Предначертано

Свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собой. ©Ф.М. Достоевский

В нескольких кварталах от штаба ОПВС располагалось какое-то военное управление, Чехов не успел прочитать вывеску. Место заднего двора этого управления занимал широкий полигон, окружённый если не лесом, то, как минимум, рощей. Полигон в настоящий момент пустовал, так что оказался в полном распоряжении Достоевского и его подопечного. Чехов обречённо смотрел в землю. План, изложенный стариком, его абсолютно не устраивал, но и спорить с ним молодой человек не мог: аргументов не было. Фёдор Михайлович хотел проверить, действительно ли дар Антона зависит от его эмоционального состояния, вернее, хотел доказать, что это не так. Для этого он собирался с помощью «Имею право» скопировать «Человека в футляре» и разобраться, как этот дар контролировать. Звучит, вроде бы, надёжно, кроме единственного факта. Достоевский копирует дар, взаимодействуя с его проявлением. То есть Чехову надо было как-нибудь свой дар использовать, а он не мог. — Вы уверены, что это законно? — c недоверием выгнул бровь юноша. Разрешение на использование даров всё ещё было сильно ограничено, хотя Государственная Дума, насколько знал Чехов, активно обсуждала этот вопрос. Большинство были за полную легализацию даров и разрешение на неограниченное их использование, меньшинство депутатов выступало за усовершенствование уже существующего порядка вещей, а немногочисленные радикально правые силы агитировали за абсолютный запрет. Тяжбы длились чуть не с самой революции, а около года назад проблема вновь обострилась. — У ОПВС есть разрешение на использование даров при необходимости, — с неуместной гордостью оповестил его Достоевский. И поспешил наглядно проиллюстрировать свой тезис. На поясе старика висело множество футляров и мешочков. Немного повозившись, Достоевский открыл один из них и вытащил небольшой металлический шарик. Этот шарик Фёдор Михайлович бросил в торчащий из земли бетонный блок. Он была небольшим, кривым и явно находился здесь с единственной целью: быть разрушенным. Подобные блоки были натыканы повсюду на полигоне. Шарик с заданной скоростью подлетел к бетонному блоку, ударился об него, отскочил, словно резиновый, и, ничуть не теряя в скорости, ударился о другой блок, стоящий прямо напротив первого. После этого шарик вновь полетел к первому бетонному блоку, и так и продолжал прыгать от одного к другому, словно мячик в пинг-понге. — Манипуляция вектором, уровень D. Шарик сохраняет заданный импульс и будет двигаться, пока не сломается, — слишком пафосно для данного зрелища сообщил Достоевский.— Не беспокойся, всё под контролем, как говорится. Если не сломается, я сам его поманю, он придёт, и я положу его назад в сумочку. «Разве металл не прочнее бетона?» — хотел спросить Чехов, но решил не портить Фёдору Михайловичу минуту славы. — Кстати говоря, — вдруг вспомнив что-то, обратился Достоевский.— А какой у тебя тип и уровень дара? — Я не знаю, а какие бывают? — с любопытством, удивившим его самого, спросил Антон. — Тебе должны были объяснить это, когда определили вид дара, — так, как будто это должно было быть очевидным, пояснил старик. — Ничего мне не объяснили, — буркнул стажёр. — Я вообще не помню, как и что мне тогда говорили. Мне было лет семь. — Что ж… — медленно и задумчиво произнёс Фёдор Михайлович. — Вид — это название дара. Его уровень зависит от масштаба, а тип — от способа воздействия на окружающую действительность. Уровни обозначаются латинскими буквами от самого низкого E до высокого A. Есть дополнительные уровни S, SS и SS плюс. Тут Чехов понял, что на самом деле прекрасно знает, что это за уровни и как они распределяются. Изучая известных одарённых, он, разумеется, читал об уровнях их даров. В частности он знал, что людей с дарами уровня SS+ в мире можно по пальцам пересчитать, и их коротких список есть в интернете. Тем временем Достоевский продолжал: — С типами сложнее. Весь список я не помню, и он постоянно дополняется. У «Имею право», например, тип мимикрия. Это дары, позволяющие подстраиваться подо что-то или что-то перенимать, копировать. Типов много. У Виссариона Григорьевича тип дара: манипуляция информацией. Как и у нашего Иуды, кстати, — подразумевая Лермонтова, добавил Достоевский. Он немного подумал, нужны ли ещё примеры, и решил, что третьего будет достаточно.— А у Алексея, с которым ты в больнице вчера познакомился, тип: манипуляция временем. — Понятно, — кивнул Чехов, зная, что ничего ему не понятно, но будучи уверенным, что сам он разберётся лучше, чем если будет слушать длинные и запутанные объяснения супервизора. А между тем шарик продолжал метаться между двух блоков, постепенно сдвигаясь к их краям. Чехов заметил, что по бетонным поверхностям ползут трещины. Разве они были там с самого начала? — Кроме даров неопределённого типа, есть ещё один тип, который с трудом укладывается в систему уровней. Это концептуальные манипуляции. Я сам не до конца представляю, как он работает, но по существу это манипуляции, связанные с правилами, законами, понятиями, концепциями, аспектами реальности, — он нервно облизнул губы.