Предначертано

Ты восприять пошли к ложу печальному Лучшего ангела душу прекрасную. ©М.Ю.Лермонтов

Вечерело. Лермонтов велел стажёру зажечь верхний свет, поскольку читать становилось неудобно. Из коридора и соседних палат то и дело слышались голоса. Обычно Михаил Юрьевич не обращал на них внимания, но в какой-то момент нахмурился и стал вглядываться в сумрак коридора по ту сторону прозрачной двери. Потом вдруг простонал и шлёпнул себя раскрытой книгой по лбу. «Да ладно. Ну почему именно сейчас они решили поступить логично?» — Кто? — не сдержав любопытства, спросил Чехов. — Конь в пальто. Начальник, — постно отозвался оперативник. — Алексей же сказал, что Белинский пришлёт за тобой Марину. Но нет! Сейчас мы решили поступить логично, и за тобой отправили твоего супервизора. — Я даже не знаю его имени…— обеспокоенно пробормотал Чехов. Лермонтов не ответил. Дверь открылась, и вошёл пожилой мужчина вполне заурядной внешности: болезненно жёлтый цвет лица, редкие усики, вообще редкая растительность на лице, высокий жёлтый лоб. Глаза с жидким блеском постоянно двигались и ни на чём не могли остановиться. Одежда, которую он носил, совсем не шла ему. До палаты его провожала молоденькая медсестра с прелестной родинкой на правой щеке, и Достоевский всё время смотрел на неё, даже когда она закрыла за ним дверь и засеменила по коридору, цокая шпильками. Ни Чехов, ни Лермонтов окликать его не стали, и прошло несколько секунд, прежде чем он повернулся к молодым людям. — Добрый вечер, — хриплым голосом поздоровался он. Взгляд гостя метался между разными предметами в палате скорее по привычке, чем из интереса. Чехов сделал вывод, что Достоевский здесь не впервые. Антон поздоровался в ответ и получил подрагивающую улыбку тонких губ. Некоторое время Достоевский топтался на месте, пока, наконец, не дёрнул головой в сторону двери и не обратился к смущённому стажёру. — Ну, пойдём. — Вы б хоть представились, — предложил Лермонтов. — Вы Чехова знаете, а он Вас — нет, это не по-Божески. И да, если по дороге решите завернуть в часовню, не тащите туда своего подопечного. Я проверил, он не религиозный фанатик. — Какая нелепость! Не каждый христианин — фанатик. Напротив, «христианин не должен быть фанатиком, ему надо иметь любовь ко всем людям. Кто без рассуждения кидается словами, пусть даже и правильными, тот делает зло» [1], — речь старика была несколько лихорадочной. — Именно мои взгляды, может быть, и кажутся тебе «устарелыми», но ты не можешь, слышишь? не можешь так нагло попирать Кингу Всех Книг. И ежели лично ты безбожник, то не нужно тыкать этим в лицо другим. И вообще, кто ты такой, чтобы решать, что «по-Божески», а что — нет? — Как и всё, я сын божий! — ударив кулаком в грудь, ответил Михаил Юрьевич. — Очевидно, приёмный, — едва слышно пробормотал старик. Чехов наблюдал. Чувства Достоевского явно были задеты, и он понимал, что своими словами выставляется в ещё более дурном свете, но промолчать просто не мог. Лермонтов же откровенно веселился. — Прошу простить за скандальную сцену, — наконец сдавшись, проговорил старик Чехову. — Фёдор Михайлович Достоевский. На меня возложены обязанности Вашего супервизора. А Вы, молодой человек, если не ошибаюсь, Антон Павлович Чехов? Чехов кивнул. Его беспокоил один вопрос, который он тут же задал: «Михаил Юрьевич, Вы сказали, что проверили меня. Что Вы имели в виду? Если это не секрет…» — Так уж и быть, великодушно позволяю тебе узнать сию великую тайну, — пафосно отозвался тот и взмахнул томиком.