Предначертано

Война такое несправедливое и дурное дело, что те, которые воюют, стараются заглушить в себе голос совести. © Л.Н. Толстой

Ужин начался достаточно спокойно. Во главе стола расположился, согласно правилам, хозяин дома, справа от него Пушкин, слева — Толстой. Рядом со Львом Николаевичем устроился Есенин, а напротив него, рядом с Александром Сергеевичем — Маяковский. — Лев Николаевич, что интересного в городе творится? Что делали сегодня? — как на семейном обеде, поинтересовался Пушкин. — Да знаешь, много всего, черт на печку не вскинет, — уклончиво ответил тот. Воцарилось молчание. Каждый был погружён в собственные мысли. Даже обыкновенно энергичный Сергей угрюмо смотрел в свою тарелку и нервно дёргал ногой. Несколько раз он настолько отрывался от реальности, что стеклянными глазами, не двигаясь, смотрел на серебряные нож и вилку, после чего принимался теребить рукав рубашки (по крайней мере, ради собственного спокойствия, Александру Сергеевичу хотелось бы думать, что Сергей теребил именно рукав, а не то, что было скрыто под ним). Когда Есенин в очередной раз потянулся одной рукой к предплечью другой, Маяковский раздражённо бросил: «Товарищ Есенин, Вас не учили, что заниматься рукоблудием за столом не культурно?» Есенин вспыхнул, затем широко, лучезарно улыбнулся и предложил: «Закройте форточку, товарищ Маяковский, что-то гнильцом повеяло». — Так это от Вас, — невозмутимо парировал сидящий напротив. Есенин собирался вскочить и броситься в драку, но его удержал Толстой. Он затараторил какие-то успокаивающие речи, напомнил, что они за столом, и виновато посмотрел на Пушкина. Александр Сергеевич лишь усмехнулся. Развернувшаяся сцена не была для него чем-то из ряда вон. Напротив, сотрудники ОПВС — как бывшие, так и нынешние — временами любили украсить речь солёным словцом, перепалки бывали часто. Толстой, взявшийся разрядить атмосферу, решил перевести внимание присутствующих на дела более насущные. Он поделился некоторыми интересными новостями. — Намедни вот узнал кой-какую статистику. Уровень общемировых военных расходов приближается к рекордному, а ещё только весна, — он печально вздохнул и покачал седой головой. — И почему только люди в эти прекрасные дни не могут проникнуться любовью друг к другу и ко всему живому? Ладно, им себя-то не жаль, но ведь страдают и мирные люди. Экология опять же страдает. Оттуда, где сидел Есенин, послышалось сопение. — Да что ей, экологии! — хмуро произнёс Алексей Максимович. — Леса заново вырастут, животные расплодятся, воздух почистить можно, а почву — удобрить. Война сама по себе — это ведь не самое страшное. Солдаты потом домой возвращаются. Вот и получаем, что количество убийств после войны превышает количество смертей во время её. Но больше всего страдает, конечно, экономика. Война больно бьёт по бюджету страны. Хотя есть, конечно, специфическая группа производств, которая богатеет как раз за счёт войн. И наука быстро развивается, вспомнить хоть Холодную войну. — Раз уж речь зашла о научных достижениях. Сергей, а правда, что атомная энергетика экологически более безопасная? — Пушкин подпёр кулаком подбородок и с интересом уставился на парня. Он хотел вывести его на оживлённый разговор, ведь тема природы, насколько он понял, наиболее близка Есенину. Но вышло наоборот. Тот вдруг вскочил, опрокинув стул, и бросился к выходу из комнаты. — Прошу прощения, если мой вопрос тебя задел, — Александр Сергеевич тоже встал из-за стола. — Серёжа, ну что ты. Что случилось? — участливым тоном поинтересовался Толстой. — Ничего не случилось, всё просто замечательно! — остановившись в дверях, рявкнул Есенин. — Экология — пустяки, человек — вот у нас что самое главное! Вот единственное, о ком мы беспокоимся! А природа сама как-нибудь восстановится, зачем её беречь, природы везде много, гектаром больше, гектаром меньше — всё одно. Люди ведь только в городах живут, а город и всё, что за ним — это два никак не связанных друг с другом мира, так вы считаете. Лес им два раза в год нужен: на шашлыки съездить, да ёлку чтобы срубили. Она ведь вся в собственности у людей, она не живая, она просто статистическая единица, цифирки на бумажке! Есенин пулей вылетел из столовой. Было слышно, как он взбегает вверх по лестнице, и как хлопает дверь в его комнату. После себя он оставил звенящую напряжением тишину. Нарушил её Александр Сергеевич. Он тяжело опустился на стул и задумчиво произнёс: «Ладно, допустим. Видимо, я всё-таки его чем-то задел». — Не переживайте, Александр Сергеевич, — слишком спокойно для данной ситуации сказал Горький. — Насколько я понимаю, такое с Есениным бывает. В его очередном приступе нет Вашей вины. Лев Николаевич неслышно покинул столовую и отправился наверх, попытаться привести Есенина в чувство. Но комната оказалась заперта, и на все увещевания ответом служила тишина. — И часто с ним такое? — упавшим голосом поинтересовался Пушкин. Маяковский, в глубокой задумчивости глядящий на своё отражение на дне чайной чашки, невесело ответил: «С каждым годом всё чаще».