— Я никогда лично не встречался с концептуальными манипуляциями, но это то, что связано с законами мироздания, правилами, понятиями. Вот, вспомнил, мне как-то Александр Сергеевич рассказывал. Кто-то с концептуальным даром мог вводить правило, действующее в пределах комнаты, в которой человек находился. Например, он ввёл правило, что ни один пистолет не может выстрелить. Ни один и не мог. А одна девушка могла манипулировать понятием «расстояние». Она могла за один шаг проделать путь в несколько километров. И могла не дать другим приблизиться к себе, потому что, сколько бы они не подходили, расстояние почти не уменьшалось. — Что? — услышанное показалось Антону набором случайных слов. Супервизор, однако, проигнорировал этот вопрос, поскольку всё равно не мог дать лучшего объяснения. — Ладно, заболтались мы, — прокряхтел Фёдор Михайлович. — Пора бы и делом заняться. Ну-ка, покажи, как работает твой «Человек в футляре». Антон взвыл. Да сколько можно?! Он вам не доменная печь, чтобы уничтожать неугодные вещи по первому требованию. — Ладно, ладно, не нужно так остро реагировать! — замахал руками супервизор.— Ты вот что, сначала попробуй, а потом будешь причитать. Видишь бетонную плиту? Попробуй сломать её. Чехов постарался придать себе как можно более спокойный вид и медленно подошёл к указанной плите. Несколько раз несильно пнул её, слегка постучал костяшками пальцев, хлопнул ладонью, а затем повернулся к прищурившемуся Достоевскому и демонстративно развёл руками, восклицая: «Видите? Я же говорил!». Старик потёр подбородок, вздохнул и подошёл к юноше. — Вот что, — обессиленно произнёс Фёдор Михайлович. — Тебе не хватает уверенности. Видимо, тебя гнетёт история восьмилетней давности, про которую ты рассказывал. А попробуй сделать вид, что её не было, — Достоевский как-то глупо, наивно улыбнулся, а Чехов, напротив, помрачнел. — Это партийная, в смысле государственная тайна, но просто допусти, что ничего не случилось. Тебе надо поувереннее использовать свой дар. Он часть тебя. — Худшая часть, — сухо вставил Чехов. — Вот молодёжь! — призвал небеса в свидетели Достоевский. — Этот максимализм меня просто убивает! Какая ещё худшая часть? Ты соображаешь, что говоришь? Это всё равно, что говорить, что твоя левая нога или правая почка — худшая часть, а лучшая — это рот и печень! Уж какие Бог дал, такие и есть. Часть ему не нравится. Дар — это точно такое же свойство человека, как умение двигать руками и ногами. Оно заложено природой, и ты не вправе препятствовать ему.— Глаза супервизора горели. Он говорил с жаром, размахивая руками.— Если Господь дал тебе этот дар, значит, есть в этом какой-то смысл, есть предназначение. Худшая часть! Молодой человек, путь к свету всегда лежит через страдания и искупления. Падение есть начало взлёта. Без Дьявола нельзя познать Бога. Слышишь, звенят колокола? Достоевский уставил широко распахнутые глаза на стажёра и замер в странной позе и с открытым ртом. Антон раздражённо, но всё же не без любопытства наблюдал. Было похоже, что супервизор ищет подходящие слова, чтобы закончить мысль. К звуку равномерных, как от маятника, ударов шарика о бетонные плиты, примешался какой-то треск. Антон не сразу понял, что произошло, когда Фёдор Михайлович вдруг издал странный, грудной бессмысленный звук и рухнул на землю. Рядом с ним упало несколько кусков бетона. А перед глазами Чехова сквозь то пространство, где раньше стоял Фёдор Михайлович, со свистом пролетел маленький блестящий объект. Чехов, открыв рот, в совершенном недоумении смотрел, как тело Достоевского всё разом вытянулось, а изо рта пошла пена. Антон машинально бросился на колени перед телом супервизора и повернул его на бок. Это было необходимо, чтобы язык не провалился в горло. Из-за борта пиджака Достоевского виднелась какая-то карточка или табличка: люди, страдающие от внезапных припадков, зачастую носят такие, чтобы люди на улице в случае приступа у больного, знали, что происходит. Чехов всё ещё не был уверен, что случилось, но инстинкт студента-медика подсказывал, что следует делать. К сожалению, этот инстинкт не содержал инструкций по поведению в случае, когда пациента хочет убить маленький металлический шарик. А шарик, ударившись об очередной бетонный блок, отскочил в направлении тела своего хозяина. Антон не знал, что делать. Но если не сделать ничего, то шарик легко проткнёт тело Фёдора Михайловича насквозь, и, ударившись о землю, разобьётся и либо осколками, либо цельным куском останется внутри супервизора. Решать нужно было немедленно. «Что, если встать на пути шарика? Тогда он проткнёт меня, и пациентов будет уже два. Хотя, если «Человек в футляре» усилит меня, то я смогу повредить шарик, и он, по словам Фёдора Михайловича, должен остановиться». Времени на раздумья не осталось. Шарик стремительно приближался, ослепляя блеском. Антон решительно бросился ему наперерез. Зажмурился, мгновение удара, и… Чехов услышал хрустящий звук, и одновременно почувствовал, как нечто коснулось его руки. Ни боли, ни холода металла. Всего лишь слабый щелчок. Антон приоткрыл один глаз. Рука, которой он закрылся, была на месте. Чехов пошевелил ею: с рукава рубашки посыпалась металлическая пыль. Вот всё, что осталось от грозного оружия. «Человек в футляре» всё же помог своему хозяину. Достоевский так и лежал без сознания, но он был невредим.