Предначертано

Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен… © С.А. Есенин

Утром Пушкин обнаружил, что в доме остались только он, Толстой и служанка. Толстой делил комнату с Есениным, и в данный момент сидел за столом, на котором вчера стоял ноутбук, а сегодня были веером разложены какие-то бумаги. Александр Сергеевич так и сяк пытался привлечь внимание старого друга, вывести его на разговор. Но дедушка Толстой тоже был не лыком шит: на уговоры и провокации не поддавался, его внимание было приковано к бумагам крепче, чем Прометей к скале. Однако в соревновании на терпение он бывшему коллеге всё-таки проигрывал. Кончилось тем, что он неслышно опустил на стол чёрную гелиевую ручку, резко обернулся к распластавшемуся на кровати другу и дробным говорком предложил: «Давай поступим так, ты же хочешь у меня что-то спросить? Ладно уж, спрашивай». Такая внезапная перемена настроения выбила Пушкина из равновесия. Толстой улыбался и, приподняв седые брови, сверлил его ожидающим взглядом. Старик смотрел ласково, но находиться под прямым взором его холодных голубых глаз в этот момент было почему-то неуютно. Все вопросы сразу же выветрились из кудрявой головы, и Пушкину понадобилось несколько секунд, чтобы поймать хотя бы одну из разбежавшихся мыслей. Ею оказался вопрос на тему, которая в последнее время беспокоила Александра Сергеевича, вероятно, больше всего. — Что с Сергеем? Ты вообще давно с ним знаком? Как вы познакомились?— Более чёткой формулировки, укладывающейся в одно предложение, Пушкин так быстро придумать не смог. — С Серёжкой-то?— Лев Николаевич возвёл взгляд к потолку и причмокнул губами.— Ты знаешь, нет, нет, недавно. Познакомились мы месяца два с лишком назад. Он в больнице лежал, в травме [1] из-за…— Толстой подёргал левой рукой, намекая на шрам Есенина.— Ну, не важно. В общем, его готовили к выписке, а я внучку забирал, её как раз выписывали. Она нас и познакомила. Он, видишь, на неё глаз положил, а она девка шустрая, глядь: красавчик бесхозный ну и — хвать-похвать. Решила, что любовь у них, в общем. Когда Сергун из больницы-то выписался, повадился к нам ходить в гости. Ну, ты знаешь, я хозяин гостеприимный, выгонять не стану. Я внучке идти за него замуж, конечно, строго-настрого запретил, но дружбу водить — это пожалуйста. Парень он хороший. Пьёт только много, и когда пьян дурной совсем. Он замолчал, мечтательно глядя за окно, а потом уставился на Пушкина в ожидании следующего вопроса. Тот, вроде бы решив один из беспокоящих его вопросов, перешёл к следующему, не менее важному. — Помнишь, я просил связаться с моими ребятами из ОПВС?— Толстой чуть прикрыл глаза в подтверждение. — Так вот, что там? — Скоро, скоро, — заверил старик. — Скоро только кошки родятся [2] … — безнадёжно вздохнул Пушкин. — Слушай, Саш. Сбегай вниз к Марии Евграфовне, служанке, попроси её приготовить чаю. Я бы сам сходил, но мне уже за семьдесят, я не такой проворный, как ты. Сбегаешь? — Без проблем, конечно, но ты не прибедняйся: попроворнее меня будешь. И только когда на подходе к лестнице Пушкин услышал, как щёлкнул замок двери комнаты его друга, он понял, что его провели. Он не знал, смеяться или разочаровываться, а если последнее, то в ком: в себе или в товарище? Когда чай был готов, домработница, а вслед за нею и Пушкин (не особенно, впрочем, надеющийся попасть обратно в комнату) поднялись на второй этаж. Толстой из-за запертой двери сердечно поблагодарил и девушку и своего приятеля, но, сославшись на невероятную занятость, попросил оставить чай внизу с обещанием, что вскоре непременно освободится, спустится в столовую и выпьет его. Мария Евграфовна была не особенно разговорчива, Пушкиным не слишком интересовалась, так что