— Ты не узнал эту книгу. — А что это за книга? — с ещё большим интересом спросил юноша. — Наверняка какой-нибудь американский «Кот да Винчи» [2], — буквально выплюнул Достоевский. Лермонтов с наигранной обидой и осуждением посмотрел на гостя палаты и продемонстрировал ему обложку. Тот прищурился и вдруг ошеломлённо начал переводить взгляд с книги на её хозяина и образно. — «Будьте милосердны, как и Отец ваш милосерд» [3], — без издёвки проговорил Михаил Юрьевич, вкладывая закладку между страниц и бережно убирая томик на прикроватную тумбу. — И да, «Код да Винчи» я тоже читал. Не вижу ничего оскорбительного. Напротив, очень занимательно. — Ничего не понимаю…— вконец растерянный, пробормотал Фёдор Михайлович. — Я не смог разобрать название. Так что это за книга? — теперь любопытство Чехова пересилило все прочие его чувства. Почему Достоевский так отреагировал на чтиво Лермонтова? Что же там такое? — Это, мальчик мой, последняя книга Нового Завета — «Откровение Иоанна Богослова», — хриплым и проникновенным голосом ответил старик так бережно, будто эти слова — хрустальный поднос с тончайшей фарфоровой посудой на нём. — Лермонтов, неужели ты и правда… правда читаешь церковную литературу? Ты — верующий?.. — Глаза Фёдора Михайловича вдруг сделались очень спокойными, а лицо — одухотворённым. — Так, стоп, — Лермонтов вскинул руки в предупреждающем жесте и строго произнёс. — Не надо меня в поборники православия записывать. Я не теолог и в монахи тоже не гожусь. А то, что я читаю Апокалипсис, ещё ничего не значит. Понятно? Чудесно. Антон вспомнил, как Михаил Юрьевич бросил в него томиком, и подумал: «Так это Евангелие? Воистину, божья кара: книжка-то увесистая». В наступившей тишине Достоевский продолжал вглядываться в молодого коллегу, словно пытаясь проникнуть за ту стену, которой он окружил свой внутренний мир. Лермонтов, демонстративно отвернувшись к окну, изучал, как город превращался из дневного в ночной. — Так вы собираетесь ехать в штаб или передумали и решили у меня тут поселиться? — ядовито поинтересовался Михаил Юрьевич. Его нервировал испытующий взгляд Достоевского. — Ах, верно, верно…— засуетился старик. Он неловко нащупал ручку двери, вывалился в коридор и, не оборачиваясь, заторопился к выходу. Чехов, сдерживая улыбку, попрощался с Лермонтовым и поспешил догнать своего супервизора. — Ловок, как чёрт! — воздев руки к потолку, произнёс Фёдор Михайлович. Чехов кивнул, поощряя старика говорить. Речь, естественно, шла о Лермонтове. Достоевский неразборчиво пробормотал что-то, покачал наполовину седой головой и сделал вывод: — Нет, не наш он, «Иуда» этот… Дурной человек… лукавый и злой… Воистину, воплощение Иуды и Хама [4] в одном лице. Чехов внимательно слушал. Хоть он и не был согласен с той характеристикой, которую дал Михаилу Юрьевичу Достоевский, ему всегда были интересны хитросплетения людских отношений. Они вышли из больницы и побрели к автомобильной стоянке. Чехов скользнул взглядом по фасаду, ища окно лермонтовской палаты, но не смог вычислить нужное. К моменту, когда спутники, наконец, добрались до штаба (ехать пришлось не так уж долго, но Достоевский показал себя ужасным водителем), город уже закутался в темноту, кое-где разрываемую огоньками светофоров, вывесок и уличных фонарей. [1] Цитата принадлежит старцу Паисию Святогорцу. [2] Речь идёт о романе Дэна Брауна «Код да Винчи» 2003 года. Книга была запрещена Русской православной церковью и названа «глубочайшим оскорблением религиозных чувств». [3] Евангелие от Луки 6:36 [4] Иуда и Хам — библейские персонажи, чьи образы стали именами нарицательными.