А.П.Чехов

Чехов сидел в зале ожидания больницы и прокручивал в голове то, что случилось. В итоге, раненых оказалось трое: один из заложников (в ногу), преступник (в плечо) и Лермонтов. Полицейские, ворвались в комнату сразу, как услышали выстрелы. Чехов не осознавал, что происходит вокруг. Полицейские ему что-то говорили, Лермонтов пытался что-то сказать полицейским… От шока юноша оправился только в машине скорой помощи, вёзшей его и раненого Лермонтова в больницу. С того момента прошло уже больше часа. Сидя в коридоре и анализируя произошедшее, Антон пришёл к неутешительному выводу: это всё его вина. Старший товарищ ведь предупреждал его, ввёл одно простое правило: выполнять приказ. И, конечно, он тут же это единственное правило нарушил. Вот и результат. Не место ему в ОПВС. Что теперь будет? С ним, и с Лермонтовым. А если врачи не смогут ему помочь? Выйдет, что Чехов убил его?.. Отгоняя от себя мрачные мысли, юноша постарался занять ум более праздными вещами. Он мог бы рассматривать людей вокруг, но, как назло, никого не было. Только в коридоре напротив, со стороны операционной, по телефону вот уже некоторое время разговаривал врач. Он был полным, с пухлыми щеками и большим носом, на который были горделиво воздеты круглые очки. Огромный лоб выдавал в нём человека от природы умного. Лет ему было чуть больше сорока. Крови на его белом халате не было. Чехов тряхнул головой, словно прочищая её, и начал вслушиваться в то, что говорил врач. «…я к тому, что разбрасываться сотрудниками просто потому, что есть я, способный их вылечить, — это сумасбродство. У тебя там совсем ум за разум зашел?! У них по молодости головы на плечах нет, чуть что — на амбразуру лезут. А ты ещё их за это по головке гладишь!.. Как не гладишь?! А почему он ко мне за месяц четвёртый раз с тяжёлым ранением поступает? Это, по-твоему, нормально?! Ты же помнишь, что если я буду лечить его слишком часто, то в какой-то момент мой дар просто перестанет на него действовать?.. Не надо мне тут этих Ваших… Лучше вот что объясни, какого чёрта ты послал стажёра разбираться с террористом?.. А… Ах, вот так! Опыт он, конечно, получил незабываемый, тут ты своей цели достиг! Молодец… В порядке, конечно, но всё равно… От шока он быстро отошёл. Видать, психика крепкая… Какой ты всё-таки бессердечный. Завтра опять будет в твоём распоряжении. И озаботься, пожалуйста, чтобы больше он под пулю не лез. Всё, давай». Он убрал телефон в карман халата, тяжело вздохнул, помассировал виски пальцами. Чехов вскочил с пуфика и подбежал к врачу. Понять, что тот разговаривал с Виссарионом Григорьевичем по поводу него и Лермонтова, было не трудно. — Михаил Юрьевич жив?!— выпалил Антон. Его широко открытые глаза выражали беспокойство и неподдельный страх. — Да,— несколько устало ответил мужчина.— Жив и даже ругается. Идём, провожу тебя к нему в бокс. Чехов кивнул. Его трясло от волнения. Ему и в голову не пришло, что сразу после операции люди, как правило, спят под анестезией, а не ругаются. Они прошли вперёд по коридору и на лифте поднялись на третий этаж. По пути мимо прозрачных дверей, за которыми располагались чьи-то палаты, врач недовольно рассуждал: — Господи, нельзя же быть такими безответственными. Ладно, Лермонтов. Но ты же, кажется, разумный молодой человек. Чёрт вас обоих дёрнул кидаться под обстрел. Вечно вы, без чувства самосохранения, лезете на рожон. И совсем не беспокоитесь, что будут чувствовать те, кто за вас волнуется. — Мне очень жаль,— тихо произнёс Антон и сам удивился тому, как жалко это прозвучало.— Это я виноват, что так получилось с Михаилом Юрьевичем. Я побежал спасать заложников, и, когда я ворвался, террорист выстрелил в одного из них. Я остолбенел и не послушался, когда Михаил Юрьевич крикнул мне «ложись». Террорист хотел выстрелить в меня. Но Михаил Юрьевич сбил меня с ног, и пуля попала в него. Это я виноват. Врач вздохнул и ничего не ответил. Они остановились около одной из палат. Сквозь прозрачные стену и дверь Чехов мог видеть обстановку. Маленькая комната с белоснежными стенами и серым линолеумом на полу. Перед широким окном стояла массивная, но удобная на вид кровать на колёсиках. И на этой самой кровати, подложив под спину подушку и откинув одеяло на самый край, сидел Лермонтов, одетый в иссиня-белую больничную пижаму. Он сосредоточенно читал какую-то книгу и, похоже, чувствовал себя превосходно. — Здравия желаю, товарищ Лермонтов,— без весёлости в голосе обратился к нему врач, заходя в бокс. Лермонтов оставил его без внимания, продолжая смотреть в книгу.