завести содержательный диалог не получилось. А ходить за ней утёнком по всему особняку и мешать работать было бы глупо. Так что Пушкину ничего не оставалось, как только засесть в библиотеке, ожидая возвращения кого-нибудь из обитателей дома. Это случилось в районе шести часов вечера. Было довольно тихо. Небо зарумянилось, Солнце понемногу готовилось ко сну. Идиллию нарушили чьи-то гнусные ругательства, доносящиеся издалека, проникающие в полураскрытые окна. Голоса медленно приближались. И вот дверь в особняк чуть не пинком открылась. Пушкин уже догадывался, кто может оказаться нарушителем спокойствия, но не предполагал реального развития событий. Брыкающегося и орущего во всю глотку приличные и не очень (в основном, не очень) проклятия Сергея Есенина можно сказать за шиворот втащил Маяковский. Владимир был на пару десятков сантиметров выше королевича, и разница в весовых категориях вполне позволяла первому, пусть и не без определённых усилий, тащить второго, не опасаясь быть избитым. — Что происходит? — деликатно поинтересовался Александр Сергеевич. — Я толком в’пить не успел, ко’да нарисовался этот бе-ездарь и куда-то меня п’тащил! — пожаловался уже начавший успокаиваться Сергей. Его язык заплетался, но не до такой степени, чтобы нельзя было разобрать слов; речь оставалась связной. Маяковский брезгливо вымыл руки с помощью антисептика, который всё время носил в кармане, с отвращением посмотрел в большое зеркало, стоявшее у стены, на свою помятую одежду, и только после этого объяснил. — Он квасил в баре. После этого опять начал бы буянить, драться или брякнул бы чего-нибудь по пьяни. Его бы арестовала полиция, а это повлекло бы крайне неприятные последствия. Повезло, что я шёл мимо и увидел этого идиота. Вытащил его из бара и доставил сюда. В целости и сохранности, что тоже стоило огромных усилий, особенно моральных. Ведь просили же просохнуть хотя бы на несколько дней! Алкаш… — Пр-редпочитаю, алконафт! — отрывисто заявил Есенин и упёр руки в бока. — Да хоть буханка, мне всё равно! — огрызнулся в ответ Владимир. Сергей, пошатываясь, подскочил к Маяковскому с намерением, судя по всему, ударить. Маяковский на удивление ловко увернулся и сквозь зубы произнёс: — И не трогайте меня своими грязными лапами! — Он’ не грязные! Вот, п’смотри, — Сергей, растопырив пальцы, повертел руками перед оппонентом. Тот поморщился и отступил ещё на несколько шагов. — Но ‘сли Вы желаете… — Он низко поклонился. Вышло неизящно. — Приму душ, и после этого начищу Ва-ам Ва-аше рыло. Есенин повернулся и поплёлся вверх по лестнице. Примерно на середине его ждал будто возникший из воздуха Толстой, подхватил под руку, и они вместе направились в сторону душевой. Зрелище не могло не вызвать у Пушкина тревоги, хоть со стороны и выглядело до известной степени забавно. Маяковский цыкнул и, не желая идти на второй этаж, где находилась выделенная ему спальня, направился в гостиную. Пушкин последовал за ним. Некоторое время они хранили молчание. Когда же Александр Сергеевич открыл рот, чтобы что-то сказать, его загодя прервал Маяковский: «Вы извините, но у меня нет совершенно никакого настроения беседовать и уж тем более рассказывать Вам о моих сегодняшних приключениях. Если хотите с кем-нибудь поговорить, обращайтесь к Есенину. У него сейчас пройдёт стадия злости и начнётся лирическая. Вот тогда он Вам расскажет всё, что хотите и не хотите». Дважды говорить не пришлось. Александр Сергеевич, видя, что человек не хочет, чтобы к нему сейчас лезли, оставил его в покое и удалился в библиотеку. В отличие от Владимира, долго наслаждаться одиночеством ему не пришлось. Появился Толстой с закатанными до локтей рукавами местами мокрой одежды и кротко попросил его «немного