Предначертано

Страданиями и горем определено нам добывать крупицы мудрости… ©Н.В.Гоголь

Несколько секунд Ахматова взглядом изучала трясущегося от волнения юношу, а потом вдруг осознала, что случилось, и залилась смехом. Чехов застыл в недоумении. Она силилась выговорить что-то, но вновь начинала хохотать. — Ты подумал… Гоголь… призрак? Испугался его?.. Извини, ой, не могу! Извини… не могу, это так смешно! — она едва стояла на ногах, держась за живот. Ей понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Успокоившись, она крепко взяла стажёра за руку и, не давая и шанса на сопротивление, потащила его к кабинету ОПВС. — Николай Васильевич, — её голос дрожал, она едва сдерживала новый поток смеха.— Вы знали, что похожи на призрака? Она буквально впихнула Антона в кабинет. Юноша сначала растерялся. Но стоило ему увидеть предмет своего опасения, как весь ужас испарился, оставив неприятный осадок обиды на Лермонтова. Гоголь занимал левый (самый ближний ко входной двери) стол, на котором в беспорядке были разбросаны какие-то бумаги и письменные принадлежности, а также лежала наполовину опустошённая упаковка засахаренного мармелада. Внешность Гоголя при ближайшем рассмотрении оказалось совсем не такой, какой представлялась перепуганному Антону издалека. Круглое лицо очень даже приятное, не бледное. Волосы были не чёрными, а светло-каштановыми, действительно гладко стриженными под каре и чётко делились на две половины скошенным влево пробором. Густые короткие усы были стрижены по-английски, а большие зеленовато-карие глаза смотрели на вошедших с явным беспокойством. Не с нервическим беспокойством Достоевского, а с более простым, заботливым и чуть смущённым. Сутуловатая фигура Гоголя, издалека казавшаяся звериной, на самом деле выглядела очень естественно. Одет он был в серебристо-серую толстовку оверсайз [1] и бежевые шаровары. — Что ж… — замялся Гоголь. Вероятно, его смущало присутствие постороннего, не известного ему лица. — Я никогда не думал об этом. Но вполне возможно, почему нет. — Это и есть Антон Павлович Чехов, наш стажёр, — словно заканчивая какой-то старый разговор, произнёс из дальнего конца кабинета Фёдор Михайлович. — Здравствуйте, — промямлил Чехов. Гоголь нерешительно кивнул в ответ. — Мне вот интересно, ты, стало быть, в призраков веришь? — задорно спросила у стажёра Анна. — Не верю, — с ноткой обиды отозвался Чехов. — Но просто, так получилось… Лермонтов сказал… — А-а-а, понятно! Можешь даже не продолжать. — раздражённо всплеснула руками она. — Вот что, Антон Павлович. Не принимай всё, что он говорит, за чистую монету. Михаил Юрьевич любит… пошутить. — Это ещё слабо сказано! — послышался старческий голос. — - Поиздеваться он любит, бес. — Думается, Вы преувеличиваете, Фёдор Михайлович, — деликатно заметил Гоголь и улыбнулся. Атмосфера в кабинете царила самая приятная. Похоже, в компании Гоголя все чувствовали себя уютно. Чехов не мог сказать наверняка почему, но ощущал то же самое. Следить за диалогом не было сил. Он зевнул. — Ну и мотивы у Виссариона Григорьевича… — нахмурился Николай Васильевич. В кабинете остались только он, Достоевский и Чехов. Видимо, пока юноша пребывал в полубессознательном состоянии, старик успел рассказать коллеге всё, что произошло, а Анна — уйти. — Антон Павлович. Чехов вздрогнул и тупо посмотрел на Гоголя. — Ладно, не важно, — после недолгой паузы и внимательного изучения собеседника взглядом заключил Гоголь. — Поговорим завтра. Сейчас тебе стоит отдохнуть. Далеко живёшь? — В общежитии при институте Мечникова на Пискаревском проспекте, — машинально ответил стажёр. — Калининский район, далековато… — задумчиво проговорил Гоголь, прикидывая расстояние. — Идём, подвезу тебя на машине. Происходящее дальше память Чехова воспроизводила отрывками. Лестница, улица, бегущая под колёсами машины тёмная дорога… Мимо проплывали людские силуэты и пятна огромных уличных фонарей. — Это было ужасно, — Чехов говорил тихо и медленно. Он не помнил, как разговор дошёл до этого. А может, никакого разговора и не было, просто Чехов начал говорить, а Гоголь — слушать. — Из-за моей неосторожности, из-за моей ошибки пострадали люди. Террорист выстрелил в одного из заложников, а потом хотел выстрелить в меня, но попал в Михаила Юрьевича, который меня спас. Это хуже всего. Ненавижу это. Если я ошибся, то мне и отвечать. — Ты убиваешься совершенно напрасно, — мягкий голос Гоголя бальзамом обволакивал саднящий разум. — Да, ты поступил необдуманно, и в результате пострадали заложник и твой товарищ. Но ничего не изменится от того, что ты пригвоздишь себя к позорному столбу. Учти свои ошибки, и постарайся больше их не повторять, вот и всё. Не произошло ничего непоправимого. Лермонтов так вообще жив-здоров. Я не говорю, что всё прекрасно, и тебе не из-за чего расстраиваться. Наоборот, чувствовать вину за то, что из-за тебя кто-то пострадал, нормально. Самобичевание не сделает лучше ни тебе, ни кому-либо другому. Но если ты примешь произошедшее как данность, сделаешь выводы и будешь использовать этот опыт в будущем, то таким образом ты спасёшь многих людей, и тебе самому будет легче. Он замолчал. Машина плавно скользила по дороге. Поворот, и вновь движение вперёд. Успокаивающее, убаюкивающее. Антону понадобилось ещё некоторое время, чтобы понять, о чём говорил Гоголь. Постепенно душевная боль утихла, оставив место глубокой задумчивости. Глубокой настолько, что от внимания юноши ускользнуло обещание Гоголя завтра рассказать оперативникам ОПВС о чём-то, касающемся похищения Пушкина. Чехов не помнил, как добрался до спальни, рухнул на постель и уснул, забыв выставить будильник. [1] Оверсайз — буквально «на несколько размеров больше». Одежда очень свободного кроя.