Предначертано

Нет правды на земле, но правды нет и выше... ©А.С.Пушкин

Особняк Горького действительно оказался чудом архитектурной мысли в стиле модерн. Даже царапины на полу выглядели так, словно имеют историческую ценность и стоят миллионы. Весь первый этаж был связан с водной стихией. Ручки дверей, паркет, выложенный под рыбью чешую или с волнообразной каймой, колонна с лилиями и саламандрами в капители, обои с наскальными рисунками — всё создавало чувство единения с миром природы. Экскурсия по второму этажу, «земному», оказалась не столь насыщенной. Там располагалось ещё несколько спален (всего в доме их было пять: две на первом и три на втором этажах) и потрясающая коллекция картин. Ещё выше, в мансарде, в северо-западном углу дома находилась тайная старообрядческая молельня. По рассказу Горького, первые владельцы дома, Рябушинские, были старообрядцами. Стены и купол молельни покрывала абстрактная храмовая роспись флуоресцентной краской, делающая пространство похожим на космическое. Молельня была разделена на две части стеклянной стеной неизвестного назначения. Горький сообщил только, что стекло это пуленепробиваемое. В прозрачной стене была такая же пуленепробиваемая дверь, через которую можно было попасть в отгороженную часть молельни. Но больше всего Пушкина поразила лестница, соединяющая первый этаж со вторым. Лестница-волна из эстонского мрамора походила на работы Гауди. Казалось, что мраморная волна стекает со второго этажа на первый и, ударяясь об пол, выплёскивает вверх медузу. Эта медуза — лампа, освещающая лестницу, причём если смотреть на неё сверху, она превращается в черепаху. В основании мраморного творения располагалась скамейка из того же материала. Прямо рядом со скамейкой, как бы внутрь лестницы, была встроена батарея центрального отопления, далее оставалось свободное место, отделяемое от всего помещения в целом чугунной решёткой в виде ракушки. Внутрь этого помещения можно было попасть из коридора, проходящего под лестницей. Поднимаясь по лестнице, можно было увидеть витражную картину, пейзаж на которой меняется от тёплого лета к холодной зиме в зависимости от ракурса и освещения. Весь особняк был наполнен светом, лившимся не только через окна, но и от различных ламп, люстр и светильников. Система выключателей для искусственного освещения была довольно сложной, одну люстру могло контролировать несколько выключателей: один непосредственно в комнате с нужной люстрой, и один — в коридоре, ведущем в эту комнату. Таким образом, можно было включить свет заранее перед входом в помещение, а не шарить по стенке в темноте. Другая вещь, приятно удивившая Пушкина, — богатейшая библиотека. В ней нашлось множество редких изданий, среди которых были даже единственные экземпляры старинных книг. — Да уж, Вы — человек искусства, — задумчиво протянул Пушкин. Горький, сидевший напротив, кивнул, принимая комплимент. За окном уже стемнело, и они, не спеша, пили чай в библиотеке. Их обоих беспокоило долгое отсутствие Толстого, но оба понимали, что ни коим образом повлиять на ситуацию не могут. Пушкин несколько раз предлагал позвонить их общему знакомому, и Горький несколько раз демонстрировал ему экран смартфона, на котором отражалось состояние сети: сигнала не было. Алексей Максимович объяснил, что в целях безопасности сигнал на территории особняка подавляется. Наконец, возле дома остановилось несколько машин. Послышался щелчок, скрип тяжёлой входной двери на первом этаже и голоса. Горький воскликнул: «Наконец-то!» — и поспешил навстречу. Пушкин затаился на лестничном пролёте рядом с загадочной витражной картиной. Он думал, что приедет один Толстой, но людей внизу оказалось трое, не считая хозяина дома и служанки. Один — старичок с длинной седой бородой, одетый в короткое пальто и пыльные потёртые кроссовки. Под пальто — старая, сильно поношенная полосатая рубашка, сшитая им самим, и примерно такие же тёмно-синие спортивные штаны. Этот до грубости простой внешний вид вызвал у Пушкина острое чувство ностальгии. Лев Николаевич Толстой никогда не был прихотлив в таких приземлённых вещах как выбор одежды. Второй был похож на Ивана-царевича. Это был стройный, среднего роста и крепкого сложения молодой человек, которому на вид нельзя было дать больше двадцати лет. На нем был серый костюм из тонкой и весьма качественной ткани, сидевший на нем