присмотреть за Серёжей, а то мало ли что он в таком состоянии может сделать». Сам Лев Николаевич направился в молельню в мансарде. Пушкин подошёл к двери, ведущей в комнату Есенина и Толстого, и прислушался. Ни звука. Тогда он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Возле шкафа была аккуратно сложена одежда, в которой Есенина вернули домой. Её хозяин также присутствовал в комнате. Он неподвижно лежал на своей кровати, свесив мокрую голову с деревянной спинки, и бессмысленно смотрел потухшими глазами то ли в стену, то ли в потолок. Он был одет в какие-то спортивные штаны и белую футболку с эмблемой Видфеста [3], разрисованную разными фломастерами. Его права рука была вытянула вдоль туловища, а левая свешивалась через край кровати, открывая вид на распаренный после душа воспалённый шрам. Убедившись, что опасности нет, Пушкин вошёл, осторожно прикрыв за собой дверь. Есенин даже не шевельнулся. Александр Сергеевич присел на стоящий рядом стул и устремил взгляд в окно. Он не хотел выводить пьяного из прострации, не собирался пользоваться его состоянием для удовлетворения собственного любопытства. Но и избежать этого не удалось. — Знаешь, я… н’ самом деле ненавижу то место, где родился — российскую глубинку, — голос звучал тихо, проникновенно. Пушкин попытался уговорить Сергея не разбалтывать нечто столь личное кому попало, но тот его проигнорировал. И продолжал говорить. — Тебе капают на м’зги все, кому не лень. Не хочешь слушать? А выбора не-е-ет. У меня в родном селе только продуктовые магазины. И что остается? А ничего. Ты видел п’дростков с глубинок? — Есенин с трудом приподнялся, потирая затёкшую шею, и опёрся на высокую спинку кровати. Но сразу же «сполз» с неё, перейдя из сидячего в какое-то полу-лежачее положение. — Да они ж пр’ктически все п’головно быдло. И стар, и мал, все. Это к’пящий котёл с пр’ступностью разной организации. Бывают т’кие вещи, какие даже строгий дядя из полиции расхлебать не сможет. В больших городах народ более толей…торя… то-ле-рантный, во! И образованный. Вот только чёрствые они все какие-то. Бессердечные, всё критикуют и ничего не терпят, сор из избы выносят. Он широко улыбнулся и тихо, горько засмеялся. Бессознательно обхватил левой рукой запястье правой и принялся медленно шоркать руками, будто моя их с мылом. Он бормотал что-то, но разобрать слов было нельзя. Вдруг он поднял голову и устремил взгляд сквозь слушателя. Его стеклянные глаза, до этого момента мутно-голубые, с каждой секундой становились всё темнее. — В д’тстве я думал, что сильный. Что ‘сё могу. Я ‘сегда считал п’добные вещи пр’явлением слабости. ‘сегда думал, что никогда не опущусь до такого. Думал. Вот до эт’го момента, — его внимание снова начало рассеиваться, взгляд бродил по комнате. Он тяжело дышал и улыбался, каждая нота его приглушённого голоса была пропитана ядом. Сергей большим пальцем левой руки принялся водить по едва заметной белой полосе на правом запястье. — Мне было семнадцать. Я не вынес того, что пр’ меня болтали пустые языки, и... вот. Я думал, что моя жизнь кончена. А тогда ещё, ты помнишь, была мода на всю эту дичь. И поэтому, я взял кухонный нож и «раз!». А п’том испугался... Перед глазами была какая-то пелена… Сходил за бинтом, ‘сё аккуратно прикрыл. Кровь долго текла и текла... Было бо-ольно, страшно, тянуло блевать… Но всё прошло. И никто ничего-ничего не узнал. К’нечно, виноват я сам, что поддался лживому ничтожеству, но виноваты и они со своим враньём, — чем больше негодования было в голосе, тем более синели глаза Есенина. — Значит, это был селфхарм [4]?