Предначертано

Я вовсе не хочу, чтобы из меня вышло что-нибудь особенное, а мне просто хочется жить… ©А.П. Чехов

Оперативники, не теряя времени, занялись каждый своим делом. Достоевский приказал стажёру пододвинуть стул к его рабочему столу, на котором в беспорядке были разбросаны бумаги. Первым делом Фёдор Михайлович открыл на экране компьютера карту Москвы и, сверившись с записью одной из камер наблюдения, отметил точку начала движения. Ракурс съёмки был не самым удачным, но, тем не менее, камера зафиксировала происходящее за сценой. Чехов про себя отметил, что Пушкин сел в машину добровольно, во всяком случае, не было похоже, что ему угрожают или насильно куда-то тащат. Напротив, он выглядел очень спокойным, не делал резких движений, шагал размеренно. Тем временем Достоевский прикинул, где могли располагаться камеры, которые, вероятно, зафиксировали движение автомобиля. Он перебирал кафе, рестораны, ювелирные магазины и магазины одежды, официальные здания… Всё это вызывало у Чехова лишь скуку. Работа была нудной и заключалась пока только в мыслительной деятельности его супервизора, а от стажёра требовалось лишь смотреть и учиться. Фёдор Михайлович потянулся и сообщил: «Вот так вот мы направляем запросы куда надо, и они присылают нам записи, которые мы запросили. Прямо сейчас ждём ответы. Потом, значит, посмотрим эти самые записи, разберёмся, куда направилась машина. Найдём, где дальше по маршруту могут быть камеры, отправим запрос на изучение их записей и так далее». — И сколько раз надо повторить эту процедуру? — всеми силами скрывая тоску, задал вопрос Антон. — Столько, сколько нужно, — поучительно ответил старик и усмехнулся.— А ты думал: работа в ОПВС это сплошь погони с перестрелками, а в остальное время — вату валять да луковки чистить? Чехов хотел было заметить, что чистить луковки или валять вату было бы куда интереснее, но благоразумно промолчал. — Кстати о погонях с перестрелками. Так что у тебя за дар? — с любопытством прокряхтел Достоевский. «А?» — Пустым звуком ответил Чехов. Вопрос одарённости всегда заставал его врасплох, ставил в неудобное положение. Расспросы о собственном даре его нервировали. Если бы ему предложили никогда не заходить в интернет в обмен на возможность больше не обсуждать свой дар, он бы без размышлений согласился. — Да не тушуйся, Бог с тобой. Все здесь свои, — заметив смятение юного подопечного, подбодрил Фёдор Михайлович. — Мой, например, называется «Имею право». Я могу скопировать и использовать любой чужой дар, с проявлением которого я взаимодействовал. Там, конечно, есть свои сложности и особенности, но в общих чертах так. А какой твой дар? Ф.М. Достоевский Дар: «Имею право» [1] Чехов ещё немного поморщился, борясь с побуждением перевести разговор в другое русло. Но не ответить на прямой вопрос, да ещё и заданный дважды, после того, как Достоевский честно выложил перед ним карты на стол? Такое поведение могло только испортить отношения с супервизором и старшим товарищем. Этого Чехов хотел меньше всего, поэтому через силу ответил: «Называется "Человек в футляре". Я не могу его контролировать, но он заключается в том, что сила моего удара может быть гораздо выше, чем у обычных людей. Могу сломать что угодно. При этом я не испытываю боли («Физической»,— мысленно уточнил он). Короче, это просто усиление». А.П. Чехов Дар: «Человек в футляре» [2] — Как так «не можешь контролировать»? — скептически уточнил Фёдор Михайлович. Недоверчивый тон только усилил раздражение Чехова, и он, маскируя дерзость, ответил. — Вот так. Когда я в стрессе, дар проявляется сам по себе. Это может быть… испуг или волнение. Или злость. Я не знаю. Больше всего я боюсь, что от моей руки ещё кто-нибудь пострадает. Хотя, это уже случилось. Я чуть не убил Мусу. Всё потому, что я просто не способен это контролировать, — закончив тираду, Чехов опустил голову на стол и прикрыл глаза. — А что случилось? Кто первым пострадал из-за твоего дара? Ещё до Мусы, — продолжал допытываться оперативник. Чехов простонал, показывая, что не хочет об этом говорить, но Достоевский продолжал выжидающе сверлить его взглядом. И юноша сдался. — Раз уж Вам так интересно, ладно! На самом деле, я почти ничего не помню. Знаете, у памяти есть такое свойство: иногда она как бы удаляет неприятные моменты. Вот и я почти ничего не помню. Только один момент. Было темно, улица пустовала. Прямо над нами светил фонарь. Я смотрел на свои руки: они были в крови. У меня под ногами лежал человек в чёрной одежде и в луже крови. Я помню, что он умер из-за меня, я ударил его слишком сильно. Я оцепенел от ужаса и смотрел на руки. Кровь никак не свёртывалась. Это продолжалось долго, но не помню, сколько точно. Не помню, что было до, после. Только этот момент. Я всегда боялся, что так получится. И с тех пор я так и не научился контролировать своё проклятье. Тошнит от слова «дар». — Когда это было? — Чехов вернулся к настоящему, когда над ним прозвучал тихий голос Гоголя. — Да какая разница? — резче, чем следовало бы, отозвался стажёр. — Когда? — твёрже и настойчивее повторил тот. Чехов скривился, вздохнул и произнёс: «Восемь или девять лет как». Он услышал, как рука Николая Васильевича соскользнула со спинки стула, на котором он расположился, звук его шагов по направлению к другой части кабинета. «Как это понимать?»— мысленно обратился к себе юноша. Но времени подумать ему не дали. Достоевский взял его за плечо и повлёк в сторону двери, ведущей в коридор. — Куда мы? — несколько растерянно поинтересовался Антон. — На полигон, — был краткий ответ. [1] «Имею право» - отсылает к роману Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание», в котором главный герой Родион Раскольников задаётся вопросом: «Тварь я дрожащая или право имею?» [2] «Человек в футляре» - рассказ Антона Павловича Чехова. Первая часть «маленькой трилогии».