удивительно приятно. Перекинутое через руку пальто блестело подкладкой. Внешность у него была мягкая, без острых углов. На простом и припухлом лице выделялись несколько мутные голубые глаза, а вьющиеся волосы напоминали жёлтый одуванчик. Чистый ангел. Третий мужчина обладал самой оригинальной внешностью. Ростом он был немного ниже Горького, но выглядел здоровым как бык. Одет был эксцентрично: в красный бархатный пиджак с чёрными отворотами и красные бархатные брюки-клёш, и даже чёрный галстук-бабочка был бархатным! Одним словом — он был противоположностью златовласого королевича. Весь его вид производил впечатление монументальной незыблемости. Черты его были резкими, выразительными. Он хмуро и сердито смотрел из-под тяжёлого лба, а квадратная челюсть и плотно сжатые губы придавала ещё больше тяжести его лицу. Завершали образ чёрные волосы, настолько короткие, что становилось очевидным, что их обладатель совсем недавно брился налысо. Складывалось впечатление, что единственная причина, по которой он ещё никого в этой комнате не ударил, — его нежелание запачкать свой бархатный наряд чьей-либо кровью. Служанка, повесив на плечики верхнюю одежду гостей, убежала в сторону кухни. Тем временем Горький поздоровался со всеми и жестом указал на второй этаж. Четыре пары глаз остановились на Пушкине. Воздух в образовавшейся тишине задрожал от напряжения. Причину такой сосредоточенности гостей и хозяина дома Пушкин не знал, но разряжать обстановку не торопился. Он оттолкнулся от стен, заложил руки за спину и начал медленно спускаться по лестнице. К моменту, когда он дошёл до последней ступени, взгляды присутствующих несколько изменились. Толстой выглядел почему-то виноватым, Горький — задумчивым, королевич — озадаченным. Не изменился только эксцентрик: он вообще не испытывал интереса к персоне Александра Сергеевича, всё его внимание было обращено к интерьеру. — Добрый вечер, господа, — небрежно произнёс Пушкин. — Здрасьте, — бодро ответил королевич, встряхнув золотыми кудрями. Его мутные глаза вдруг засияли небесной лазурью. Вопреки ожиданиям, голос у него звучал не мягким мальчишеским тенорком. Это был сильный, но при этом певучий и вязкий голос деревенского жителя с выдающимся рязанским акцентом (он растягивал «р», «е» звучала скорее как «ей»). Толстой отвёл взгляд и рассеянно ответил на приветствие. — Мы с Вами не знакомы, могу я узнать Ваши имена? — обратился к незнакомцам Пушкин. Эксцентрик плотнее сжал губы и хотел произнести что-то резкое, но наткнулся на предупреждающий взгляд хозяина дома. После мгновения нерешительности он просто проигнорировал вопрос Пушкина. Королевич вместо ответа вдруг вытянулся, принял театральную позу и с широкой добродушной улыбкой выдал: «Берите баб на свежем сене! С любовью Ваш, Сергей Есенин». Пушкин не растерялся и тут же ответил: «А бабы любят на подушках. Взаимно, Александр Пушкин». Они торжественно обменялись рукопожатиями. — Что же мы, так и будем топтаться у входа? Прошу всех в гостиную. Чувствуйте себя, как дома. — Горький изящным жестом указал в сторону двери в гостиную. Вместе с хмурым мужчиной они широкими шагами направились в указанную комнату. Есенин помедлил, но Толстой поторопил его, и молодой человек послушно направился следом. В прихожей остались только Пушкин с Толстым. — Сколько лет, сколько зим. Ты совсем не писал мне в последнее время, — сокрушённо обратился к нему Александр Сергеевич. — Что-то случилось? — Да знаешь, то одно, то другое, хвост вытащишь – голова увязнет… — Шучу я! — поспешил успокоить его Пушкин и крепко обнял. — Рад, что наконец-то встретились. Он буквально почувствовал, как у Толстого гора упала с плеч. Старичок обнял его в ответ. Так они простояли несколько секунд. — Так ты можешь мне объяснить, что происходит? Что я делаю в Москве в доме Горького? И когда смогу вернуться обратно в Петербург? — спросил Александр Сергеевич. — Да-да, известное дело, объясню. Пойдём, пойдём, вот тут скамеечка у лестницы, и я всё объясню, — торопливо пробормотал Толстой. — Это шибко сложно, чтобы вот так прямо взять и в двух словах объяснить. Тут надо основательно. А в Петербург пока никак нельзя. И вообще из дома тебе пока выходить нельзя. Как бы чего худого не случилось… — С чего это? — Нахмурился тот. — Охотятся за тобой, голубчик. И не абы кто. А свои же. Из внутренних войск отщепенцы, предатели.