— приглушённым голосом спросил невольный слушатель. Есенин засмеялся, покачал головой и прошептал: «Неееет. Я не мазохист, я не получаю никакого кайфа, драйва или ещё бог знает чего от того, что причиняю с’бе боль. Наоборот, это очень-очень неприятно, противно… И оттого, что я пр’делываю в себе лишние дыры, мне не становится н’ лучше, н’ легче. Поэтому каждый очередной раз я давал себе честное слово, что чёрта с два сделаю это снова. Никакой это н’фиг не селфхарм, нет. Хотя и похоже. Особенно здесь», — Сергей продемонстрировал запястье правой руки и, когда Александр Сергеевич рефлекторно отклонился, снова засмеялся. — У меня не было дома интернета, вот в такой глуши я жил! И не знал, что резать надо вдоль и что лучше брать специальные тонкие лезвия ‘з бритвы. А когда интернет появился… всё равно не сразу узнал, вот такой был наивный. Поэтому здесь я тоже поперёк резанул, — он провёл пальцем по второму шраму на правой руке. — Но уже глубже, осколком стекла. Я н’ знаю, но, наверное, это как раз была вена, то, что я видел в разрезе, — он сердито цыкнул.— Не вышло. Знаешь, в наше время каждый второй умеет жгуты накладывать, да раны зажимать. Хотел избавиться от проблем, едрить твою, а в итоге попал в больницу… В травму, в психо и сомо [5]… — выговорить слово целиком Есенину не позволял заплетавшийся язык. Туда кладут тех, кто причинил себя увечья: резался, травился, вешался, прыгал в окно или под поезд... Знаете, кто там обычно лежит? — Сергей помолчал, словно ожидая ответа, хотя вопрос был риторическим. — Потерянные подростки, забытые миром пенсионеры, отчаявшиеся зэки и граждане “по ошибке”. — Есенин вновь устремил взгляд сквозь слушателя. Свою бессвязную речь он сопровождал неопределёнными жестами дрожащей руки. — Психические проблемы — такие же болезни, как гастрит или астма. Они лечатся, есть специальные врачи, проверенные методы, клинические исследования, — эти два слова дались говорящему особенно нелегко. — И нормальные больницы. Но есть вот одна загвоздочка. Всем плевать. Депрессия — плохое настроение или лень. Селфхарм — требуешь внимания. СДВГ [6] — баловень. У этого есть очень смешная причина: романтика, ― прошептал королевич. ― Романтика псих’ расстройств. Когда каждый первый подросток с бутылкой вина в руке заявляет, что у него депрессия, как в том сериале или той песне, общество перестаёт воспринимать их слова всерьёз. Как мальчика, который кричал «волки». Именно из-за такого вот отношения эти ребята с реальными проблемами начинают чувствовать вину за своё состояние, которое они не могут изменить, и становится только хуже. Ну, раз такие пироги, мол, шуруй к психологу или псих-терапевту. Но ещё есть такая проблема: они нас не слышат. И их можно понять: им страшно, они ведь тоже люди, у них тоже есть слабости. Они боятся, когда суицидники обращаются к ним... И мы сами ничуть не помогаем ситуации, потому что мы сами боимся их. Нельзя вот так просто взять и впустить в свою душу чужого человека: а вдруг он в неё плюнет, вдруг он причинит мне боль? Я сам буду виноват. Рассказать близким? Хорошо, если так. Но часто эти самые близкие не видят проблемы. Для них если человек улыбается, а не ходит круглыми сутками, как в воду опущенный, то с ним всё нормально. «Улыбайся!» — говорят они. Интересно, если я буду улыбаться, это сделает меня счастливее? — Есенин слабо улыбнулся, издал смешок, а затем в его глазах отразилась абсолютная растерянность. — Они не понимают… Тут особенно плохо селфхармщикам. Им говорят: «Это попытка выпилиться?!» Нет. «А, ну, слава богу, тогда всё хорошо». Вот так и получается, что всем плевать. А ведь знаешь, что самое смешное? Больным тоже плевать. И мне плевать. Мне давали какие-то таблетки. От них я становился совсем вялым. И до них реальность не отражал, мне было всё равно, кто и что со мной делает. Они думали, что я почувствую