— Здравия уж, наконец. Четвёртый раз за месяц! Ты скоро в этой палате будешь находиться чаще, чем у себя дома. — Здравия желаю, товарищ эскулап[1],— передразнивая его тон, отозвался пациент.— Боюсь, ты не доживёшь до того дня, когда я перестану попадать в больницу с ранениями. Не беспокойся, рано или поздно меня начнут размещать в какой-нибудь другой палате. Хотя, я здесь действительно чувствую себя, как дома.— Он вложил между страниц закладку, захлопнул книгу и бодро взглянул на вошедших. Раньше Антон, в силу специфики одежды, не замечал, какой Лермонтов худой; без перчаток его кисти казались маленькими, изящными с тонкими, как у музыкантов, пальцами; его кожа выглядела удивительно мягкой. Когда Михаил Юрьевич оторвался от книги, Чехов виновато уставился в пол, понимая, что сейчас не подходящее время для подобного рода рассуждений.— О, Чех. Всё-таки живой. Ай-да я. — Я прошу прощения! Это всё я виноват. — А, забей. Я всё равно не помню, что… — Всё из-за меня!— как заведённый, продолжал повторять он.— Если бы я сделал, как Вы сказали, такого бы не произошло! — Чехов. Ты слушаешь? — Я испугался. Хотел помочь, но только сделал хуже. Я… — Как об стену горох!— воскликнул Лермонтов и раздражённо бросил в юношу книгой. Врач поймал её прежде, чем она достигла цели, но крика оказалось достаточно, чтобы вывести Антона из бессознательного, отчаянного покаяния. Когда юноша медленно поднял на собеседника печальный взгляд, оперативник показал жест, означающий: «Попробуем ещё раз с самого начала» и медленно, внятно заговорил. — Так. Видишь врача рядом с собой? Знакомься. Алексей Николаевич Толстой. Не спрашивай, понятия не имею, кем он приходится всем прочим Толстым: ну, ты знаешь, которые банкиры, главы ТНК[2], дипломаты, учёные, бизнесмены и прочая. Он одарённый. Его дар позволяет возвращать физические тела других одарённых в состояние, в котором они находились в любой момент времени не раньше часа назад. А. Н. Толстой Дар: «Хождение по мукам»[3] — Для твоего IQ это, наверное, слишком сложно,— заметив пустой взгляд Чехова, решил оперативник.— Просто считай, что он может залечить любую рану, полученную одарённым не раньше часа назад. Понятно? Замечательно. Итак, я в полном порядке, и чувствую себя даже лучше, чем до ранения. Единственная накладка: воспоминания о том, что случилось во время и после получения повреждения, тоже стираются. Так что последнее, что я помню, это как я сбил тебя с ног. — И всё же. Я виноват. Если бы я сделал всё правильно… — Слушай, парень,— хмуро оборвал его Лермонтов.— Никто и не ожидал, что ты сразу всё сделаешь, как полагается. Тебя, всего полчаса как зачисленного в стажёры, послали в эпицентр ЧП. Ты не только остался жив, но отделался всего лишь лёгким испугом. Это уже неплохо. Если кто и виноват, так это Неистовый Виссарион. Но ему причитающихся люлей отвесят. Так что всё, инцидент исчерпан. Закрыли тему. Какая сегодня хорошая погода… Лермонтов демонстративно подпёр кулаком подбородок и уставился в окно. Несколько секунд прошли в тишине. Чехов продолжал смотреть в пол. Молчание нарушил Алексей. — Я позвонил Виссариону. Через некоторое время приедет Марина, заберёт стажёра в штаб. — Лермонтов удивлённо вскинул брови, а затем нахмурился, глядя на врача. Тот отвёл глаза и почесал затылок. — Да знаю я, что это неправильно. Но что могу сделать! Виссарион сказал, что стажёру нужно познакомиться с Гоголем. Понятия не имею, почему именно сегодня. Я бы на месте Виссариона отпустил мальчика домой. Вдруг в кармане врачебного халата что-то завибрировало и настойчиво зазвенело. Алексей извлёк небольшой пейджер («Таким барахлом ещё пользуются в наше время? Надо было голубиной почтой», — мелькнуло в голове Чехова), извинился, вручил Чехову книгу, недавно брошенную пациентом, и поспешно скрылся в глубине коридора. Антон остался с Лермонтовым один. Он внимательно рассматривал рисунок линолеума и собственные ботинки, лишь бы не встречаться со взглядом чёрных глаз, потому что юноша боялся найти в них осуждение. Чувство вины давило изнутри. Он гнал его прочь, но оно возвращалось. — Гоголь, Гоголь…— медленно протянул Лермонтов, и на его губах скользнула недобрая улыбка. — Эй, Чех! Знаешь, кто это? — Антон растерялся от такого обращения, но в ответ лишь покачал головой. Тогда оперативник усмехнулся какой-то своей мысли, и в его глазах заиграл озорной огонёк. — Гоголь — это тень злого и жестокого типа, которого похоронили заживо. — Разве призраки существуют?..