Предначертано

Чтобы никакая боль, как телесная, так и чувственная, не имела влияния на ум. ©Л.Н. Толстой

С того момента, как одарённые начали привлекать внимание общественности, появились первые организации по защите прав одарённых. В противовес им, как водится, появились всякого рода Союзы Спасения Человечества, так называемые «комитеты по этике», организации по борьбе с одарёнными и прочие подобные группировки. Их цели были просты: либо установление жесточайшего контроля над одарёнными, либо их тотальное физическое уничтожение. Порядка семи лет назад, после революции, когда власть в стране сменилась, эти группировки были признаны экстремистскими и объявлены вне закона. В ответ начались вооружённые бунты. Как раз для борьбы против одарённых, нарушающих закон, и было создано ОПВС. Результатом стал уход анти-одарённических организаций в подполье, откуда они действуют до сих пор. Методами они пользуются преимущественно террористическими, потому что действовать иначе у них нет возможности. В настоящий момент их цель: любыми средствами не допустить принятие закона о полной легализации даров и признании использования дара естественным правом человека. Напротив, они всячески поддерживают ту часть депутатов Федерального собрания, которая выступает за полное запрещение использования даров. Точно так же действует и группировка «Октябрь». Она разработала план масштабной кампании, итогом которой должно было стать полное очищение верхушки власти от одарённых. План наивный, но разработан он был достаточно качественно, чтобы нанести серьёзный ущерб если не государственному аппарату, то, как минимум, авторитету вооружённых сил страны. Какое-то количество членов «Октября» внедрилось в систему внутренних войск (а, возможно, группировка завербовала себе людей, уже находящихся на сравнительно высоких военных постах), именно им была отведена главная роль в предстоящей операции. Но самое важное и самое первое, что требовалось террористам для осуществления задумки, — это захват в заложники Пушкина. Чтобы не допустить этого, Толстой с остальными увезли Пушкина в Москву и спрятали его в доме Горького. — Вот так, — тяжело вздохнул Лев Николаевич. — Если покинешь дом, об этом сразу станет известно всему свету, ты ведь не последний человек в России и в мире, тебя всякий знает, от мала до велика. И поручить твою охрану кому следует мы тоже не можем: а вдруг это окажется враг. — Он помолчал, ожидая комментариев собеседника, но их не последовало. Пушкин сидел в позе роденовского Мыслителя и чему-то улыбался. Обеспокоенный, Толстой обратился к нему: — Ну, как? — Как?.. — Александр Сергеевич медленно поднял на Толстого взгляд, в котором смешалась такая богатая палитра эмоций, что сказать наверняка, какая из них точнее описывает внутреннее состояние Пушкина, было невозможно. — Чудесно. Восхитительно! По-настоящему бесподобно! Вот серьёзно, только я мог попасть в такую передрягу, и паровозом потянуть за собой целую систему вооружённых сил. Блестяще, просто блестяще. — Понимаю, — неуверенно кивнул Толстой. — Должно быть, тяжело внезапно принять, что ты оказался в эпицентре такого масштабного конфликта, причём не имея к нему никакого отношения. Но не волнуйся. Скоро всё вернётся на круги своя. Мы с Горьким об этом позаботимся. — Да я и не волнуюсь, — пожал плечами его собеседник. — Как раз потому, что не имею к этому никакого отношения. И вы с Алексеем Максимовичем тоже не имеете. Ты, конечно, бывший опэвээсник и всё такое, но в данный момент вы оба — гражданские. Так что лучше позвольте этим заняться ОПВС и ФСБ. Плюс если не сообщить в органы о сложившейся ситуации как можно быстрее, то вас самих могут принять за похитителей. Но спасибо, гражданская инициатива — это всегда прекрасно. — Мы не можем, — дрожащим от волнения голосом ответил Толстой.— Я ведь уже сказал, что среди ФСБ могут быть предатели. Тебя могут захватить, или даже убить. — Маловероятно… впрочем, ладно. Чёрт с ним с ФСБ. Надо как минимум дать знать моим товарищам из ОПВС из группы Белинского, что со мной всё хорошо. Этим ребятам я полностью доверяю, среди них нет предателей. — А то как же, нечего и говорить. Только вот просто позвонить им тоже нельзя, и по интернету не напишешь, базу данных могут взломать. — Я могу ошибаться, но мне кажется, ты слегка переоцениваешь возможности подпольной группировки, объявленной вне закона, — нахмурился Пушкин. — Ты стоишь во главе крупнейшего в России агропредприятия, твои родственники возглавляют не самые маленькие ТНК, вы проворачиваете финансовые сделки, по размерам сопоставимые с операциями Центробанка. Твой аккаунт и телефон защищены лучше, чем у Президента. Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь их взломал. С Горьким наверняка та же история. — Ладно, ладно, — примирительно вскинул руки Толстой. — Я же не сказал, что мы с ними не свяжемся. Но на доставку сообщения уйдёт несколько дней. А после этого они придут забрать тебя. Хорошо? Просто представь, что ты у Максима в гостях. Годится? — Как в девятнадцатом веке живём, господи. Годится, — тихо промолвил Пушкин. Ему совершенно не нравилось происходящее. Он ощущал какой-то подвох, но упорно гнал прочь мысли, что Толстой, его близкий друг, его товарищ ему врёт. Пушкин всем своим существом чувствовал опасность, но не понимал, откуда она исходит. — Вот и славно! — Лев Николаевич хлопнул в ладоши и с бодростью, несвойственной его летам, вскочил на ноги. — А теперь идём ко всем! Ужин не подадут, пока мы с тобой здесь болтаемся. — А как же твой аскетизм? Важнее дух, а не тело, разве нет? — ядовито поинтересовался Александр Сергеевич. — Я-то ладно, мне не обязательно. А Сергун как же? Он-то наверняка проголодался, — напомнил старик. Они вместе направились в гостиную, где с чашками чая в руках расположились Горький, Есенин и мужчина в бархате. Когда друзья вошли, оживлённая беседа прервалась. Есенин энергично подскочил к Пушкину и увлёк его за собой вглубь комнаты. По-видимому, он спорил о чём-то с эксцентриком, и для разрешения вопроса требовалось мнение Александра Сергеевича. Горький, принимавший участие в споре, поставил свою чашку на небольшой круглый стол резного дерева в центре комнаты, подошёл к Толстому, тихо что-то сказал ему, и они покинули комнату. Пушкин предпочёл бы вернуться ко входной двери в надежде уловить, о чём пойдёт разговор с хозяином дома. Слишком подозрительно выглядело поведение Горького. Но Есенин настойчиво вовлекал его в спор с эксцентриком. Оставив надежду хоть что-то разузнать, Пушкин всё же обратил свое внимание к полемике. Речь шла о культурном наследии. Эксцентрик отрицал его приоритет для «нового общества», для современности и будущего. Он заявлял, что всяческие консервативные взгляды, пропагандируемые наследием прошлых поколений, лишь мешают новым людям двигаться вперёд, создают вредные стереотипы, которые не актуальны на сегодняшний день. Есенин настаивал, что без наследия предыдущих поколений общество просто начнёт ходить по кругу, повторять ошибки отцов и дедов, не учась на них. Он говорил, что культурное наследие должно служить прочным фундаментом, отталкиваясь от которого можно было бы двигаться вперёд. Обе позиции были Пушкину понятны, и потому согласиться только с одной из них, то есть опровергнуть другую, он не хотел. Он так прямо и сказал в ответ на тяжёлый взгляд эксцентрика и блеск глаз Есенина. — Думаю, они обе имеют право на существование. Они обе с разных точек зрения верны, хотя и противоречат друг другу. Интересный парадокс, не так ли? — Вставать на нейтральную позицию всё равно, что не иметь своего мнения, — презрительно, с ноткой разочарования, заметил эксцентрик. Его медный бас во время спора громом раскатывался по комнате и сейчас звучал несколько угрожающе. Мужчина, широко шагая, покинул комнату, бросив напоследок: — Доказывать что-то бесхребетным — пустой трёп. — Э, кто тут бесхребетный?! Кремлебот [1] со свалки! — вслед ему прокричал Есенин, но ответа не последовало. — Кто он такой? — задумчиво поинтересовался Пушкин. «Такое ощущение, что я его знаю, но в упор не помню», — пронеслось в его голове. — Володя Маяковский. Владимир Владимирович, — с готовностью ответил Есенин. В ответ на ожидающий пояснений взгляд, он продолжил: — Ясен пень, Вы его знаете, Александр Сергеевич. Его жизнь, считайте, прошла на эстраде. До революции он работал в пропаганде. Вы сто процентов могли видеть его по телевизору или в интернете. Потом другие пропагандисты гнали его в шею. Перешёл скандалить в РЛ [2] и на Ютуб. А сейчас он ушёл в искусство. То ли художник, то ли критик. Хоть убейте, не знаю, кем он там себя кличет, у него непонятная какая-то профессия. Чем больше узнавал Пушкин, тем интереснее ему становилось. Да уж, в такой компании эти несколько дней ему скучать точно не придётся. Итак, новая цель: разузнать побольше об обитателях дома. К тому же требовалось установить, какое отношение каждый из них имеет к рассказанной Толстым истории, в которую Пушкин так благополучно угодил. [1] Кремлеботы - наименование блоггеров, которые подозреваются в том, что за деньги пишут посты в поддержку действующей власти. [2] РЛ — от англ. «real life» (реальная жизнь), распространённое в интернет-среде сокращение.