себя лучше, но ничерта подобного. Я их с этими таблетками знаешь на чём вертел? Потом прошло много времени. Меня опять начали пичкать. Им, видишь ли, не нравилось, что я пью. Этому вон, который внизу сидит, — Есенин босой ногой несколько раз топнул. — Тоже не нравится, вот привязались. Я всегда ненавидел лодырей, — он перескакивал с темы на тему, каждый раз заставляя слушателя удивляться такому повороту. — Когда все работают в огороде, в поле, работают со скотом. А эти там сидят на завалинке и ни шиша не делают. Как меня это бесило! А недавно я понял, что сам стал таким же. Я сижу перед монитором по пятнадцать часов в сутки и живу припеваючи. Я не говорю, что быть блогером легко, нет, это труд, это капец какой тяжёлый труд. Но суть-то не в этом. Я стал тем, кого ненавидел. Я настолько жалкий, что буквально живя в своё удовольствие ещё и недоволен этим! Я ненавижу себя. Но и сделать ничего не могу. Мне не нравится, кем я стал. Но с этой высоты я стал ненавидеть и того, кем был раньше. Я не могу пошевелиться. Не могу ни вперёд, ни назад. Это тупик. Это война с собой, а в этой войне ты всегда, всегда проигрываешь. Они говорят: «Алкоголь - это не решение! Это путь для трусов!» Ха-ха, я бы посмотрел, как вы будете решать свои проблемы молоком [7]. — Сергей принялся теребить шрам на левой руке. — Я поправлялся и срывался. Завязывал и срывался. Завязывал и опять срывался. И в итоге я понял, что буду принимать лекарства вечно. — Он покачал головой. В его глазах будто бы появились слёзы. — Я не хотел, чтобы меня спасали. Не снова. Но все эти одарённые врачи в больницах, дьявол их побери… Я не хотел, чтобы меня спасли. Они не могли вылечить меня полностью. Остался шрам. Болит… Ничего, шрамы ведь украшают мужчину, ага? Когда он ногтем провёл по длинной красной полосе, Александр Сергеевич подошёл к нему, взял за правую руку и твёрдо сказал: «Остановись. Лучше не надо». Есенин посмотрел на него. Впервые за разговор глаза королевича стали привычного небесно-голубого цвета, в них появилась осмысленность. — Что? — словно выдернутый из собственной реальности в объективную, переспросил он. Затем опустил взгляд на руки, и сразу догадался, в чём дело.— А, всё, понял. Пардон. Он высвободился, резво подскочил к одежному шкафу, распахнул его, выудил оттуда рубашку в жёлто-голубую клетку и спрятал руки в рукавах. На дверце висело зеркало. Есенин, как капризная девочка, покрутился перед ним, оценивая прикид, а затем с широкой добродушной улыбкой, раскинув руки, продемонстрировал кумиру. От мрачности не осталось и следа. Вне всяких сомнений, Есенин теперь вёл себя, как обычно. Александр Сергеевич хмуро и задумчиво смотрел на королевича. Он понимал, что Есенин ни в чём не виноват, даже испытывал жалость. Но жалость эта была совершенно искусственной. В глубине души Пушкин просто не понимал, как можно так взять и махнуть рукой на свою жизнь, которая тебя не устраивает, продолжать барахтаться в луже своих проблем. Он знал, что такое состояние Сергея, скорее всего, вина болезни. И всё равно был раздражён. Потому что мог принять практически любое несовершенство в человеке, любое, кроме отчаяния. [1] Травматологическое отделение. [2] Цитата из романа И.Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев». [3] «Видфест» — всероссийский национальный фестиваль видеоблогеров. Проводится с 2015 года в Москве и Санкт-Петербурге. [4] Селфхарм – от англ. самоповреждение, форма аутоагрессии. [5] Психосоматическое и травматологическое отделения психиатрической лечебницы. Образовано от «психо» (душа) и «сомо» (тело). [6] Синдром дефицита внимания и гиперактивности. [7] Время от времени Есенин неточно цитирует российского стенд-ап комика Данилу Поперечного.