— С трудом выдавил Чехов. — Пф, если дары бывают, то почему бы не существовать призракам? — Имеет смысл.— Он появляется поздно вечером и являет себя тем, кто засиделся в офисе допоздна. Он жуткий, но в целом безобидный. Если увидишь его — прячься. Увидит тебя — случится нечто ужасное. Лермонтов говорил тоном, которым дети в лагерях рассказывают друг другу страшные истории. В обычное время Антон ни за что бы не поверил в подобную чушь. Но сейчас подвергать сомнению слова Лермонтова казалось ему предательством. Поэтому он внимательно ловил каждое слово, а Михаила Юрьевича это только сильнее раззадоривало. — А могу я задать вопрос? — робко поинтересовался стажёр. «Да?» — последовал ответ. — Кто такая Марина? Я не видел её в офисе… — Как, «не видел»? Она стояла рядом со мной, когда тебя нам представляла Анна. — Простите! Может быть, я просто не заметил… Я видел Достоевского, Вас и какого-то парня с чокером. Друга Анны. Лермонтов вдруг разразился восторженным смехом: «Этого "парня" зовут Марина Цветаева. Хотя, знаешь что? На всякий случай всё же уточни, какого она пола. Это будет великолепно!» Чехов недоумевал: почему оперативник такой весёлый? В него пару часов назад стреляли, а он сидит на больничной койке и, как ни в чём не бывало, смеётся. Наверное, издержки профессии. — Ты так и собираешься стоять там, как унылый пень, пока Марина не приедет? Тогда хоть книжку отдай. Антон неуверенно подошёл к кровати и вложил томик в ожидающую руку товарища. Книга была толстой и довольно старой. Он сел на стул рядом с кроватью. Некоторое время прошло в тишине, нарушаемой лишь шелестом переворачиваемых страниц. Чехов бросал короткие взгляды, но никак не мог разобрать, что же там читает Лермонтов. Любопытство немного успокаивало. — А что это за книга? — наконец, не выдержав, поинтересовался юноша. — Читал когда-нибудь «Хроники Нарнии: Последняя битва»[4]? — задал контрвопрос Лермонтов, продолжая смотреть в текст. — Да, в детстве. Давно. Но я примерно помню содержание, а что? — Эта книга ровно про то же. Я читаю её далеко не в первый раз, но всё ещё интересно. Единого её толкования нет, она почти вся построена на глубоком символизме. А автора уже и не спросишь, он умер давным-давно. С каждым новым прочтением я открываю в ней всё больше и больше новых смыслов. Но это не самое весёлое чтиво, наоборот, довольно мрачное. Сюжет имеет вполне реальную историческую базу, так что жестокости, смертей и страданий выше крыши. И при этом текст всё равно умудряется доносить мораль. На самом деле, это моя любимая книга. Антон слушал внимательно и прикидывал, что же это может быть за произведение. — Гёте? «Фауст»? — Предположил он. — Съязвить, не съязвить? — Пробормотал себе под нос Лермонтов, но сразу же принял решение.— Нет, язык не поворачивается. Ты очень близок, но мимо. Хотя, если честно, для Гёте в моей душе отведено особое место. Когда Лермонтов замолчал, мысли Чехова ещё некоторое время оставались неподвижны, а затем вяло потекли в совершенно другое русло. Так и прошло ещё некоторое время. Небо за окном уже приобрело зеленовато-оранжевый оттенок. [1] Эскулап - врач, по имени бога врачевания в древнеримской мифологии. [2] ТНК – транснациональные корпорации. [3] «Хождение по мукам» — трилогия романов А. Н. Толстого, прослеживающая судьбы русской интеллигенции накануне, во время и после революционных событий 1917 года. За свою трилогию Алексей Толстой 19 марта 1943 года был удостоен Сталинской премии, которую передал в Фонд обороны на строительство танка «Грозный». [4] «Последняя битва» — седьмая, финальная книга в фэнтези-цикле Клайва Льюиса «Хроники Нарнии».